The light in the lens

Сону стоял в тёмном коридоре. Его тело пронзали невидимые иглы. Он смотрел вперёд, в бесконечный коридор, освещённый ярким светом. Он не боялся идти, а наоборот, чувствовал, что впереди его ждёт что-то важное. Ноги сами несли его к свету. Он не знал, что его там ждёт, но был уверен, что должен туда идти. Внезапно в десяти метрах от него появился человек. Его лицо было размыто, но Сону видел, что он держит в руках фотоаппарат. Сону попытался привлечь его внимание, но парень не реагировал. Тогда Сону сделал шаг вперёд, и человек повернулся к нему. На его лице появилась улыбка, но лицо всё ещё оставалось размытым. — Стой! — хотел крикнуть Сону, но голос его прозвучал тихо. — Кто ты? Парень вздрогнул и посмотрел на Сону. — море на закате, — сказал он загадочно. — Что ты имеешь в виду? — Сону прищурился, чувствуя, как свет от фотоаппарата ослепляет его. — Скоро ты поймёшь, — ответил парень. — А пока улыбнись! Сону не понимал, что происходит. Он смотрел на парня с недоумением. Вдруг парень поднял фотоаппарат и направил его на Сону. В тот же миг всё вокруг озарилось ослепительно белым светом. Открыв глаза, Сону обнаружил, что машина уже остановилась возле дома бабушки. Несколько секунд мальчик пытался понять, где именно находится. Затем он вспомнил поездку и странный сон, оставивший чувство необъяснимой тревоги и волнения. Окончательно придя в себя, Сону осмотрелся. Машина была припаркованной возле деревянного дома бабушки, увитого плющом. Хоть он и выглядит очень старым, но хранил много воспоминаний, о которых Сону очень благодарен. — Сону, мы приехали! — бабушка посмотрела на соннова Сону, но он выглядит растерянным. — Что-то случилось? — сказала бабушка, переживая за Сону. — Ничего, просто сон странный, — Сону взъерошил волосы и улыбнулся, дав понять, что ничего страшного. — Что за сон, расскажешь? — сказала бабушка, заинтересовано смотря на Сону. Сону растерялся, но всё равно рассказал про сон. — Мне приснился удивительный сон, — признался Сону, стараясь рассказать подробнее. — Там был парень с фотоаппаратом, который сказал: «Морем на закате...» Бабушка внимательно выслушала, кивнула и взяла руку внука. — Знаешь, внучек, жизнь похожа на море. Она течёт спокойно порой, а бывает бурной и непредсказуемой. Закат — это мгновение между днём и ночью, такое прекрасное и неповторимое. Быть может, твоё подсознание подсказало тебе посмотреть на привычные вещи иначе, оценить мелочи, научиться наслаждаться каждым мгновением. Сону задумался над словами бабушки. Он представил себе, как знакомится с кем-то новым, кто открывает ему интересные места и истории. Эта мысль наполнила его предвкушением и волнением. Слова бабушки ещё звучали в голове Сону, когда он переступил порог дома. Внутри пахло высушенными травами, старым деревом и ещё чем-то родным, уютным, что бывает только в детстве. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь кружевные занавески, рисуя на полу причудливые узоры. — Ты располагайся, а я пойду, чайник поставлю, — донеслось из кухни. — сегодня приготовлю твои любимые пончики! Сону улыбнулся, услышав про пончики, но улыбка вышла натянутой, словно резиновая маска, которая вот-вот треснет. — Ага, — крикнул он в ответ, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Здорово. Внутри всё сжалось. Пончики. Его любимые. Раньше — да. Раньше он мог съесть половину тарелки, пока бабушка, подперев щеку рукой, смотрела на него и приговаривала: «Ешь, внучек, вон ты какой худой, кормить тебя некому». Но это было «раньше». До того, как всё пошло не так. — Ладно, бабуль, я пойду разберу вещи, — сказал Сону, чмокнув бабушку в морщинистую щеку. — А то сумка так и стоит в прихожей. — Иди, иди, родной. А я пока тесто поставлю. Сону взял рюкзак и дорожную сумку и направился в свою комнату. Ту самую, которая ждала его каждое лето. Он толкнул дверь, и она привычно скрипнула — точно так же, как и в прошлом году. В комнате пахло деревом, сухими травами и чуть-чуть нафталином — бабушка всегда перекладывала вещи в шкафу лавандовыми саше, чтобы моль не завелась. Комната была небольшой, но очень уютной. У окна стоял старый письменный стол с зелёной настольной лампой. На столе всё ещё лежала тетрадка, которую Сону забыл здесь два года назад, и засохшая ручка. Над столом висела полка с книгами — в основном старые старые книги к которым сону не разу не притрагивался, которые пахли особенно, по-книжному. Окно выходило в сад. Сейчас, в конце дня, сквозь занавески пробивался мягкий золотистый свет. Сону подошёл и отдёрнул тюль — за стеклом качались ветки старой яблони, усыпанные мелкими зелёными плодами. Чуть дальше виднелись кусты смородины и малины. — Всё как всегда, — прошептал он и улыбнулся уже по-настоящему. Кровать стояла в углу — высокая, с панцирной сеткой, которая противно скрипела, если резко сесть. Бабушка каждый год обещала её починить, но так и не чинила. На кровати горой возвышались подушки в белых наволочках, расшитых вручную. Сверху лежало тонкое шерстяное одеяло — даже летом бабушка переживала, что внук замёрзнет ночью. Рядом с кроватью стоял старый деревянный комод. На нём — зеркало в тяжёлой раме, чуть мутноватое от времени. Сону мельком глянул в него и тут же отвёл взгляд. Привычное движение. Не смотреть. Не оценивать. Не запускать этот бесконечный внутренний диалог о том, как он выглядит. Он подошёл к подоконнику и провёл пальцем по пыли. Надо будет попросить у бабушки тряпку — сам протрёт. Чтобы не загружать её лишней работой. Из кухни уже доносился запах нагретого масла и дрожжевого теста. Пончики. Сону сглотнул и почувствовал, как внутри снова зашевелился знакомый страх. Он резко отвернулся от окна и подошёл к сумке, делая вид, что очень занят раскладыванием вещей. Носки — в ящик. Зарядка — на стол. Книга, которую взял в дорогу, но так и не открыл, — на тумбочку. Сел на кровать, провалившись в перину, и уставился в одну точку. В голове сразу включился знакомый, ненавистный голос: «Пончики? Серьёзно? Ты видел своё отражение в зеркале, когда заходил? Может, сразу сало есть?» Он сжал руками колени. Пальцы нащупали край джинсов — тех самых, которые ещё месяц назад сидели идеально, а сейчас, казалось, стали чуть свободнее. Или это ему только кажется? Может, просто растянулись? В дверь постучали. — Сону, — бабушка заглянула в комнату. В руках у неё была старая фарфоровая миска, в которой он помнил тесто ещё с детства. — Я тут подумала... может, вместе сделаем? Ты же любишь их лепить, помнишь? Макал пальцы в муку и хохотал, весь белый был. Он помнил. Помнил, как бабушка разрешала ему вырезать из теста смешные фигурки, которые при жарке превращались в бесформенные лепёшки, но были самыми вкусными в мире. Помнил запах горячего масла и сахарной пудры, которая хрустела на зубах. Помнил, как легко и свободно он тогда смеялся. — Я... — Сону сглотнул. Горло перехватило. — Я, наверное, позже. Вещи разберу. Бабушка внимательно посмотрела на него. Так, как умеют только бабушки — не в глаза, а как будто в самую душу, где всё болит и прячется. — Сыночек, — сказала она тихо и поставила миску на комод. Села рядом на кровать, отчего старая сетка жалобно скрипнула. — Ты какой-то не такой. Я же вижу. Мама звонила, говорила, что ты мало ешь в последнее время. Что крутишься перед зеркалом подолгу. Расскажешь бабушке? И тут Сону прорвало. Не то чтобы он хотел рассказывать. Слова вырвались сами, как воздух из проколотого шарика — быстро, со свистом, и остановить это было невозможно. — Я не могу, ба. Я смотрю в зеркало и вижу... не знаю. Жирного. Страшного. Мне кажется, что если я съем хоть один этот пончик, то всё вернётся. Вся та ненависть к себе, от которой я так долго избавлялся. Я считаю калории, я взвешиваюсь по пять раз на дню, я ненавижу своё тело, но не могу перестать думать о еде. Я постоянно голодный, но когда сажусь есть — мне кажется, что я не достоин этой еды. Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене. Бабушка молчала долго. Так долго, что Сону испугался — вдруг сказал что-то не то? Вдруг она сейчас скажет, что он сам себе придумал проблемы, что надо просто взять себя в руки? Но бабушка вдруг взяла его руку в свои — тёплые, чуть шершавые, пахнущие мукой и добротой. — Тело — это не враг. Это дом. Твой единственный дом, который у тебя будет. И если ты всё время будешь ругать свой дом, ломать в нём стены, считать каждую трещинку — ты в нём никогда не будешь счастлив. Она вздохнула и посмотрела в окно, где уже почти село солнце. Сону всхлипнул. Он не заметил, как по щекам потекли слёзы — противные, солёные, такие детские. — А пончики... — прошептал он. — Ты же хотела... — Пончики никуда не денутся, — твёрдо сказала бабушка. — Они будут завтра. И послезавтра. И через год. А ты у меня один. И я хочу, чтобы ты был счастливый, а не сытый. Это разные вещи, внучек. Она обняла его, прижала к себе, и Сону уткнулся носом в её плечо — пахнущее домом, детством и безопасностью. Сону был благодарен ей что она понимает его, родители на её местели бы говорили , что он всё выдумал, что надо просто есть нормально и не забивать голову ерундой. Мама в последнее время только и делала, что вздыхала за его спиной и подсовывала тарелки с едой, а когда он отодвигал их, говорила: «Ну хоть кусочек, Сону, я же старалась». Папа вообще делал вид, что ничего не происходит, — просто хлопал по плечу и уходил в гараж. А бабушка — она просто сидела рядом и гладила его по голове. Не уговаривала. Не заставляла. Не делала вид, что всё в порядке. Она просто была рядом, и это было самым правильным. — Ба, — прошептал Сону в её плечо, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам, но уже тише, спокойнее. — А если я никогда не смогу есть как все? Если я навсегда останусь таким? Буду считать каждую крошку и ненавидеть себя после каждого приёма пищи? Бабушка вздохнула. Её рука всё так же мягко перебирала его волосы. — Знаешь, внучек, у нас в саду есть одна старая яблоня. Та, что у забора. Она уже лет двадцать не давала нормальных яблок — всё мелкие да червивые. Я хотела её спилить несколько раз, всё руки не доходили. А в этом году она вдруг расцвела так, что загляденье, и яблоки на ней выросли крупные, сладкие. Я смотрела на неё и думала: а что, если бы я спилила её два года назад? Когда ей было плохо, когда она не плодоносила? Сону приподнял голову, вытирая глаза рукавом. — К чему это ты? — К тому, что всему нужно время, — просто сказала бабушка. — Дереву — чтобы окрепнуть. Саду — чтобы расцвести. Тебе — чтобы выздороветь. Это не заканчивается в один день, Сону. И не начинается с понедельника или с Нового года. Это как трава сквозь асфальт — пробивается потихоньку, незаметно, а потом раз — и уже зелено. — Но я устал, — голос Сону дрогнул. — Я так устал постоянно думать об этом. — Мы с тобой договоримся так: ты ешь, когда хочешь, и столько, сколько хочешь. Но если тебе страшно или плохо — ты приходишь ко мне и говоришь. Просто говоришь: «Ба, мне страшно». И мы садимся и пьём чай. Без пончиков, если не хочешь. С мятой. Она успокаивает. Сону молчал, переваривая её слова. — А если... если я сорвусь? Если я начну опять? — Значит, сорвёшься. — Бабушка пожала плечами так спокойно, будто речь шла о том, что за окном может пойти дождь. — Ты упадёшь, а я помогу тебе встать. Или ты сам встанешь. Главное — подниматься каждый раз. А не лежать и думать, что раз упал, то уже всё кончено. Сону шмыгнул носом и уткнулся лбом в её плечо — уже без слёз, просто чтобы чувствовать тепло. — Я люблю тебя, ба. — И я тебя люблю, глупый. — Она поцеловала его в макушку. — А теперь давай-ка я пойду выключу этот чайник, пока он не выкипел досуха. И тесто на пончики я всё-таки поставлю, но жарить их будем только тогда, когда ты сам захочешь. Даже если это случится через месяц. Договорились? — Договорились. После разговора с бабушкой Сону чувствовал себя опустошённым, но странно лёгким. Словно из него вынули тяжёлый камень, который он так долго носил внутри, что успел забыть, каково это — дышать без него. Сону остался один. За окном стрекотали сверчки — громко, на разные голоса, словно устроили соревнования, кто кого перепоёт. Где-то вдалеке лаяли собаки, и этот звук был таким привычным что Сону вдруг почувствовал себя в безопасности, как в детстве. Он подошёл к окну и приоткрыл створку. Ночной воздух ворвался в комнату — прохладный, пахнущий травой и почему-то рекой, хотя река была далеко. Сону глубоко вдохнул и зажмурился. В голове крутились бабушкины слова: «Тело — это не враг. Это дом». Он попробовал представить это. Свой дом. С потрескавшимися стенами, скрипучими полами и старыми окнами, которые пора менять. Но это был его дом. Другого не будет. — Ладно, — прошептал он в темноту. — Буду ремонтировать. Потихоньку. Он отошёл от окна и включил ночник — старую керамическую сову с зелёными глазами, которая стояла на тумбочке с тех пор, как он себя помнил. Свет был мягким, жёлтым, совсем не ярким. Сону стянул футболку и на секунду замер перед зеркалом. Старый рефлекс — оценить, проверить, найти изъян. Но сегодня он заставил себя посмотреть иначе. Не на живот, не на бока, не на то, что обычно вызывало отвращение. Он посмотрел себе в глаза. Уставшие. Красные после слёз. Но в них было что-то новое. Какая-то искорка, которой он не замечал раньше. — Спокойной ночи, — сказал он своему отражению и отвернулся. Ночнушки у него не было — он спал в старых мягких шортах и растянутой футболке, которую уже давно пора было выкинуть, но почему-то было жалко. Подушки пахли домом. Тем самым запахом, который невозможно описать словами — смесь сухих трав, старого дерева и бабушкиных рук. Сону уткнулся носом в подушку и закрыл глаза. Мысли ворочались, не желая успокаиваться, но это были не те липкие, страшные мысли, которые мучили его по ночам в городе. Другие. Потом мысли переключились на странного парня из его снаСону всё ещё не был до конца уверен, было ли это реальностью или просто игрой воображения. Но почему-то ему очень захотелось, чтобы Дан существовал на самом деле. Чтобы можно было подойти к нему и сказать: « что ты имелл ввиду? Он перевернулся на спину и уставился в потолок. В углу комнаты, где сходились стены, плясали тени от уличного фонаря. Они двигались, словно живые, и Сону вспомнил, как в детстве боялся этих теней, думал, что это монстры. А сейчас они казались просто тенями. В груди разливалось тепло. Не то чтобы счастье — скорее, предвкушение его. Как будто счастье стояло где-то за углом и ждало, когда Сону сделает шаг ему навстречу. Он вспомнил, как бабушка обнимала его. Как пахло от неё мукой и добротой. Как она сказала: «Ты у меня один». Простые слова, но почему-то именно сегодня они легли на сердце по-настоящему. Сону зевнул, прикрывая рот ладонью. Глаза начали слипаться. Сверчки за окном всё стрекотали, но теперь этот звук казался колыбельной. Последняя мысль перед сном была не о еде, не о калориях, не о том, как он выглядит. Последняя мысль была о том, что завтра утром он откроет глаза и увидит солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески. Что бабушка уже будет на кухне, греметь посудой. Что впереди целое лето — длинное, тёплое, полное неизведанного. — Хорошо-то как, — одними губами прошептал он и провалился в сон. И впервые за долгое время ему ничего не снилось. Просто тёплая, мягкая темнота, в которой можно было отдохнуть по-настоящему. Сон пришёл не сразу. Сначала была просто темнота — мягкая, ватная, уютная. А потом Сону понял, что стоит на чём-то тёплом и зыбком. Песок. Он опустил глаза и увидел, что стоит на берегу. Море — бескрайнее, спокойное, тёмно-синее — лениво накатывало волны на песок. Волны были тёплыми, они лизали его босые ступни и тут же отступали, оставляя на коже солёные капли. Сону поднял голову. Небо полыхало. Закат был таким ярким, таким нереальным, что у Сону перехватило дыхание. Оранжевый, розовый, золотой, пурпурный — все цвета смешались в грандиозном полотне, которое растекалось по небу от горизонта до зенита. Солнце уже почти скрылось за линией воды, оставив только огненную полоску, которая дрожала и плавилась на глазах. — Красиво, правда? Голос раздался слева. Сону обернулся и увидел ЕГО. Того самого парня из первого сна. Он сидел на большом валуне, обросшем ракушками, и смотрел на море. Фотоаппарат висел у него на шее, но парень даже не прикасался к нему — просто смотрел, впитывая закат глазами. Лица по-прежнему было не разобрать — оно оставалось размытым, словно акварельный рисунок, на который попала вода. Но Сону почему-то совсем не боялся. — Это снова ты, — сказал Сону и подошёл ближе. Песок под ногами был тёплым, почти горячим. — Я, — кивнул парень и похлопал ладонью по валуну рядом с собой. — Присядешь? Сону забрался на камень. Тот оказался шершавым, нагретым за день солнцем. Ноги свесились вниз, почти касаясь песка. — Где мы? — спросил Сону, оглядываясь. Море, небо, песок — и больше ничего. Ни людей, ни домов, ни птиц. Только они вдвоём и бесконечный горизонт. — Там, где мы должны были встретиться, — загадочно ответил парень. — Помнишь? Море на закате. Сону кивнул. Конечно, помнил. Эти слова теперь всплывали в памяти каждый раз, когда он смотрел на закат над озером. — Так ты поэтому здесь? Чтобы встретиться со мной? Парень повернул голову. Размытое лицо, казалось, улыбнулось. — Мы встретимся. Но не сейчас, — сказал он тихо. — Сейчас ты просто должен это увидеть. Запомнить. — Зачем? — Чтобы знать, куда идти. Парень поднял руку и указал куда-то вдаль, за горизонт. Сону проследил за его жестом и увидел, как на воде, прямо там, где солнце коснулось моря, появилась тонкая светящаяся дорожка. Она тянулась от горизонта прямо к их ногам, мерцая и переливаясь всеми оттенками золота. — Когда настанет время, ты придёшь сюда, — голос парня звучал тихо, но каждое слово отдавалось где-то в груди. — По этой дороге. И я буду ждать. Сону хотел спросить: «Когда?», — но парень вдруг поднял фотоаппарат. — Улыбнись, — сказал он. Щелчок. И мир замер. Сону увидел всё одновременно: каждую песчинку под ногами, каждую искорку на воде, каждый оттенок заката. Увидел себя со стороны — сидящего на камне, с чуть удивлённым лицом, с мокрыми от морской воды ногами. Увидел парня, который смотрел на него сквозь объектив. А потом парень опустил фотоаппарат и сказал: — Иди. Скоро увидимся. Сону открыл глаза. В комнате было темно, только ночник-сова светил зелёными глазами из угла. За окном всё так же стрекотали сверчки, и где-то далеко лаяла собака. Сону сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. — Это был сон, — прошептал он сам себе. — Просто сон. Но перед глазами всё ещё стояло море. Тёплый песок. Дорожка из света на воде. И его голос: «Я буду ждать». Сону откинулся на подушку и уставился в потолок. В голове было пусто и звонко, как после долгого крика. — Море на закате, — повторил он шёпотом. — Мы встретимся у моря на закате. Но не сейчас. Он закрыл глаза, надеясь, что сон вернётся, но вместо этого пришла просто темнота. Спокойная, тихая, без сновидений. Последняя мысль перед тем, как провалиться в неё, была странной и отчего-то радостной: «Значит, у меня есть, куда идти. Когда-нибудь».