LIMEN

19 сентября 1998 года На собственной свадьбе, в толпе веселящихся гостей, Гермиона ощущала себя камнем, омываемым водами Темзы. Она потерянным взглядом смотрела сквозь поток улыбающихся гостей, которые спешили поздравить Кингсли, не обращая на неё никакого внимания. И чем шире и ужимистее были их улыбки, чем энергичнее рукопожатия, чем громче звучали похабные тосты, тем паршивее Гермиона себя чувствовала. Кингсли переживал за её психическое состояние, а потому настрого запретил алкоголь, но сегодня ясность рассудка ощущалась предательски. Шипучее спиртное не затуманивало мысли, которые беспокойно шныряли по черепной коробке, чтобы в конечном итоге свестись к одному единственному вопросу: «Не совершаю ли я самую большую ошибку в своей жизни?» Гермиона отрицательно мотнула головой, запрещая себе сомневаться. Кингсли был внимательным, заботливым и деликатным мужчиной, и за четыре с половиной месяца практически ежедневных встреч она смогла убедиться в том, что его участливость продиктована бескорыстными мотивами. Он приносил ей еду, настаивал на прогулках и посещении собраний для людей, столкнувшихся с посттравматическим расстройством, контролировал приём лекарств и ни разу не попросил ничего взамен. Всем своим видом Кингсли демонстрировал ей своё небезразличие. Но было ещё кое-что. Одно обстоятельство, перекрывающее внушительный список его достоинств. Кингсли боялись даже её ночные кошмары, а потому в его присутствии Гермиона могла высыпаться. К тому же они ни разу не делили постель и, кроме того случая в ресторане, он к ней не прикасался. С Кингсли Гермиона чувствовала себя в безопасности, а безопасность была роскошью, которой люди, прошедшие войну, как правило, не разбрасываются. Вспышка колдокамеры ударила по зрачкам разноцветной рябью, и Гермиона едва не оступилась. К счастью, Гарри, успевший обхватить её локоть, помог удержать равновесие. — Устала? — понимающе улыбнулся он, смягчая хватку. — Немного. Повисло молчание, в котором Гермиона почувствовала себя неловко. Ей казалось, что свадьба с Кингсли стала последней каплей цемента в бетонной стене, которой она оградилась от друзей в первые месяцы после войны. И Гарри, по её мнению, не только охотно поддерживал эту дистанцию, но и тайно радовался отдалению бывшей лучшей подруги. Изоляция, увольнение из Мунго, отказ навестить Рона, новоиспечённая роль жены главы временного правительства — поводов презирать Гермиону у него было более чем достаточно. И Гарри, наверняка, не упускал ни одного из этих поводов. Он должен был ненавидеть Гермиону. Так же сильно, как она ненавидела себя сама. Но он мягко положил ладонь на её плечо и посмотрел с такой теплотой, что внутренний монолог показался Гермионе жалким и надуманным. Гарри пока не научился её ненавидеть. — С днём рождения, — прошептал он, протягивая маленькую бархатную коробочку, перетянутую золотистой лентой. С любопытством вчерашней школьницы Гермиона развязала бант и почувствовала, как губы задрожали от наката эмоций. Она смотрела на жемчужные серьги-гвоздики изумлённо и безотрывно, пока обзор не перекрыла горячая пелена подступивших слёз. — Ты не забыл. До войны Гермиона, как и многие другие девушки, с предвкушением ждала своего совершеннолетия. Она воображала, как наденет розовое платье из струящегося шифона, уложит волосы в изящные локоны и будет кружиться в объятиях Виктора, на зависть каждой приглашённой подруге. Но война внесла свои коррективы и о мечтах пришлось позабыть. Волдеморт отнял у неё право на беззаботную юность. И лишь сегодня, глядя на пару поблёскивающих серёжек, она смогла на крошечный миг почувствовать себя частью этого праздника. «С днём рождения меня». Неожиданно Гермиону накрыла широкая тень. — Мистер Поттер. — Голос Кингсли искрился от неприкрытой самонадеянности. — Могу я украсть у вас свою жену? — Конечно. Руки легли на талию, по-собственнически притянули к себе и утянули в медленный танец. Гермиона ощутила на себе сотни заинтересованных взглядов. Удивлённые и сопернические, восхищённые и вожделеющие — разнокалиберные эмоции наблюдателей липли к сияющему корсету, стягивая внутренности в комок. Это было не то внимание, о котором грезила Гермиона. Она чувствовала себя потерянно и неуютно, и чем настырнее руки Кингсли блуждали по пояснице, тем интенсивнее её колотили эти чувства. — Нам пора уходить. — Голос не спрашивающий, а сообщающий, опалил ушную раковину горячим воздухом. — А как же гости? — робко прошептала Гермиона. — У них достаточно еды и напитков, чтобы веселиться без нашего участия. А у меня на тебя другие планы.

***

Из камина Гермиона вышла на негнущихся ногах. Икры сводило не то от усталости, не то от смутной тревоги перед тем, к чему она не была готова. Кингсли предупреждал, что после свадьбы они переедут в его особняк, но до этого момента Гермиона здесь не была. Её глаза скользнули по золотым карнизам, тяжёлым портьерам цвета бордо и, ненадолго задержав взгляд на хрустальной вазе с засохшими лилиями, она попалась в капкан маслянистых зрачков. Радужку Кингсли поглотило нечто чужеродное. Неживое. Что-то отдалённо напоминающее вожделение. Тяжёлой, докучливой тенью он обошёл её и встал со спины. Гермиона почувствовала, как длинные пальцы тянут за ленту корсета. Шнуровка тут же ослабла, позволяя лопаткам ощутить долгожданную свободу и прохладу осеннего воздуха. Как только ткань зашелестела, сползая с плеч, Гермиона рефлекторно схватилась за край лифа, не давая платью упасть. — Ты пахнешь жареной курицей. — Кингсли отвёл её руки в стороны. — Нужно принять ванну. Белоснежный шёлк соскользнул на пол, обнажая кружевные трусики, а Гермиона зависла в парализующем исступлении. — Дальше сама. Паника вытеснила из памяти все детали, и Гермиона не запомнила, как стягивала с себя бельё, но невидимые ожоги на коже — точно в тех местах, куда били выжидающие зрачки — наверняка останутся в её памяти на долгие годы. Не смея сделать вдох, она позволила взять себя за руку и увести в ванную. От кафеля тянуло холодом, и Гермионе хотелось подогнуть пальцы или вытянуться на мыски, лишь бы не касаться плитки. Она нервно перевела взгляд на зеркало и начала разглядывать витиеватые узоры на раме — что угодно, только бы отвлечься от грязного, липкого унижения. Кингсли выкрутил вентиль и из широкой душевой стойки прыснули мелкие капли. Она не чувствовала их тепла. Мышцы сжались в ожидании неминуемого позора, блокируя иные ощущения. Как-то раз на втором курсе Гермионе приснилось, будто она пришла на лекцию по защите от тёмных искусств нагишом, навлекая на себя уничижительные смешки однокурсников и самого Локонса, конечно. И те же ощущения, от которых она сгорала во время стыдливого кошмара, навалились на неё в просторной душевой комнате Кингсли. — Я позабочусь о тебе сам, — безапелляционным тоном объявил он, с щелчком открывая одну из разноцветных баночек. Руки Кингсли зашуршали, взбивая гель, и в тишине, которую Гермиона боялась нарушить даже собственным дыханием, этот звук вышел жутким и громогласным. Кингсли коснулся её обнажённого плеча, и пена легла на кожу мягким облачком. Каждый круг, выводимый на теле Гермионы, был пропитан невысказанной заботой. Влажная дорожка пены стекала по ключице, рёбрам и игриво заныривала в пупок. Ладонь Кингсли словно повторяла её траекторию, опускаясь всё ниже и ниже. Воздух застрял между рёбрами и дрожащими губами, когда он с изучающей осторожностью принялся массировать её живот. — Раздвинь ноги, Гермиона. Мне нужно позаботиться о тебе везде. Его взгляд не терпел отговорок. Глаза Кингсли с бескомпромиссным напором раздвигали свинцовые бёдра Гермионы, чтобы увидеть её уязвимость. И она не могла им противостоять. Не смея больше отводить взгляд от блестящих зрачков, она начала смущённо расставлять ступни по сторонам — уже плеч, но теперь в щель между её ног могла поместиться широкая мужская ладонь. И она поместилась. Пена покрыла лобок лёгкой щекоткой, а настырные пальцы потянулись ниже, и, едва подушечки коснулись слизистой, разъехались в стороны, натягивая чувствительную кожу по всей промежности. Взгляд Кингсли вдруг загустел. Не прерывая прочный зрительный контакт, его глаза каким-то образом проникали в самый центр, самую глубь её существа, туда, где тысячи нервных окончаний щипало от контакта с воздухом и гелем для душа. Пальцы медленно съехались, а потом разъехались снова, цепляясь за клитор, но кокон из ошеломляющей неловкости мешал Гермионе что-то почувствовать. Не в силах пошевелить одеревеневшими мышцами, она с округленными глазами смотрела в глаза своему теперь уже мужу, что с самым невозмутимым лицом ласкал её между ног, изучая каждый уголок своими мокрыми пальцами. — Когда он трахал тебя, ты кончала? О первом сексуальном опыте Кингсли спросил у неё через неделю после неловкого ужина в ресторане «Limen». Не в силах лгать ему, Гермиона призналась, что они с Роном дважды занимались любовью во время импровизированной охоты за крестражами. Больше эту тему они не поднимали, но с того момента Кингсли перестал называть Рона по имени. Он словно воздвиг барьер, отрезающий Гермиону от прошлого, и она, не желая чувствовать себя неудобной, позволила ему это сделать. Ему она готова была позволить многое, но себе… Себе она не разрешила даже поддаться эмоциям, которые щемили в груди каждый раз, когда Кингсли вскользь упоминал «о нём». Прикусив щеку, она сделала осторожный выдох и ответила: — Нет. — Почему голос стал таким сиплым, словно кто-то напихал ей в глотку острого щебня? — А сама? Гермиона кивнула. Кингсли ничего не ответил, лишь медленно убрал руку и провёл ею до поясницы, чтобы спуститься ниже и жадно смять ягодицу. — Покажи, — потребовал он, протягивая Гермионе душевую насадку. Пальцы стиснули лейку спазмом одеревеневших мышц, и Гермиона, подавляя стыд, повела руку к эпицентру собственной стеснительности. Стало щекотно. Это была не та приятная щекотка, которую Гермиона периодически пробуждала по ночам, протискивая в своё влагалище закруглённый конец расчёски. Сейчас мурашки были холодными и резиновыми, они не могли пробиться сквозь неуклюжее смущение Гермионы, не могли проникнуть в окаменевший сгусток нервов и, сдаваясь, стекали по бёдрам вместе с каплями воды. Стеснение давило на каждую мышцу, прибивая органы к костям. Даже лёгкие сжались от этого напора, заставляя её перебиваться мелкими беззвучными выдохами. Кингсли потянул Гермиону за нижнюю губу, вынуждая открыть рот. Едва она разлепила челюсти, рецепторы заполнил вкус вязкой солёной кожи. Два массивных пальца скользнули ей в рот. Гермиона обхватила их губами и лизнула костяшки, надеясь, что такая инициатива обрадует Кингсли. Но его реакцию сложно было считать. Не меняясь в лице, он протолкнул пальцы глубже, касаясь подушечкой корня языка, а затем расправил ткань брюк у самого паха свободной рукой. — Ты умеешь делать минет, Гермиона? Рот был занят, поэтому она, зажмурившись от неприятных ощущений, отрицательно замотала головой. — Это ничего. — Его голос стал ласковым и участливым. — Со временем я научу тебя правильно заботиться о мужчинах. Для начала открой рот шире и расслабь горло. Гермиона понятия не имела, как можно расслабить горло в такой ситуации. От вибрирующей между ног воды неприятно зудело, а натиск пальцев у неё во рту был жгучим и удушающим. Кингсли давил на язык, из-за чего рот наполнялся кислой слюной. В один момент слюны стало так много, что она рваной дорожкой начала стекать из открытого рта, пачкая белоснежный рукав Кингсли. Было сухо и мокро, щекотно и больно — Гермионе хотелось закашляться, избавить горло от постороннего предмета, но она запрещала себе сдаваться. Она прикрыла глаза, сделала глубокий выдох и сконцентрировала всё своё внимание на глотке, нашла напряжённую точку и принялась расслаблять её, растягивая силой воли и напускным спокойствием собственного тела. — Ты слишком зажата. — Голос Кингсли пробивался сквозь гул тошноты. — Приводи себя в порядок и приходи в спальню. Шум воды заглушал его отдаляющиеся шаги, но Гермиона всё равно вслушивалась в посторонние звуки. Простояв в онемении несколько минут, она коснулась щёк и, убедившись, что тёплые капли стёрли с её лица дорожки слюны и слёз, выбралась из душа. Забыв о страхе, она спешно обтёрлась полотенцем и выбежала из ванной, не желая встречаться взглядом с собственным отражением. Если Гермиона увидит собственные глаза… Мерлин, она этого не вынесет. Кингсли, полностью обнажённый, вольготно сидел на постели, широко расставив ноги. Его костюм был аккуратно сложен на стуле перед трюмо, на котором одиноко стояла золотистая склянка. — Выпей это, — произнёс он, проследив за её взглядом. Гермиона послушно выполнила приказ, не задавая вопросов, но Кингсли, видимо, всё же почувствовал её замешательство, а потому решил объяснить: — Это зелье, повышающее чувствительность. Оно поможет тебе расслабиться. Гермиона считала, что расслабиться ей поможет только залп ядовитой Авады. Не в силах преодолеть скованность, она села рядом с Кингсли, так близко, что их обнажённые бёдра соприкасались. Сомкнув колени, подавила в себе желание положить на них ладони, так как в её голове подобная поза выглядела совсем неуместно. Но куда деть руки, Гермиона по-прежнему не знала, оттого пальцы начали вырисовывать невидимые круги на постельном белье. — Сядь ко мне на колени. Голос был рядом и в то же время далеко. Он приглушённым фантомным гулом доносился до неё из другого мира — унылой реальности, в то время как разум Гермионы переносил её в невесомое, приятное место. Мысленно она была далеко за пределами спальни. Механически Гермиона выполнила его команду, чувствуя жар чужой кожи, аромат приторного одеколона и выпуклость, что нагло упиралась в её копчик. Кингсли перекинул её волосы за левое плечо и положил ладони на лопатки, ощупывая кожу. Когда его пальцы начали разминать одеревеневшие мышечные узелки, Гермиона почувствовала, насколько сильно всё это время была напряжена. Переместив ладони, Кингсли надавил на её ключицы, укладывая туловище на постель. Ноги Гермионы остались болтаться на его бёдрах. Кровать оказалась холодной. Обжигающая прохлада шёлковой простыни осела на позвоночнике мурашечным вихрем. Зелье начало действовать через минуту. Жар ударил в затылок и стихийно прошёлся по телу, сворачиваясь в клубок внизу живота. Исчезла прохлада постельного белья и приятный холодок комнатной температуры, словно каждая молекула кислорода была расплавлена до консистенции липкого пара. Стало так жарко, что Гермиона чувствовала, как на висках, под грудью и на шее проступают капельки пота, а по щекам растекается колючий румянец. А потом палец Кингсли извилистой змейкой пополз вдоль её промежности, и тысячи огненных язычков переплелись у Гермионы между ног. Воздух вылетел из её лёгких с низким стоном. — Приятно, правда? Шершавые подушечки пальцев обхватили клитор стальной клешнёй и потянули так резко, что Гермиона увидела, как белоснежный потолок спальни покрывается алыми звёздами. Боль была раздирающей, но где-то там, на периферии острого спазма просыпалось сладкое, тягучее удовольствие. И она выгнулась дугой и потянулась тазом вверх, навстречу этому удовольствию. — У тебя красивая дородная грудь, — заметил Кингсли, сминая чувствительный сосок. — Больше не прячь её под безвкусными поролоновыми лифчиками. Мысли растекались по черепу, не успевая окрепнуть в слова, поэтому она отвечала на любые реплики мужа растянутыми гласными. И пока пальцы Кингсли дразняще ласкали её пылающую сердцевину, ноги Гермионы бесстыдно разъезжались шире. Каждая мышца, каждая косточка её тела была сжата болезненным вакуумом, избавить от которого было под силу лишь напору давления. И Гермиона, отчаянно ища столь необходимое давление, начала развязно тереться о влажную ладонь своим набухшим клитором. — Всего десять минут назад ты смотрела на меня, как на чудовище. — Кингсли остервенело улыбнулся и обвёл тонкую полоску кожи у влагалища. — А теперь ты похожа на маленького голодного оленёнка. — Он резко отвёл ладонь, пресекая попытку Гермионы насадить себя на его руку. Знаешь, что это значит? Напряжение било по мускулам острыми электрическими разрядами. И ожоги, которые оставлял этот невидимый ток, были настолько колючими и болезненными, что Гермиона начала метаться по постели, желая остановить мучительную агонию. Случайно прикушенная губа сочилась солёным металлом, но Гермиона не чувствовала вкуса крови. Она вообще ничего не чувствовала, кроме адского пламени, взметнувшегося по венам, едва Кингсли возобновил экзекуцию её клитора нежным массажем. — Это значит, что я знаю, как доставить тебе удовольствие, Гермиона. — Палец нырнул внутрь, и наполненность оказалась настолько приятной и фантастической, что она взвыла от облегчения. — Но за удовольствие нужно платить. И сейчас я расскажу тебе, как нужно себя вести, чтобы осчастливить меня. Гермиона не могла его слушать. Весь её фокус был направлен на мышцы, которые сжались вокруг погруженного в неё пальца так цепко и крепко, будто тело боялось вновь ощутить пустоту. — Дома и на публике ты можешь называть меня как хочешь. По имени, зайчиком, любимым или любой другой формой уменьшительно-ласкательного. — Кингсли отвёл руку, и Гермиона, шипя от негодования, подняла на него блестящие от слёз глаза. — Но во время секса я хочу слышать от тебя только «да, сэр». Это понятно? Казалось, что промежность превратилась в липкий, зудящий волдырь, и потребность успокоить пульсирующую рану стала наваждением. Гермиона прохрипела в ответ что-то невнятное, надеясь заслужить своим согласием расположение Кингсли. Милость, которую он размажет вокруг её горячего нервного узелка. Но вместо ласки Кингсли с размаху шлёпнул её между ног. Зелье усилило боль от удара, и Гермиону накрыли настолько ошеломительные ощущения, что из её глаз прыснули горячие слёзы. Эхо агонии пронеслось по каждой клеточке тела, воспламеняя участки, которые безбожно тлели последние десять минут. Гермиона была на грани отключки. — Давай попробуем ещё раз. — Д-да сэр, — поправила себя она, цепляясь за смятую простынь подогнувшимися пальцами ног. Поощряя покорность Гермионы, Кингсли растянул её пальцами и принялся натирать её центр грубыми зигзагами. Между ног скопилось так много влаги, что каждое касание слизистой сопровождалось жадным чавканьем кожи. — Покажи, как сильно ты хочешь меня, моя маленькая девочка. Он надавил рукой на низ живота, и все мурашки, ёрзающие по её телу, сгруппировались в одном месте. Там, где его пальцы двигались так быстро, что Гермионе казалось, будто липкая мужская рука вплавилась в её жар. Когда Кингсли отстранился, она замычала, не вынося мучительной пустоты. Через мгновение кровать прогнулась под его весом, и он накрыл тело Гермионы своим, но эта секунда одиночества показалась ей вечностью. Едва он провел головкой упругого члена по всему периметру её влажности, Гермиона приподняла подбородок и широко раскрыла рот, приглашая его язык внутрь. Ей хотелось, чтобы Кингсли заполнил её целиком, завладел каждым дюймом кожи, ведь он понимал, что нужно Гермионе намного лучше, чем она сама. Но он, не опуская на неё губы, лишь небрежно коснулся её языка кончиком своего. Этого было мало. Гермиона нуждалась в абсолютном слиянии каждой мышцей, каждым нервным узелком. Она хотела, чтобы он оказался внутри, соединился с вибрирующими нервными окончаниями и забрал себе напряжение. И в порыве отдать это невыносимое напряжение она прижалась к нему, а Кингсли крепко обнял её в ответ. Между ними не осталось и дюйма. Её острые рёбра давили на его мягкий живот, руки переплетались на шее, а мокрое тело скользило об мокрое тело, так что Гермионе пришлось цепляться ногами за поясницу Кингсли, лишь бы полоски горячего пота не разъединили их. Она посмотрела ему в глаза, ища издёвку, но нашла в помутневшем взгляде лишь восхищение, от которого Гермиона почувствовала себя самой желаемой женщиной на планете. В этот момент Кингсли Шеклболт принадлежал ей. А значит, ей принадлежал весь мир. — Ты самая красивая девочка из всех, что я видел, — шептал Кингсли, сминая её правую грудь. — И ты моя. — Да, сэр, — протянула Гермиона, приподнимая грудную клетку, потянувшись каждым ребром к его прикосновениям. Её тело было готово впустить его — растянутое и горячее, оно требовало полного наполнения, и Гермиона трясущимися руками тянула Кингсли за шею, умоляя войти, так жёстко и глубоко, чтобы острая боль затопила этот невыносимый зуд. Но Кингсли Шеклболт и не думал идти у нее на поводу. Он убийственно медленно проталкивался внутрь и водил рукой по лобку, задевая подушечкой указательного липкие участки кожи, но намеренно не касаясь клитора. Это была жестокая пытка. Мир поплыл, словно воск, расквашенный газовой горелкой. Гермиона больше не видела потолка, не слышала признаний в любви, что шептал ей муж, не чувствовала, как горит мочка уха, оттянутая его губами. Её била мелкая дрожь, а разум готовился сдаться блаженной темноте. И где-то на самой границе сознания, перед падением в пропасть, Кингсли вернул её в реальность резким проникновением до самого предела. Пальцы скрючились, оставляя на крепкой мужской спине едва заметные розовые полоски. Кингсли замер внутри неё, позволяя привыкнуть к новым ощущениям, и пока Гермиона растворялась в долгожданном давлении, он рисовал на её подбородке, скуле и губах влажную дорожку из поцелуев. Она извивалась под приятными ласками, безотчётно повторяя тазом восьмёрки, которые выводил умелый язык Кингсли на её шее. Он целовал, прикусывал и зализывал, исследовал каждый участок кожи, до которого мог дотянуться, и, когда находил самые чувствительные и уязвимые зоны, начинал вылизывать их с усиленным напором. Гермиона дважды позвала Мерлина, когда язык коснулся ложбинки под ключицей и взметнулся к мочке уха. Контрасты были ошеломляющие. Кингсли топил её своей властью, а через несколько минут делал искусственное дыхание с такой нежностью и заботой, которую к ней не проявлял ни один из ныне живущих мужчин. И та бережность, с которой он гладил её по голове, слизывал горячие слёзы, водил языком по распухшим губам… Та тёплая бескорыстная бережность стоила того, чтобы вытерпеть худшие проявления его натуры. «Да и можно ли назвать «худшими проявлениями» просьбы мужчины, который знает, чего он хочет». Кингсли Шеклболт определённо знал, чего он хочет. А Гермиона хотела, чтобы её называли маленькой красивой девочкой, лаская до всхлипов и подгибающихся пальцев. — Потерпи ещё немного, оленёнок. Сейчас я о тебе позабочусь. Гермиона больше не могла его слушать. Она была раскалённой сковородкой, которую нерадивая домохозяйка решила залить холодной водой. Тело горело, пар гудел в ушах, а таз ритмично приподнимался, направляя Кингсли в самый очаг её возгорания. Вакуум продолжал засасывать её изнутри, и, не в силах выносить этого напора, её зрачки закатились, пальцы впились во влажную шею мужа, бёдра начали двигаться в судорожном припадке, а глотка… глотка вопила в широко раскрытый рот Кингсли, пытаясь выплюнуть немыслимый напор, которого становилось всё больше и больше. Пока Гермиона не лопнула внутри собственного тела, позволяя и Кингсли лопнуть внутри неё. Взрывная волна прошибла Гермиону до трясучки, но Кингсли, вместо того, чтобы отстраниться, просунул руку между их тел и принялся терзать её искрящийся нервный узелок. И даже когда щекотка хлестала мышцы болезненным дискомфортом, Кингсли не дал ей передышку. Вместо этого он сполз ниже, обхватил её колени, не позволяя им сомкнуться, и принялся массировать её чувствительную кожу там, где тело молило о спокойствии. Язык терзал налитый напряжением клитор. Мучал его грубыми, быстрыми прикосновениями, всасывал и прикусывал, даже когда Гермиона, царапая подушки, умоляла остановиться. — П-п-пожалуйста. — Комнату наполнили истошные всхлипы, но с каждой новой просьбой напор нарастал. «Яневыдержуяневыдержуяневыдержу» Тело ёрзало в отчаянном протесте, бёдра бессильно сжимались, пытаясь выплюнуть безжалостного мучителя, а зрение померкло под толщей слёзной пелены. Стало так больно, что каждое вращение языка падало на глаза пульсирующими красными точками. — П-прошу… хватит.. о-о-о... Гермиона потерялась в ощущениях. Она не понимала разницу между ласками и ударами плетью, а низ живота горел так сильно, что, казалось, неуёмные губы сейчас разорвут её на части. Спазмы и удовольствие, боль и возбуждение превращались в вязкий коктейль, который проникал внутрь неё через слизистую, смешиваясь со слюной Кингсли и обильной естественной смазкой. Нервы, ставшие оголёнными электрическими проводами, пробивали ноги мелкой дрожью, а Кингсли продолжал провоцировать полное замыкание. А потом он… Мерлин, укусил самую уязвимую её часть, и тело Гермионы пробил импульс такой сокрушительной силы, что, казалось, будто мозг встряхнулся внутри черепной коробки. Органы чувств отказали, не выдержав этого жестокого натиска. Несколько минут Гермиона пролежала в абсолютной пустоте, в состоянии расслышать лишь гул бешеного пульса. Все эмоции покинули её, оставляя после себя только дезориентацию и глухую усталость. Реальность возвращалась накатами — сначала фантомные ласки языка, которого уже не было между подрагивающих бёдер, потом прохлада свежего воздуха, танцующая на вспотевшем теле, и, наконец, зрение, что прояснялось расплывающимися пятнами. И в тот момент, когда неловкость, потерянность и уязвимость начали просачиваться сквозь остаточную дрожь, руки — тёплые и заботливые — притянули её к себе, пряча от реальности на несколько спасительных мгновений. Делая тихие, осторожные вдохи, Гермиона вслушивалась в дыхание Кингсли, ловила гулкое биение пульса и безотчётно прижималась ближе с каждым новым вздохом. Он затягивал её дискомфорт в тёплый пуховый кокон — именно так ощущались его пальцы, скользящие по позвоночнику. Точно также делал папа. — Пойдём, — с той же бескомпромиссной твёрдостью сказал Кингсли, но рука его сжала ладонь Гермионы нежно и бережно. И всё же контрасты этого мужчины были ошеломительными. Кингсли подвёл её к высокому зеркалу в тяжёлой дубовой раме, стоявшему в углу спальни. Зеркальная поверхность была старой, слегка потускневшей, но достаточно чистой, чтобы отражать очертания их обнажённых тел. Гермиона проглотила стыд вместе со скопившейся слюной и подняла глаза на собственное отражение. В мутноватой глубине она увидела припухшие глаза и губы, взъерошенные волосы, осунувшиеся плечи и темнеющие пятна от пальцев, расплывающиеся по внутренней стороне бедра пёстрой мозаикой. Гермиона напоминала себе разлагающийся труп лесной ведьмы, и, не в силах смотреть на это жалкое, безликое чудовище, она расфокусировала взгляд и принялась разглядывать блестящие хрустальные капли на зеркальном полотне, отражающиеся от люстры. — Закрой глаза, — мягко настоял Кингсли, улавливая её замешательство. Гермиона подчинилась. Пальцы скользнули по шее, а грудную клетку обожгло металлическим холодом. Где-то за ухом тихо щёлкнула застёжка, и Гермиона ощутила тяжесть массивного украшения на своей груди. Медленно и опасливо она начала открывать глаза. На её ключицах лежало платиновое колье, инкрустированное сапфирами, что блестели в приглушённом свете люстры, дробя сияющие блики о зеркало. Мерцание драгоценностей завораживало, отвлекая от невзрачности тела. И Гермиона безотрывно смотрела на сияющие камни, не в силах отвести замороженного взгляда. — Смотри на себя, Гермиона. — Кингсли поцеловал её в макушку. — Посмотри как ты прекрасна. Одна его рука легла на грудь, вторая юркнула ниже, пристраиваясь к изнеможенной точке между бёдер. — Посмотри, какая ты красивая, желанная девочка. Глаза — остекленевшие и непонимающие, следили за руками, сминающими её кожу, отвлекались на блеск благородных сапфиров и послушно возвращались к обласканным частям тела. — Я положу к твоим ногам всю Британию. — Пальцы сомкнулись на соске, приподнимая грудь. В голове вновь всплыла та мечта о дне рождения — нежный шифон, аккуратные локоны, завистливые взгляды и… колье. Теперь образ призрачной Гермионы был дополнен роскошным сапфировым колье, на которое бесстыдно глазели гости. — Тебе всего лишь нужно быть маленькой, послушной девочкой. А Гермиона кружилась, отдавшись блаженной фантазии, растворялась в танце, излучая неприкрытое превосходство. Её разум блуждал далеко за пределами спальни. Он не видел обнажённого отражения. А если бы и видел… что ж, Гермиона бы всё равно не решилась посмотреть себе в глаза.