24 часа

База располагалась в старом полузаброшенном гараже. Там стояли продавленные диваны, в углу валялись пустые бутылки, а стены были расписаны дурацкими тегами. Здесь пахло сыростью, бензином и свободой. Для Бори это место было святая святых. Здесь он мог быть собой. Не сыном полицейского, не примерным учеником одиннадцатого класса из хорошей семьи, а просто Хенком — парнем, который пишет музыку. Здесь стояла старая колонка, подключенная к ноуту, и дешевый микрофон, который они с Мелениным как-то нашли на помойке и чудом починили. Егор иногда приходил послушать, но чаще просто молча курил в углу. Зуев шарился редко, он больше по движухе. Сегодня база была пуста. Боря сидел на диване, крутил в руках телефон и смотрел на пустой чат. Киса снова где-то тусил. С какими-то «утырками и придурками», как пелось в одной песне, которую Боря никак не мог дописать. Он открыл заметки. Там, среди списка литературы и домашних заданий, жили стихи. Кривые, злые, болезненные. Он потер лицо ладонями. Сука. Опять эти мысли. «Двадцать четыре часа твой профиль листали мои глаза…» Боря ненавидел себя за это. За то, что проверял страницу Кисы по сто раз на дню. Смотрел, где он, с кем, кто лайкнул его новую фотку. Зависал на балконе ночью, глядя на окна соседнего дома, где горел свет, и представляя, что там, в этой параллельной вселенной, Киса не с очередной юбкой, а с ним. Сидит рядом, молчит, улыбается своей дурацкой улыбкой. — Твою мать, — выдохнул Боря и включил микрофон. Он не умел петь красиво. У него был низкий, немного хрипловатый голос, который отлично ложился на биты. Он просто говорил в такт, выплевывая слова в дешевый микрофон, врубая бит погромче, чтобы заглушить голос в голове. — Двадцать четыре часа в сутки, я убиваюсь по тебе жутко… — начал он, закрыв глаза. — Летят бутылки и окурки, орут гудки и тихнут трубки… Он не слышал, как скрипнула дверь гаража. — С тобой утырки и придурки, пока у тебя с ними мутки… — голос Бори дрогнул, в нем появилась настоящая боль. — Я убиваюсь по тебе жутко… Двадцать четыре часа в сутки… Киса, интуитивно спрятавшись обратно за дверь, стоял и слушал. — Да блять, — процедил Хенкин и остановил запись, удалив ее. И по всей видимости, стал записывать всё заново. Совершенно не подозревая, что этот день будет точкой невозврата. Ведь где-то там, за дверью, стоит ебучий Иван Кислов, которому посвящены все песни Бори. «Двадцать четыре часа в сутки, я убиваюсь по тебе жутко Летят бутылки и окурки, орут гудки и тихнут трубки С тобой утырки и придурки, пока у тебя с ними мутки Я убиваюсь по тебе жутко, двадцать четыре часа в сутки Двадцать четыре часа стопы без стопа хотели назад Двадцать четыре часа твой профиль листали мои глаза Двадцать четыре часа на балконе залипший в соседний фасад Двадцать четыре часа проверяю лайфхаки забыться, их масса Двадцать четыре часа ору в микрофон, без голоса Двадцать четыре часа испаряется алко — чудеса Двадцать четыре часа я как в круглосутке касса Двадцать четыре часа, двадцать четыре часа Двадцать четыре часа в сутки, я убиваюсь по тебе жутко Летят бутылки и окурки, орут гудки и тихнут трубки С тобой утырки и придурки, пока у тебя с ними мутки Я убиваюсь по тебе жутко, двадцать четыре часа в сутки.» Кислов не улыбался. Не лыбился своей привычной наглой ухмылкой. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Борю так, как никогда раньше. Растерянно. Ошеломленно. С каким-то новым, незнакомым выражением на лице. Он вслушивался в каждое слово, и только сейчас до него начинало доходить, что каждая песня, каждый звук и каждое слово этих самых песен — про него. Благо Хенкин сидел спиной к двери, и у Кисы было время решить: бежать или остаться. И он сбежал.