Красные губы и анархист

Когда рок-коллектив взошёл на импровизированную «сцену», Ким даже не подняла головы. Ей было плевать. На музыку. На гостей. На себя. Перед глазами стояла жгучая пелена. И рой мыслей, преследующий и не дающий ей покоя. А потом грянули первые аккорды. Майлз создавал те самые пикающие электронные сигналы на синтезаторе, от которых у Ким пошли мурашки. Вздрогнула. Эту песню она знала. Знала — не то слово. Вросла в неё за последние месяцы, когда слушала «Nothing But Thieves» в наушниках, прячась от мира в своей огромной пустой комнате. Гвен начала отбивать нарастающий ритм палочками. Павитр взорвал гитарой мелодию одновременно с Хоби. Панк запел — нет, он заговорил с ней — через слова песни. И они врезались в неё, как пощёчина. «Oh, did I disappoint ya? Sorry to disappoint ya What will you do when the vultures come for you? Will you run and hide?» Кимберли побледнела. Ей было некуда бежать. Она застыла. «And as you stare into your own reflection What do you see? Your black. Hole. For a soul» Провела рукой по груди. Там действительно было пусто. Холодно. Мёртво. Она столько лет заполняла эту пустоту деньгами, вечеринками, фальшивыми улыбками. Ким вдруг отчётливо поняла: там ничего нет. Никогда не было. Когда настала тишина голосов перед куплетами, Майлз включил повторение одного слова, которое искажалось внутри эхом: «Individual». У Синклер в голове оно заело, глючило, воспроизводилось сотни раз. Гвен не уступала. Она ритмично увеличивала барабанный стук. Когда слово исказилось, девушка разрушила мелодию не просто стуками, а ударами. Ким не могла перестать трястись. Лихорадочно смотрела на свои руки. Красивые, ухоженные, с идеальным маникюром. Чужие руки. Руки куклы. Руки, которые никогда ничего не создавали, не ломали, не чувствовали по-настоящему. На сцене Хоби стоял в центре, вцепившись в микрофон так, будто это единственное, что держало его в этой реальности. Дреды падали на лицо, закрывая глаза, но Ким видела — они горели. Он не просто пел, он выплёвывал эти слова. Гвен за барабанами превратилась в зверя. Палочки мелькали так быстро, что их почти не было видно. Каждый удар отдавался в груди Ким, как сердцебиение гигантского зверя. Павитр, вопреки своей вечной улыбке, выглядел пугающе сосредоточенным. Пальцы летали по струнам бас-гитары, и каждая нота ввинчивалась в пространство, создавая ту самую тяжёлую, гнетущую основу, на которой держалась вся песня. Майлз стоял чуть в стороне, у колонок. Создавал невообразимые звуки на аппаратуре. Смотрел на происходящее с каким-то странным, почти жутким спокойствием. Будто знал что-то, чего не знали остальные. Они были единым организмом. Оружием массового поражения. Машиной, созданной для того, чтобы рвать души в клочья. «Can you afford to be an individual?» «Можешь ли позволить себе быть личностью?» Ким зажмурилась. Нет. Не может. Никогда не могла. Она была дочерью Синклеров. Была «той самой Ким». Была королевой школы. Была всем, чем угодно — только не собой. И сейчас, стоя в центре этого ада, вдруг поняла: даже не знает, кто она. Никогда не знала. Всю жизнь играла роль, которую написал кто-то другой. «How's it being a prisoner of your own illusion?» «Каково быть пленницей собственной иллюзии?» Она открыла глаза и посмотрела на гостей. Они танцевали, смеялись, дышали её воздухом. Они видели её — но не суть. Для них она была просто «богатая фифа с Парк-Лейн». Иллюзия. Вся её жизнь — иллюзия. Ей стало страшно. По-настоящему страшно. Если убрать всё это — деньги, статус, школу, родителей — что останется? Пустота? Чёрная дыра? Ребята соединились в какофонию голосов. Гвен и Павитр словили звучание слов. Майлз поддерживал хор, тянул октавы. Хоби подошёл к краю сцены. Схватился руками за край, наклонился вперёд, глядя прямо в зал, но Ким казалось — прямо в неё. «So have I gotta kill myself to be original?» Голос его срывался, но это не портило — это делало ещё страшнее. Будто он действительно готов был убить себя прямо здесь, на сцене, чтобы доказать свою правоту. Группа поправляла съехавшие тона, сливаясь в нечто. Гвен ускорилась. Барабаны звучали уже не как музыка, а как пульс человека в предынфарктном состоянии. Павитр закрыл глаза и просто играл, отдавшись ритму полностью. Майлз по-прежнему стоял, но в его взгляде появилось что-то… странное. Будто он видел Ким насквозь. Припев грянул снова, ещё тяжелее, ещё злее. Браун уже не пел — он кричал, рычал, выплёвывал слова, как проклятия. «Can you afford to be an individual?» Майлз краем глаза следил за Ким. Она стояла неподвижно, вцепившись в край дивана. Он видел таких раньше — люди перед срывом. Но ничего не мог сделать. Только играть дальше. Девушка дрожала. Не от холода — от ярости. От отчаяния. От понимания, что вся её жизнь — фарс. И от страха. Потому что если это правда — то кто она вообще? Она посмотрела на одноклассницу, которая подошла с бокалом пунша. Та улыбалась, скалилась, лебезила. Ким видела её насквозь — дешёвую подлизу, мечтающую пробиться поближе к деньгам. Синклер взяла бокал. И вылила содержимое ей на голову. Визг одноклассницы потонул в музыке. Вокруг зашевелились. Кто-то отшатнулся, кто-то зашептался. Ким не видела. Не слышала. Она наблюдала за сценой. Хоби посмотрел на неё. На секунду — всего на секунду — их взгляды встретились. И ей показалось, что он всё понял. Всю её боль. Весь её страх. Всё её отчаяние. А потом он отвернулся. И песня кончилась. Ким шла через толпу, не видя лиц. Гости расступались сами — то ли от испуга, то ли от уважения. Ей было плохо. Кимберли стиснула кулаки. Казалось, что внутренности вывалятся наружу. Она не могла остановить это наваждение ужаса. По щеке начали стекать слезы. Тихое всхлипывание заглушило разум. Слова матери: «Держи лицо семейного рода, дочка» заполонили мысли. Ее разрывало от чувств. Вспоминая равнодушных родителей, мнимых друзей, тяжёлую участь быть частью богатого сословия, и самое больное — смотреть на единственного, кто заставляет быть живой — и ничего не предпринимать. Прекрасно догадываясь, что глубоко в подсознании Брауна она — всего лишь надоедливая и раздражающая дурочка без мозгов, на уме которой одно — собственная внешность и прихоти. Она зашла на кухню, открыла бар, достала первую попавшуюся бутылку. Виски. Хороший. Дорогой. Бесполезный. Родительская заначка. Девушка без зазрений совести отрешенно подходила к одноклассникам и вручала бутылки. Отцовский элитный коньяк, бренди или текила мамы — Ким было всё равно. Школьники радостно улюлюкали, с благодарностью принимая презент. Богачка не находила себе места, старательно выискивая для себя что-нибудь покрепче. Настолько стойкое, чтобы от нескольких глотков залпом забыться в собственном, но таком чужом доме под аккомпанемент ребят, приглушенный свет гирлянд и декоративных подсветок. Когда Ким нашла, сделала глоток. Потом ещё. Потом ещё. За окном гремел Лондон. В зале — музыка. Когда следующая песня началась, Ким даже не заметила. В груди — пустота и одновременно все эмоции. «Your black hole for a soul»… Она поднесла бутылку к губам и сделала ещё один долгий глоток.