Четвертая жизнь Великой Княжны Марьи

***

Умирать было не страшно. Умирать всегда не страшно. Особенно когда это происходит не в первый раз. Хотя если припомнить, первый раз тоже не принес ей страха. Страх приносила сама жизнь. А ее у Марьи было чересчур много. Оттого особенно хорошо ей запомнились строчки Есенина. "В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей." Может быть, из-за этого больше всего на свете, Марья возненавидела именно свою вторую жизнь. Оказаться там, где мир встал вверх дном, абсолютно не на своем месте, было чудовищно. Кругом воспевали революцию, коммунизм и партию, каждым словом и лозунгом разбивая ее сердце. Еще противнее было оттого, что эти чертовые изверги убили ее кровь. В ее юности, ею было мало изведано о восстании декабристов, но отчего-то ей казалось, что даже они не были столь жестоки, или по крайней мере не все из них. А те, кто пришел к власти теперь были монстрами. Она не могла понять, как великая и родимая земля могла до такого докатиться. Ведь не было в этом даже чуждой ранее идеи республики иль демократии, это просто было каким-то ужаснейшим кошмаром и бредом. Рушили церкви, памятники, дворцы... Это было каким-то адом на Земле. И был ли после этого всего счастлив народ? Было ли достигнуто то самое искренне желаемое народовластие? Нет! Весь абсурд настиг ее в расстрелах крестьян и желающей свобод интеллигенции. Вслед за царем пришла не анархия или свобода, вслед за царем пришел тот самый "тиран", которым когда-то враги кликали в своих опусах ее отца. И на этом жизнь посчитала нужным добить ее тем, что поставила на место опальной поэтессы, воспевающей прежнюю Русь. Несколько ужасных лет страха, преследований и подталкивания в сторону советских лозунгов, и она была готова броситься под поезд, словно героиня нежеланного в новой реальности Толстого. К счастью, на грех идти не пришлось и ей в голову прилетел какой-то кирпич в пьяной драке возле кабака. Верно, она была баловницей судьбы... К сожалению, недолгой была ее радость, потому что она снова открыла глаза посреди небоскребов Москвы-сити. Идея ступить под поток из бесконечной очереди современных машин посетила ее сразу. К сожалению, машины стояли в пробке и никак задавить ее не могли. Пришлось заново свыкаться с новой жизнью и личностью. Слава богу, здесь всем до нее было побоку. Меланхолично пролистывая упоминания ее отца, Пушкина, декабристов, Ленина и прочих личностей на страницах одних и тех же книг, она впала в состояние апатичного овоща, модное среди местной молодежи. Телефон, доставка, сон. Единственная последовательность, в которой еще остался какой-то смысл. Она игнорировала политику. Твердя как мантру, подкинутую соседкой по снимаемой квартире фразу: "Я аполитична". Аполитична... ну-ну, конечно. Великая княжна и репрессированная поэтесса в прежних жизнях... Но ни за что не хотелось ей снова влезать в местные разборки. А они очевидно все еще были. История циклична, ничего не попишешь... Было ли это лучшее будущее? Задумываться об этом ей отнюдь не хотелось, слишком велик был шанс прийти к неутешительному выводу. Собственно говоря, если бы человечество погибло в течение нескольких десятилетий, она бы не слишком удивилась. Но и до этого она не дожила. Ее сбил некто на электрическом самокате. Почти как она хотела... Не поезд и машина, но да ладно... Ожидая, в какой новый год закинет ее эта странная машина времени, Марья с надеждой думала о том, что возможно, наконец, дальше временная шкала заканчивается, и закидывать ее некуда. Но, разумеется, надежды всегда оправдываются самым дурацким образом. Пуховая перина мягко обволакивало ее тело, словно она попала в долгожданный рай. Затрепетали нежные реснички, смялся краешек шелковой сорочки и перед глазами замелькали дивные огоньки. "То ангельский свет божий!" - подумала Марья и в ожидании чуда пошире растопырила глаза. Хрустальная люстра в узорчатых хрусталиках, словно потешаясь, сверкнула ей еще раз бликами проснувшегося в окне солнца. Вряд ли в раю имелись люстры на потолках... Марья зажмурилась, перебирая про себя все сквернословия, что назывались в двадцать первом веке матом, и резко подскочила на кровати от стука в дверь. - Ваше Высочество, не смею беспокоить ваш сон, но вы обыденно в это время уже принимались за завтрак... - в двери застыла камеристка Аннушка. И Марья недоуменно улыбнулась. Ущипнула себя за щеку. Еще более недоуменно улыбнулась. И вдруг ураганом вскочила с кровати, налетая на бедную испуганную Аннушку с объятьями. - Год!? - Я не совсем понимаю, Ваше Высочество... - испуганно залепетала горничная. - Какой сейчас год?!!! - Декабрь 1833 года... - Двадцать третье декабря, Ваше Высочество, три дня до Рождества... Не уж то, вам приснился дурной сон, приведший вас в столь сильное замешательство... Быть может, будет верным делом позвать медиков, Ваше Высочество? Вернитесь же в постель, я голову на отсечение кладу, но беспокойство за ваше здоровье съедает меня. - Я в порядке, милая Аннушка! Никаких отсечений голов! Давайте же завтракать! - счастливо объявила Марья и расхохоталась нервным порывистым хохотом, еще сильнее пугая бедную камеристку. - Я подам завтрак сейчас же, Ваше Высочество, - глубоко поклонилась напуганная непонятным ей поведением девушка и убежала за тележкой с подносами завтрака. В дни под Рождество, детям царской семьи часто было разрешено отдыхать до позднего часа в постелях и завтракать так и не вылезая из под теплых одеялах. Истинное наслаждение баловством и потворством своего положения. Но как же сладко было снова ощутить это! Икра, паштеты, фрукты и ягоды, пирожные и свежая выпечка, яйца, каша в меду, горячий шоколад и все это на кружевных салфеточках и в идеальном сервизе. После пережитых опытов голода, собственной стряпни и фастфудной доставки... было ощущение, что ее откармливали как целый огромный прайд голодных львов. - Аннушка, угощайся со мной, - безапелляционно заявила она, хлопая место рядом с собой на кровати. Аннушка смерила ее взглядом, каким глядят на ожившего мертвеца, что было недалеко от истины, и кротким обреченным шагом присела на самый краешек, видимо уже обрекая себя в мыслях на повешенье. - Бери-бери, - Марья протянула застывшей на ее кровати мумии щедро измазанную икрой булочку, усиленно вкладывая в чужие дрожащие пальцы. - Попробуй! Вкусно же?! - и легкомысленно хлопнула камеристку по плечу. - Д-д-д-ддддаа... - дрожащим голосом, попадая зубами на зубы, ответила Аннушка, запихнула в губы несчастный бутерброд и за долю секунды вдруг растворилась из комнаты, удирая прочь так, словно от этого зависела не только ее жизнь, но и посмертие. Марья, оставшаяся в одиночестве, недоуменно пожала плечами и продолжила довольно объедаться любимыми яствами. Вытерла губы салфеточкой, чинно поднялась с кровати, потянулась и отправилась вершить Великие дела.