24 часа

Киса сбежал. Сбежал не потому что ничего не чувствовал. А потому что боялся. Боялся ответить взаимностью и сломать Боре жизнь. Он понимал, что он не лучший выбор, особенно для такого правильного Хенкина. Жаль, что у самого Хенкина никто не спросил. Киса бежал по ночной улице так, как не бегал никогда в жизни. Лёгкие горели, в виске стучало, но остановиться было нельзя. Потому что стоило ему замедлиться, как в голову снова лезли слова. «Двадцать четыре часа в сутки, я убиваюсь по тебе жутко…» Он влетел во двор и остановился у качелей, согнувшись пополам, пытаясь отдышаться. Руки дрожали. Не от холода — от того, что только что рухнула вся его грёбаная картина мира. Ваня Кислов, который никогда ни о чём не жалел, вдруг пожалел о трёх годах своей жизни. О каждой дурацкой девчонке, которой он пытался заткнуть дыру в груди. О каждой дури, которую закидывал в рот, чтобы не думать. О каждом утре, когда он просыпался и первая мысль была не о том, где он и с кем, а о том, что Бори нет рядом. Он знал, что Хенк пишет музыку. Знал, что тот фанатеет от своего дела. Но чтобы вот так. Чтобы каждая чертова строчка была про него, про Кису, про его гнилые тусовки и пустые глаза. Ваня выпрямился и со всей силы ударил кулаком по столбу. Боль обожгла костяшки, но легче не стало. Стало только хуже. Потому что вместе с болью пришло осознание, от которого он так долго бежал. Он не просто нравится Боре. Боря влюблен в него. По-настоящему. Так, как не влюблялась ни одна из этих «заек». Так, как сам Киса боялся себе признаться, что чувствует уже три года. Киса вспомнил тот пьяный поцелуй в девятом классе. Как он специально «случайно» поцеловал Борю, надеясь увидеть хоть искру, хоть тень смущения в этих вечно спокойных голубых глазах. И не увидел ничего. Холод. Вежливость. Дружеское похлопывание по плечу. И он сдался. Решил, что ошибся. Что Хенк — правильный, ментовской сынок, у которого всё по полочкам, и места для таких, как Киса, там просто нет. И чтобы не сдохнуть от этой мысли, он начал ту самую гонку. Девки, колеса, бухло — всё, чтобы забыть. А Хенк, оказывается, всё это время молча писал ему песни. Смотрел на него с балкона. Проверял его страницы. И убивался. Жутко. Двадцать четыре часа в сутки. — Придурок, — выдохнул он, глядя в темноту. — Ты просто придурок, Кислов. Он сел на качели и закрыл лицо руками. Холодный металл обжигал ладони, но это было даже приятно. Отвлекало. «С тобой утырки и придурки, пока у тебя с ними мутки…» Боря считает его утырком? Или это про тех, с кем он тусит? Киса усмехнулся горько. Какая разница. Он и есть утырок. Потому что три года видел, как Хенк смотрит на него, и убеждал себя, что это дружеская забота. Три года сам смотрел на Хенка и убеждал себя, что это просто зависть к его правильной жизни. Он достал телефон. Руки тряслись. Набрал сообщение Боре, стер. Набрал снова. Опять стер. Что он мог ему написать? «Слыш, Хенк, я всё слышал, давай встречаться»? Идиотизм. Он не заслуживал такого Хенка. Чистого, светлого, талантливого. Киса посмотрел на свои руки — с ободранными костяшками, в дешевых царапках от бесконечных драк, с сигаретным налетом на пальцах. Грязные руки. Грязная жизнь. Он уже хотел пойти домой, но телефон в кармане завибрировал. — Кис, ты где? Мы на базе, Хенк тут один, в хлам нажрался. Че-то не в себе. Приедешь? — проговорил Мел в трубку с ощутимым беспокойством. Киса вскочил так резко, что качели жалобно скрипнули. — Боря, — выдохнул он. У Кисы внутри всё оборвалось. Он развернулся и побежал обратно.