Грязь

Воздух в раздевалке Юэй стоял тяжелый, спертый. Пахло старым потом, дешевым дезодорантом и той особенной, въедливой вонью резины от спортивных ковриков, которую не выветрить никогда. Мидория Изуку сидел на скамейке, прижимая колени к груди, и слушал, как за тонкой перегородкой шумит вода. Каччан был там. Мылся. Изуку знал это не потому, что видел, а потому, что чувствовал каждой клеткой своего избитого тела. Тот же ритм шагов, то же резкое движение, когда Каччан задирает голову, чтобы смыть шампунь с волос. За столько лет, проведенных рядом с ним, Изуку изучил все его повадки лучше, чем расписание уроков. Сегодняшняя тренировка была адской. Они отрабатывали командное взаимодействие, и, как назло, их с Бакуго поставили в пару. Изуку до сих пор чувствовал вибрацию в челюсти от того «случайного» удара локтем, которым Каччан «помог» ему уклониться от атаки голографического злодея. Зудит скула, саднит разбитая губа, и он зализывает эту ранку языком, чувствуя соленый привкус крови. Глупо. Глупо улыбаться от этого. Но внутри, под ребрами, там, где живет глупая, детская, неизлечимая болезнь, разливается тепло. Он его коснулся. Пусть грубо, пусть с ненавистью в глазах, но Каччан был рядом целый час. Слышал его дыхание. Пересекал траекторию его движения. Вода перестала шуметь. Изуку вздрогнул и сжался, словно нашкодивший щенок, которого вот-вот ткнут носом в лужу. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и в помещение ворвался клуб пара, а следом — Бакуго. Он был голый по пояс, на бедрах — низко сидящее полотенце, мокрые волосы падали на глаза, но даже сквозь эту мокрую завесу Изуку видел этот взгляд. Красный. Злой. Уставший. Взгляд, которым смотрят на заразу. — Че вылупился, Деку? — голос прорезал тишину, как ржавый гвоздь по стеклу. — Подглядываешь? — Н-нет, Каччан! Я просто… ждал, пока освободится душ. — Ждал он, — Бакуго фыркнул и швырнул свою грязную форму в угол, даже не глядя. — Тряпка. Вечно мнёшься, как будто ссышь лишний раз вздохнуть. Он прошел мимо, задев плечом, и от этого толчка Изуку мотнуло в сторону. От Каччана пахло его гелем для душа — мятным, резким, — и этим его фирменным запахом озона и нитроглицерина, который не смывала никакая вода. — Прости. — Завали. Бакуго натягивал штаны, резко, зло, словно они были его личными врагами. Изуку смотрел на его спину, на выступающие лопатки, на играющие под кожей мышцы. Хотелось коснуться. Просто прижать ладонь туда, между лопаток, где, наверное, бьется его сердце. Успокоить? Или, может, сделать больно в ответ, чтобы он, наконец, заметил? Чтобы перестал видеть в нем пустое место. — Чего застыл? — не оборачиваясь, рявкнул Бакуго. — Вали уже, пока я не озверел окончательно. Изуку послушно поднялся, прижимая к груди сумку, как щит. Он сделал шаг к душевой, но замер у двери. — Каччан… Ты сегодня был хорош. На тренировке. Твой новый прием с вращением… — Засунь свои комплименты себе в жопу, Деку. — Бакуго наконец повернулся, и в его глазах горело что-то, от чего у Изуку перехватило дыхание. Не просто злость, что-то темное, голодное, испуганное. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепой? — Что? — голос Изуку дрогнул. — Как ты смотришь на меня. — Бакуго шагнул к нему, сжимая кулаки, с которых еще капала вода. — Как сучка голодная. Это мерзко, Деку. Ты понимаешь, как это мерзко? Изуку показалось, что пол ушел из-под ног. Кровь прилила к лицу, застучала в висках. Разоблачение. Оно пришло не тихо и печально, как он иногда представлял в своих дурацких мечтах, а грубо, пошло, вонюче, как этот раздевалочный пот. — Я… я не… — Не ври! — рявкнул Бакуго так, что эхо заметалось по кафельным стенам. — У тебя на лбу написано. Хочешь, чтобы я трахнул тебя, Деку? Хочешь, чтобы этот кулак оказался у тебя в глотке? — Он сжал пальцы так, что они хрустнули. — Ты для меня — грязь под ногтями. Отброс. А думаешь о таком. Ты не больной? В тебе совсем совести нет? Каждое слово было ударом. Не кулаком, но больнее. Изуку стоял, вжав голову в плечи, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, и ненавидя себя за эту слабость. Бакуго смотрел на него, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, в глазах плескалось такое отвращение, что Изуку захотелось провалиться сквозь пол. А потом что-то изменилось. Взгляд Бакуго дрогнул. Он посмотрел на мокрую дорожку на щеке Изуку, на его дрожащие губы, и в красных глазах мелькнуло что-то, чему там быть не положено. Замешательство. И страх. Другой страх, не тот, что бывает в бою. — Чё ревешь? — спросил он тихо, почти растерянно. — Я тебя не трогал даже. Изуку шмыгнул носом и вытер лицо рукавом. — Извини. Я пойду. Он нырнул в душевую и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной, пока Бакуго там, снаружи, не сдвинулся с места. Изуку слышал его дыхание через тонкую фанеру. Слышал, как он стоит и не уходит. Стоит целую минуту. Две. А потом Бакуго выругался матом — сочно, зло, отчаянно — и грохнул кулаком по стене так, что, наверное, штукатурка посыпалась. И ушел. Изуку сполз по двери на холодный кафельный пол, включил воду и дал ей течь, заглушая всхлипы. От Каччана пахло мятой, а во рту у Изуку был привкус крови. И это было самое лучшее, что случилось с ним за последние месяцы. Потому что Каччан заметил. Потому что Каччан остался. После того случая в раздевалке Бакуго словно взбесился. Нет, он всегда был бешеным, но теперь его ярость обрела фокус. На полигоне Каччан атаковал Деку так, будто они были врагами на войне. Взрывы гремели у самого лица, прожигая воздух, ослепляя, оглушая. Изуку уворачивался, блокировал, использовал плохо контролируемую причуду, чтобы уйти из-под удара, но Бакуго был быстрее. Он был везде. — Беги, Деку! — орал он, и в голосе звучало нечто среднее между смехом и рыданием. — Беги, пока я не стер тебя в порошок! Айзава-сенсей только хмурился, но не вмешивался. Спарринг есть спарринг. У Киришимы глаза на лоб лезли, Урарака кусала губы до крови. А Изуку терпел. Он принимал эти удары, потому что чувствовал: за ними что-то стоит. Каччан не просто злится на него. Каччан злится на себя. Вечером, когда Изуку, еле волоча ноги, поднимался в свою комнату в общежитии, на лестнице его перехватили. Рука Бакуго вцепилась ему в воротник школьной формы и с силой швырнула к стене. Удар был такой, что из легких выбило воздух. — Каччан, что… — Заткнись. Бакуго нависал над ним, прожигая взглядом. Они были близко. Слишком близко. Изуку чувствовал жар его тела, его запах — порох, пот и сладковатая вонь нитроглицерина. Глаза Каччана горели бешенством, но в них, в самой глубине, плескалась такая же липкая, темная паника, как у Изуку внутри. — Ты специально, да? — прошипел Бакуго, вжимая его в стену предплечьем. — Ты специально лезешь под руку? Дразнишь меня своей слабостью, своей… своей гребаной преданностью? — Я не понимаю, о чем ты, — прошептал Изуку, глядя в эти красные глаза. Хотелось отвести взгляд, но он не мог. Как мотылек на пламя. — Не понимает он! — Бакуго дернулся, будто его ударило током. — Ты думаешь, я не чувствую? Как ты на меня смотришь, как дышишь, когда я рядом? Ты думаешь, я идиот? Он резко отпустил воротник и отшатнулся, будто обжегся. Вместо этого он ударил кулаком по стене рядом с головой Идзуку. Грохот взрыва заложил уши, по щеке полоснуло болью — мелкие осколки штукатурки. Пахло горелым. — Это неправильно, — глухо сказал Бакуго, глядя на свою руку. На ободранных костяшках медленно набухала кровь. — Ты пацан. Я пацан. Это для больных уродов, для слабаков, у которых нет яиц. А у меня есть. У меня их до хрена. И ты… Ты… — Он запнулся, сглатывая комок в горле. — Ты портишь мне голову. Ты лезешь туда, куда не звали. Своими глазами, своей улыбкой придурошной. Ты как зараза. Как сорняк. Изуку молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Боль от ожога на щеке была ерундой по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Каччан признался. Не в любви, нет. В страхе. В смятении. И это было ценнее всего. — Я не просил, — тихо сказал Изуку. — Я не просил чувствовать это. Но я ничего не могу поделать. Ты для меня… ты всегда был всем. С самого детства. Ты сильный, красивый, яркий. Ты горишь. А я… я просто хочу быть рядом с этим огнем. Даже если обжигаюсь. Бакуго смотрел на него так, будто Изуку говорил на древнекитайском. В его голове эти слова не укладывались. Любовь без выгоды. Обожание без надежды. Желание быть битым — только чтобы видеть. — Ты больной, — выдохнул он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Тебя лечить надо. — Может быть, — согласился Изуку. Он отлепился от стены и сделал шаг к Бакуго. Один шаг. Второй. Бакуго замер, глядя на него, как кролик на удава. — Но это не меняет того, что я чувствую. — Не подходи, — предупредил Бакуго, и голос его дрогнул. — Я взорву тебя. — Взрывай, — просто сказал Изуку и положил ладонь на грудь Бакуго, туда, где под тонкой тканью майки бешено колотилось сердце. Это было как короткое замыкание. Бакуго дернулся всем телом, по коже побежали мелкие искры, ладонь Изуку обожгло, но он не убрал руку. Он чувствовал, как под пальцами бьется чужой пульс. Часто. Панически. — Убери, — прохрипел Бакуго, но рука не слушалась. Вместо этого он сам сделал то, чего не планировал. Рванулся вперед, вцепился свободной рукой в волосы Изуку, оттягивая голову назад, и впился в его рот поцелуем. Это не было нежностью. Это было нападение. Злое, отчаянное, болезненное. Бакуго кусал его губу, снова пуская кровь, дышал рвано, со свистом, и прижимал Изуку к себе так, словно хотел раздавить. А Изуку таял. Он отвечал, цепляясь за широкие плечи, мыча от боли и удовольствия, прижимаясь всем телом. Когда Бакуго оторвался от него, они оба тяжело дышали. Глаза Каччана были дикими, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. — Видишь? — выплюнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони, будто испачкался в грязи. — Видишь, что ты со мной делаешь? Превращаешь в такого же больного урода. — Ты не урод, — прошептал Изуку, чувствуя вкус их общей крови на языке. — Ты просто… запутался. — Заткнись! — рявкнул Бакуго, отшвыривая его. — Не смей меня жалеть. Не смей анализировать меня, как свои гребаные заметки в этом долбаном блокноте. Я не задачка для тебя, Деку. Он развернулся и пошел прочь, вниз по лестнице, но на полпути остановился, не оборачиваясь. Стоял так долгую минуту. Плечи его ходили ходуном. — Каччан? — позвал Изуку тихо. — Вали в свою комнату, — донеслось глухо. — И чтоб я тебя сегодня не видел. И завтра. И вообще никогда. — Ты не это хочешь сказать. Бакуго резко обернулся. Глаза его блестели. Слезы? Нет, не может быть. Просто пот. Или свет так падает. — Откуда тебе знать, что я хочу сказать, придурок? — голос сорвался на хрип. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь. — Знаю, — твердо сказал Изуку. — Ты боишься. Не меня, не того, что обо мне подумают. Ты боишься, что это делает тебя слабым. Что чувства — это слабость. Но это не так, Каччан. Чувствовать — это не слабость. Это сила. Бакуго замер. Слова Изуку попали точно в цель, вскрывая тот гнойник, который он носил в себе годами. С детства ему внушали: победитель тот, кто сильнее, кто злее, кто не плачет и не привязывается. Любовь — для сопливых девчонок. Для таких, как Деку. А он — Кацуки Бакуго. Он — сильный. Но почему тогда внутри все переворачивается, когда этот придурок смотрит на него своими большими глазами? Почему хочется не убить его, а зарыться лицом в эти дурацкие кудри и выть от того, как это хорошо и как это неправильно? — Пошел ты, — выдохнул Бакуго, но прозвучало это жалко. Он ушел. А Изуку так и остался стоять на лестнице, прижимая пальцы к разбитой губе, и чувствуя, как в груди разливается что-то теплое и огромное. Каччан его поцеловал. В злости, в истерике, но поцеловал. Это был первый шаг. Неделя прошла как в аду. Бакуго избегал Изуку с упорством, достойным лучшего применения. Если они оказывались в одном помещении, Каччан делал вид, что его не существует. На обедах садился с другой стороны стола, на тренировках отворачивался, на лекциях буравил взглядом доску так, что, казалось, она сейчас задымится. Изуку терпел. Он знал эту тактику. Бакуго не умел проигрывать и не умел принимать то, что не вписывалось в его картину мира. Ему нужно было время, чтобы переварить. Время нашлось не у него, а у них обоих.Изуку сидел в гостиной с книгой, делая вид, что читает, хотя перед глазами плыли строчки. Он ждал. Сам не зная чего. Шаги на лестнице он услышал за милю. Тяжелые, злые. Бакуго спустился вниз в спортивных штанах и растянутой майке, с влажными после душа волосами. Увидел Изуку и замер на нижней ступеньке, как вкопанный. — Ты чего тут сидишь? — спросил он, игнорируя тот факт, что последнюю неделю делал вид, что они не знакомы. — Книгу читаю, — спокойно ответил Изуку, не поднимая глаз. — Врешь. Изуку поднял голову и посмотрел прямо на него. Взгляд был спокойный, теплый, понимающий. Этот взгляд бесил Бакуго больше всего. Деку не злился, не обижался, не требовал объяснений. Он просто ждал. Как пес, который знает, что хозяин вернется. — Иди сюда, — вдруг сказал Бакуго. Голос сел, прозвучал хрипло. — Идем. Он развернулся и пошел наверх, даже не обернувшись, проверить, идет ли Изуку. А Изуку пошел. Потому что не пойти за Каччаном было выше его сил. Комната Бакуго была именно такой, как он и ожидал: спартанский порядок, гантели в углу, плакаты с героями на стенах и легкий запах пота и пороха, въевшийся в обои. Бакуго закрыл дверь на щеколду и прислонился к ней спиной, глядя на Изуку исподлобья. — Раздевайся. У Изуку перехватило дыхание. — Что? — Ты слышал. Раздевайся. Хочешь этого? Ты же этого хотел, да? — Бакуго говорил грубо, но в глазах плескалась та же паника. — Чтоб я тебя трахнул. Чтоб сделал больно. Чтоб пользовался. Так давай. Получи. Изуку покачал головой. — Нет, Каччан. Не так. — А как?! — взорвался Бакуго. — Как это должно быть, по-твоему?! С цветами и конфетами? С прогулками при луне? Мы пацаны, придурок! Это не работает так! Это… Это грязь. Это животное. Так давай хотя бы честно. Грязно и честно. Он шагнул к Изуку, схватил за футболку и рванул вверх, стаскивая ее через голову. Изуку не сопротивлялся. Он стоял, глядя на Бакуго снизу вверх, и позволял делать с собой что угодно. Бакуго смотрел на его тело — худое, жилистое, в синяках от тренировок и свежих ожогах от его же взрывов. И в горле встал ком. — Почему ты не злишься? — спросил он тихо, водя пальцем по багровому следу на ребрах. — Я бью тебя. Калечу. А ты… — Потому что ты не меня бьешь, — выдохнул Изуку, вздрагивая от прикосновения. — Ты бьешь то, что чувствуешь ко мне. Ты пытаешься убить это во мне, чтобы убить в себе. Я понимаю. — Заткнись, — прошептал Бакуго и прижался лбом к его плечу. — Заткнись, Деку. Не надо умничать. Просто… просто не надо. Они стояли так минуту. Бакуго — прижимаясь лбом к чужому плечу, Изуку — гладя его по жестким, мокрым волосам. Это было странно. Это было неправильно. Это было самое правильное, что случалось с ними обоими. Потом Бакуго отстранился, толкнул Изуку на кровать и навис сверху, вжимая в матрас своим весом. Поцелуй снова был злым, кусачим, но теперь в нем чувствовалась обреченность. Сдался. Принял. Перестал бороться. Бакуго рвал на нем штаны, как зверь, нетерпеливо, грубо, оставляя царапины ногтями. Изуку помогал ему, скидывая обувь, изгибаясь, чтобы дать доступ. Воздух в комнате накалился, пахло потом, адреналином и тем особенным, сладковатым запахом возбуждения. — Больно будет, — предупредил Бакуго, глядя ему в глаза. В красных глазах плескалась мука. — Я не умею нежно. — Я знаю, — ответил Изуку. — Мне не нужна нежность. Мне нужен ты. Бакуго выругался сквозь зубы. Эти слова резали его острее ножа. Он не заслуживал такого принятия. Он был монстром, злым, грубым, жестоким. А Деку смотрел на него, как на бога. Это было грязно. Бакуго даже не подумал о смазке, плюнул на ладонь и кое-как подготовил Изуку, пока тот кусал подушку, чтобы не закричать от боли. Но когда он вошел, когда почувствовал это тесное, живое тепло, мир перевернулся. Он двигался резко, рвано, кусал Изуку в шею, в плечо, в губу, оставляя метки. Одна рука сжимала горло — не душа, но ощущая, как бьется под пальцами пульс. Другая — вцепилась в бедро, до синяков. Изуку стонал, всхлипывал, но не просил остановиться. Он только шептал: — Каччан… Каччан… Это имя, произнесенное таким голосом, с такой интонацией, добило Бакуго окончательно. Он кончил, уткнувшись лицом в мокрую от пота и слез шею Изуку, и замер. Сердце колотилось так, что, казалось, проломит ребра. Несколько мгновений они лежали неподвижно. А потом Бакуго откатился в сторону, сел на край кровати, закрыл лицо руками. — Убирайся. — Каччан… — Убирайся, я сказал! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Получил, что хотел? Получил. А теперь вали. Изуку медленно поднялся, чувствуя, как саднит все тело, как по ноге течет что-то липкое. Он оделся молча. У двери остановился. — Каччан… В ответ — тишина. Только тяжелое, рваное дыхание. — Я люблю тебя, — сказал Изуку в эту напряженную спину. — И это не изменится. Что бы ты ни делал. Как бы ты меня ни гнал. Он вышел, тихо закрыв дверь. А Бакуго еще долго сидел в темноте, сжимая голову руками, и чувствовал, как по щекам текут слезы. Грязные, липкие, соленые. Слезы, которых он не позволял себе с самого детства. Он ненавидел Деку. Ненавидел за то, что тот заставил его чувствовать это. За то, что разрушил его четкий мир, где были только «сильные» и «слабые», «победители» и «лузеры». Теперь была только грязь, боль и это удушливое, теплое, невыносимое чувство в груди. После той ночи Бакуго стал другим. Нет, он по-прежнему орал, взрывал и дрался. Но в его взгляде, когда он смотрел на Изуку, появилось что-то новое. Не только ненависть. Не только злость. Растерянность. И еще — собственничество. Он больше не нападал на Изуку на глазах у всех. Зато начал следить. Изуку ловил на себе его взгляд в столовой, на полигоне, в коридорах. Взгляд тяжелый, голодный, изучающий. Как у хищника, который никак не может решить, хочет он сожрать добычу или зализать ее раны. Однажды вечером Изуку сидел на крыше общежития, смотрел на звезды и думал о Каччане. О том, что у него внутри. О том, как помочь ему принять себя. — Думаешь, я не знаю, куда ты ходишь? Голос раздался за спиной неожиданно. Бакуго стоял в проеме двери, засунув руки в карманы, и смотрел исподлобья. — Ты следишь за мной? — спросил Изуку без удивления. — Слежу, — грубо ответил Бакуго, подходя ближе. — А ты думал, я позволю тебе шляться одному по ночам? Вдруг какой урод пристанет? Изуку тихо рассмеялся. — Самый главный урод уже пристал. Бакуго замер, переваривая. Потом хмыкнул. Кажется, это был смешок. — Наглеешь, Деку. — Учусь у лучших. Бакуго сел рядом. Близко. Плечом к плечу. Изуку затаил дыхание. Каччан сам. По своей воле. Сел рядом. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — вдруг спросил Бакуго, глядя в небо. — Чего? — Что это сделает меня слабым, — сказал он тихо, почти неслышно. — Всю жизнь мне вдалбливали: герой должен быть твердым. Как камень. Без привязанностей. Без сантиментов. Чувства — это балласт. А тут ты. Со своими глазами, со своей тупой верой в меня. И я чувствую. И это… это выносит мне мозг. Изуку молчал, давая ему выговориться. — В детстве я думал, что любовь — это для слабаков. Для тех, кто не может постоять за себя, кто ищет защиты. А потом появился ты. Без причуды. Слабый, плаксивый, ничтожный. И ты лез ко мне. Ты не искал защиты. Ты просто… хотел быть рядом. Даже когда я избивал тебя. Ты смотрел на меня так, будто я — свет в окне. — Он сглотнул. — Это ломало мне крышу тогда. Ломает и сейчас. — Ты не станешь слабым из-за меня, — сказал Изуку. — Если что, я прикрою твою спину. Ты же знаешь. Бакуго повернул голову и посмотрел на него. В темноте его глаза казались черными, но в них горели те самые искры нитроглицерина. — Знаю, — выдохнул он. И это признание далось ему тяжелее, чем любой бой. — Потому и бешусь. Потому что ты — единственный, кому я могу доверить спину. И это… это пиздец как страшно. Изуку осторожно, боясь спугнуть, положил свою ладонь поверх его кулака. Бакуго дернулся, но руку не убрал. Сидел, смотрел на их соединенные руки, и молчал. — Я не буду просить тебя стать нежным, — сказал Изуку. — Ты не умеешь. И я не жду. Но я хочу быть рядом. Просто быть. Можно? Бакуго долго молчал. Потом, не глядя на Изуку, чуть слышно выдавил: — Можно. Это было похоже на чудо. Два слова, сказанные шепотом в темноте, стоили всех прошлых побед. Прошло два месяца. Отношения между ними не стали легче — скорее, они обрели новую глубину. Бакуго все еще срывался, все еще мог нагрубить или толкнуть, но теперь после каждого такого срыва в его глазах появлялась вина. Искренняя, глухая, тяжелая вина человека, который не умеет извиняться словами. Он научился извиняться телом. После очередной грубости он находил Изуку в его комнате, молча заходил, молча раздевал и любил — все так же грубо, но теперь с оттенком отчаяния, будто просил прощения каждым толчком, каждым укусом, каждой царапиной. И Изуку принимал эту боль. Потому что за ней чувствовал нечто большее. В тот вечер Бакуго пришел особенно злой. Что-то случилось на тренировке, какой-то репортер сказал какую-то глупость, и Каччан кипел. Он ворвался в комнату Изуку без стука, сгреб его в охапку и повалил на кровать. — Каччан, подожди… — Заткнись, — рыкнул он, впиваясь поцелуем в шею. — Просто заткнись. Изуку не сопротивлялся. Он гладил его по спине, по жестким волосам, шептал что-то успокаивающее. И Бакуго постепенно отпускало. Злость уходила, сменяясь чем-то другим. Более глубоким. Более страшным для него самого. Когда все закончилось, они лежали в темноте, тяжело дыша. Бакуго уткнулся носом в плечо Изуку и замер. — Прости, — вдруг сказал он. Четко, внятно, впервые в жизни. — Я… это вышло… — Всё хорошо, — перебил Изуку, поворачиваясь к нему. — Я же сказал: я принимаю тебя любым. — Но это не правильно! — Бакуго сел на кровати, сжимая кулаки. — Я не должен на тебя срываться! Я не должен использовать тебя как грушу для битья! Это не любовь, это… это какая-то херня! — Это ты так думаешь, — спокойно ответил Изуку. — А я думаю иначе. Ты приходишь ко мне, когда тебе плохо. Ты ищешь меня. Не драку, не взрывы, не одиночество. Ты ищешь меня. Это ли не любовь? Бакуго замер. Он смотрел на Изуку широко раскрытыми глазами, и в них впервые не было злости. Только изумление. — Ты серьезно? — Абсолютно. Бакуго рухнул обратно на подушку и закрыл лицо руками. — Ты ненормальный, Деку. Совсем кукухой поехал. — Знаю, — улыбнулся Изуку в темноте. — Но ты же рядом. — Рядом, — эхом отозвался Бакуго. И это слово, сказанное им, прозвучало как обещание. Все изменилось, когда в их классе появился парень из параллели — самоуверенный парень с причудой управления металлом, который положил глаз на Мидорию. Это было так очевидно, что даже тупому было ясно. Парень — его звали Тецутецу — постоянно терся рядом с Изуку на обедах, подсаживался на лекциях, просил помощи в тренировках. А Изуку, вежливый до отвращения дурак, помогал. Улыбался. Разговаривал. Бакуго наблюдал за этим спектаклем три дня. На четвертый у него снесло крышу окончательно. Это случилось на полигоне во время отработки спасения. Тецутецу якобы случайно упал на Изуку, прижав его к мату, и задержался на пару секунд дольше, чем нужно. Бакуго, который в этот момент проходил мимо с бутылкой воды, замер. Бутылка хрустнула в его руке, разлетевшись пластиком и водой. — Эй, ты! — рявкнул он так, что на полигоне все замерли. — А ну отошел от него! Тецутецу поднялся, ухмыляясь. — Чего орешь, Бакуго? Мы тренируемся. — Я сказал, отошел! — в руках Бакуго затрещали искры. Изуку вскочил, заслоняя парня собой. — Каччан, не надо! Он ничего не сделал! — Ничего?! — Бакуго трясло. — Он на тебя лапал! При всех! А ты стоишь и улыбаешься! — Каччан, это просто тренировка… — Заткнись! — взревел Бакуго и рванул вперед. Если бы Айзава не вмешался, применив причуду, Тецутецу бы сейчас лежал в лазарете с ожогами. Бакуго оттащили, но он продолжал рычать и вырываться, сверкая бешеными глазами. Вечером Изуку сам пришел к нему в комнату. Бакуго сидел на полу, спиной к стене, и смотрел в одну точку. — Уходи, — глухо сказал он. — Нет. Изуку сел рядом. Близко. Взял его руку в свои. Ладонь была в свежих ожогах — видимо, после тренировки он лупил по груше, не жалея рук. — Ты ревновал, — сказал Изуку тихо. — Я не ревную, — огрызнулся Бакуго. — Я… я защищал свое. — Свое? Бакуго дернулся, но руку не убрал. — Ты мой, — выдавил он, глядя в стену. — Только мой. Я не делюсь. Ни с кем. Никогда. Изуку почувствовал, как сердце пропустило удар. — Каччан… — Я знаю, это по-свински, — перебил Бакуго. — Знаю, что я не имею права. Но я не могу иначе. Когда он к тебе прикасается, меня просто разрывает. Я хочу стереть его в порошок. Хочу, чтобы он сдох. Это неправильно, да? — Это человечно, — ответил Изуку. — Ты боишься потерять меня. Это нормально. — Это не нормально! — Бакуго резко повернулся к нему. Глаза горели, но в них стояли слезы. — Это ненормально — хотеть убить человека за то, что он посмотрел не туда! Это ненормально — сходить с ума от мысли, что ты кому-то улыбнешься! Я болен, Деку! Ты понимаешь? Я псих! Изуку молча притянул его к себе, обнимая. Бакуго уткнулся лицом ему в плечо и затрясся. Он не плакал — он рычал, кусал губы, бился в истерике, но Изуку держал его крепко, гладил по голове, шептал что-то бессмысленное, ласковое, успокаивающее. — Тише, тише… Я здесь. Я никуда не уйду. Только к тебе. Всегда только к тебе. — Врешь, — прохрипел Бакуго ему в ключицу. — Не вру. Клянусь. Бакуго поднял голову. Глаза красные, опухшие, щеки мокрые. Таким его никто никогда не видел. Таким его видел только Изуку. — Если уйдешь — убью. — Убей. — И сам сдохну. — Я знаю. Бакуго смотрел на него долго, изучающе, а потом вдруг поцеловал. Впервые по-настоящему нежно. Просто прижался губами к губам и замер, будто пробуя на вкус. Изуку замер, боясь дышать. Это было хрупко, как стекло. — Я, наверное, тоже тебя… того… — прошептал Бакуго, отстранившись, и не договорил. Но Изуку понял. Их отношения стали тайной для всех, но явью для них самих. Бакуго больше не пытался бороться с собой. Он принял тот факт, что Деку — его слабость, его боль, его радость и его наваждение. Но принятие не означало легкость. Иногда по ночам его накрывало. Он просыпался в холодном поту от мысли, что это неправильно, что так нельзя, что мать узнает — убьет, отец отвернется, общество сожрет. Изуку чувствовал эти приступы, даже когда они не были рядом. Просто знал. В одну из таких ночей он пришел к Бакуго сам. Каччан сидел на подоконнике в коридоре общего этажа, курил — хотя никогда не курил, — и смотрел в темноту. — Ты куришь? — удивился Изуку, садясь рядом. — Зажигалку нашел в общей гостиной, — хрипло ответил Бакуго. — Дым выпускаю. Не затягиваюсь. Просто… надо чем-то руки занять. Изуку забрал у него сигарету и затушил о подоконник. — Поговори со мной. — О чем? — О том, что тебя гложет. Бакуго долго молчал, глядя на звезды. — Я смотрел в интернете, — начал он тихо. — Про таких, как мы. Там пишут, что это болезнь. Что это лечат. Что это грех. Что бог накажет. — Ты веришь в бога? — Нет. Но я верю в людей. А люди… они не простят. — Кого тебе нужно прощение? — спросил Изуку. — Людей, которым нет до тебя дела? Или себя? Бакуго повернул голову и посмотрел на него. В темноте его глаза казались огромными, черными, полными боли. — Себя, — выдохнул он. — Я не могу простить себя за то, что люблю тебя. Потому что это делает меня слабым. Уязвимым. Смешным. — Ты не смешной, — твердо сказал Изуку. — Ты сильный. Самый сильный из всех, кого я знаю. И твоя сила не в том, чтобы не чувствовать. А в том, чтобы чувствовать — и не ломаться. Бакуго сглотнул. — Откуда ты знаешь, что говорить? Откуда ты такой умный взялся? — Я наблюдал за тобой с самого детства, — улыбнулся Идзуку. — За это время поневоле научишься понимать человека. Бакуго фыркнул, но в этом звуке не было злости. — Идиот. — Знаю. Они сидели на холодном подоконнике, прижавшись плечами, и смотрели на звезды. И впервые за долгое время Бакуго чувствовал покой. Все закончилось так же внезапно, как и началось. Это случилось после особенно тяжелой миссии, где они втроем — Изуку, Бакуго и Тодороки — попали в засаду. Настоящие злодеи, настоящая кровь, настоящий страх. Изуку прикрывал Бакуго, когда тот заряжал свой самый мощный взрыв, и получил удар, предназначенный Каччану. Кусок арматуры вошел в бок, пробив геройский костюм. Бакуго орал так, что, наверное, в соседнем районе слышали. Он разнес все вокруг, сжег дотла двоих злодеев и до приезда скорой держал Изуку на руках, зажимая рану и трясясь в истерике. — Не смей, слышишь?! — орал он, брызгая слюной. — Не смей умирать, придурок! Я тебе не разрешал! Ты мой! Только мой! Изуку, теряя сознание от боли и кровопотери, улыбнулся сквозь кровавую пену. — Твой… Каччан… всегда твой… В больнице Бакуго не отходил от палаты. Он сидел в коридоре на стуле, сжавшись в комок, и смотрел на дверь невидящим взглядом. Тодороки приносил ему кофе — он не пил. Киришима пытался заговорить — он молчал. Урарака плакала — он даже не обернулся. Когда Изуку перевели в обычную палату и разрешили посетителей, Бакуго ворвался первым. Влетел, хлопнул дверью и замер, глядя на бледное лицо на подушке. — Живой, — выдохнул он. — Живой, — улыбнулся Изуку. Рука в бинтах, капельница, но глаза живые, теплые. Бакуго подошел, сел на край кровати, взял его здоровую руку в свои и прижался лбом. — Идиот, — прошептал он в ладонь. — Идиот гребаный. Зачем полез? — Ты бы сделал то же самое. — Сделал бы. Но я сильнее. Я бы выжил. — А я бы не выжил, если б ты пострадал. Бакуго поднял голову. Глаза красные, опухшие, щеки мокрые. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Четко, внятно, глядя в глаза. — Люблю, слышишь? И мне плевать, что это неправильно. Плевать, что скажут люди. Ты мой. И я тебя не отдам. Ни смерти, никому. Изуку почувствовал, как по щеке покатилась слеза. — Каччан… — Заткнись, — Бакуго наклонился и поцеловал его. Осторожно, боясь сделать больно, впервые в жизни по-настоящему нежно. — Только попробуй еще раз так сделать. Убью. — Убей. Бакуго хмыкнул, вытирая лицо рукавом. — Сопляк. — Сам такой. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: годы боли, непонимания, злости, страха — и это новое, хрупкое, но уже несокрушимое чувство.