8.
24 февраля 2026 г., 14:09
На базе горел тусклый свет. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносилась музыка — та самая, которую Киса уже слышал. Только теперь она звучала на повторе, фоном, а поверх неё — тишина.
Киса толкнул дверь и замер на пороге.
В другой части гаража на диванах сидели Мел и Гендос и смотрели на него.
— Ты же знаешь, что с ним? — спросил Мел, прекрасно понимая, что к чему.
Из-за своей проницательности Мел замечал все взгляды Бори, обращенные к Кисе. Слушая очередную песню, понимал, кому она адресована. И в очередной раз, глядя на Хенкина, который жадно глотал дешевый алкоголь под свои же треки, видел ответы на все вопросы — они витали вокруг них в тяжелом воздухе. В нём только боль и ощутимые страдания, с которыми Боре никто не мог помочь.
— Знаю, — стыдливо ответил Кислов, отводя глаза.
— И давно? — подключился к разговору Зуев.
Киса молча повернулся к другому дивану.
Боря сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Глаза закрыты, голова запрокинута, на коленях — пустая бутылка водки. Рядом валялся телефон, из которого всё ещё лился его собственный голос.
«Двадцать четыре часа в сутки, я убиваюсь по тебе жутко…»
Киса повернулся обратно к ребятам. Гена молча мотнул головой к двери, и они с Мелом уверенно пошли к выходу. Киса поплелся следом, опустив голову и засунув руки в карманы, словно его сейчас будут швырять и отчитывать, как котёнка, который напроказничал.
— Давно, я спрашиваю? — голос Гены стал звучать немного громче и раздражительнее.
— С сегодняшнего дня, — сказал куда-то вниз Ваня, всё так же не решаясь поднять глаза на друга.
Он не понимал, почему друг так обеспокоен Борей: Гена же гомофоб и против всей этой пидорской движухи.
— Я ждал, пока ты сам мне всё расскажешь, но, видимо, придется из тебя опять всё вытаскивать, — с разочарованием сказал Зуев. — Мы же лучшие друзья. Неужели так сложно было хотя бы поделиться этим, вместо того чтобы марафонить и ебать всех, кто движется?
У Кислова словно земля ушла из-под ног.
— Откуда..? — замялся Ваня, не в силах договорить вопрос.
— От верблюда, блять, Кисунь, — уже с меньшей раздраженностью ответил Зуев. — Я же не тупой. Я прекрасно всё вижу, а от романтичного и меланхоличного Мела тем более не утаить то, что касается больной любви. Он же бывалый. — Гена кивнул головой в сторону Егора.
— Как ты мне прикажешь признаться своему лучшему другу, который на хуе вертел пидоров, что я один из них? — уже более уверенным, но всё таким же надломленным голосом спросил Кислов.
— Да хоть как. За кого ты меня принимаешь? Я с тобой с твоих пеленок знаком, ты мне как брат младший. Неужели ты думал, что если ты любишь ебаться в жопу, то я от тебя откажусь? — разочарованно, полукриком спросил Гена. — Ебись, раз хочется, что я могу с этим сделать? Между нами годы дружбы, которые дороже того, что ты голубых кровей.
Киса наконец решился поднять глаза на друга, но всё так же не мог ничего сказать.
— Я же сразу всё понял. Ещё на той вписке в вашем девятом классе, когда после нелепого поцелуя ты разочарованно подошел ко мне и первый раз решился на травку. Когда я тебя из раза в раз забирал к себе домой обдолбанным, а ты хныкал о том, что хочешь к Хенкину. — Голос Зуева звучал глухо, но в нём не было ни капли той привычной дворовой бравады, с которой он обычно обсуждал драки или тёлок. Он был серьёзен, как никогда. — Ты думал, я не слышу, как ты по ночам в подушку во сне зовешь его? — добавил Гена, доставая сигарету. Руки у него тоже слегка подрагивали. — Я не мент, как Хенкин-старший, но выводы делать умею. И видеть, как мой лучший друг сам себя гробит из-за того, что боится признаться, что он не такой, как все, — тоже умею.
Киса стоял, вжав голову в плечи. Слова Гены били наотмашь, сбивая с ног ту единственную опору, на которой держалась его разгульная жизнь, — иллюзию, что никто ничего не знает.
— Я не… я не голубой, — прошептал он, но вышло неубедительно даже для него самого.
— Да мне насрать, кто ты, Кислов! — всплеснул руками Зуев. — Ты брат мне, понял? А брат должен быть живым и, по возможности, счастливым. А не тем куском дерьма, который я каждый раз собираю по углам после твоих загулов.
Мел, до этого молчавший, шагнул вперед и положил руку Кисе на плечо.
— Кис, мы все свои. И Хенк свой. Только он сейчас там, — Егор кивнул на дверь гаража, — от твоей же тупости страдает. Ты хоть текст его песен слышал? Он там не просто рифмует, он там дышит через раз. Из-за тебя.
Ваня поднял на него глаза, полные такой боли и отчаяния, что Мел невольно отшатнулся.
— Я знаю, — выдохнул Киса. — Я слышал. Я всё слышал. И чё мне теперь делать? Подойти и сказать: «Прости, я три года придуривался, потому что боялся, что я тебя недостоин»? Он же меня пошлёт.
— А ты не думай за него, — резонно заметил Зуев. — Дай ему выбор. Хочешь к Хенкину — иди к Хенкину. Хочешь дальше в этой грязи вариться — варись, но без нас.
Это был ультиматум. Самый жёсткий в их жизни. Киса смотрел то на Гену, то на Мела и понимал: они не шутят. Если он сейчас развернётся и уйдет, он потеряет всех. Окончательно и бесповоротно.
Он глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие обжигает холодный ночной воздух, и толкнул дверь обратно в гараж.
