The light in the lens

Сону открыл глаза и долго смотрел в потолок, не в силах пошевелиться. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло море. То самое — бескрайнее, тёмно-синее, с дорожкой из золотого света, уходящей прямо за горизонт. Он всё ещё чувствовал на коже тёплый песок и слышал голос: «Я буду ждать». — Сону? — в дверь тихонько постучали. — Ты проснулся, внучек? Бабушкин голос выдернул его из оцепенения. Сону моргнул, сел на кровати и понял, что руки дрожат. Совсем чуть-чуть, но дрожат. — Да, ба, — ответил он хрипло. — Проснулся. Дверь приоткрылась, и бабушка заглянула в комнату. В руках она держала кружку с чем-то горячим — судя по запаху, с юджа[1] или просто с мёдом. — Ты чего такой бледный? — спросила она встревоженно, сразу проходя внутрь и присаживаясь на край кровати. Старые половицы тихонько скрипнули под её ногами. — Опять плохо спал? Сону помотал головой, потом кивнул, потом снова помотал и сам запутался. — Не плохо, — сказал он наконец. — Странно. Ба, мне опять приснился тот парень. Бабушка поставила кружку на тумбочку и повернулась к нему всем телом, готовая слушать. Она не перебивала, не задавала лишних вопросов — просто смотрела своими добрыми, выцветшими от времени глазами и ждала. Сону выдохнул и начал рассказывать. — Мы были на море, ба. Настоящее море. Я никогда такого не видел. Оно было огромное, до самого горизонта, и вода тёплая-тёплая. И закат... ты бы видела этот закат! Небо горело всё — оранжевое, розовое, золотое. Как в тех старых фильмах, которые ты любишь смотреть. Бабушка улыбнулась краешком губ. — И тот парень? Он был там? Сону кивнул, чувствуя, как внутри снова поднимается то странное волнение. — Да. Сидел на камне, большой такой камень, весь в ракушках. И смотрел на море. Лицо опять было размытое, но я знал, что это он. И знаешь, что он сказал? — Что? — Сказал, что мы встретимся. Там, на море, на закате. Но не сейчас. Потом. Когда придёт время. — Сону запнулся и посмотрел на бабушку почти испуганно. — Ба, это же просто сон, да? Такое бывает? Чтобы один и тот же человек снился два раза подряд и говорил про встречу? Бабушка молчала долго. Так долго, что Сону начал нервничать. Она взяла его руку в свои — тёплые, чуть шершавые, пахнущие утренним тестом. — Ты знаешь, внучек, — начала она тихо, — в Корее испокон веков верят, что сны — это не просто так. Что иногда во сне к нам приходят те, кого мы ещё не встретили в жизни. Или те, кто ждёт нас в будущем. Сону сглотнул. — Думаешь, он... настоящий? — А ты сам как думаешь? Сону задумался. Он вспомнил, как парень смотрел на море. Как сказал «улыбнись». Как щёлкнул затвор фотоаппарата. И главное — то спокойствие, которое разлилось внутри, когда он сидел на том камне. Спокойствие, которого Сону не чувствовал уже очень давно. — Я думаю... я думаю, я хочу, чтобы он был настоящим, — признался он тихо. — В Сеуле у меня никого нет Мама с папой всё время на работе. Я один.Голос дрогнул, но Сону сдержался. Он обещал себе больше не плакать. — А тут — сон. И в этом сне кто-то ждёт меня. Кто-то говорит, что мы встретимся. Это глупо, да? Бабушка вдруг притянула его к себе и обняла крепко-крепко, как в детстве. — Не глупо, — сказала она твёрдо. — Ни капельки не глупо. Знаешь, я ведь твоего деда тоже во сне увидела за месяц до того, как мы познакомились вживую. Сону отстранился и уставился на неё круглыми глазами. — Чего?! — А вот так. Приснился мне парень, стоит под фонарём прямо здесь, в нашей деревне, улыбается и держит в руках... ну, не рыбу, как ты думаешь, а полевые цветы. Обычный букет, какие у нас в горах растут. — И что? — А то, — бабушка улыбнулась хитро, — что через месяц я пошла в лес за хворостом и встретила его. Он приехал к родственникам из города и заблудился. Стоит посреди тропинки, растерянный, а в руках — те самые цветы, нарвал для тёти. Я как увидела — так и села прямо на траву. Он испугался, думал, мне плохо стало. А я смеюсь и говорю: «Ты чего по моим снам ходишь?» Сону смотрел на неё и не верил. Бабушка никогда не рассказывала эту историю раньше. — Правда? — Чистая правду. Она встала, одёрнула фартук и протянула ему кружку с юджа. — А пока пей, пока тёплый. И пойдём завтракать. Я сегодня хочу пачжон[2] сделать с луком — по-деревенски, без морепродуктов, зато с нашего огорода. Ты же любишь? Сону взял кружку, грея ладони. Мысли всё ещё путались: море, закат, парень с размытым лицом, дедушка с цветами в лесу... — Ба, — позвал он, когда она уже почти вышла. — А? — А как звали дедушку? Бабушка обернулась и улыбнулась той особенной улыбкой, которой улыбаются только самым любимым воспоминаниям. — Ким Минджун. А что? Сону пожал плечами. — Просто интересно. Ты говоришь, он похож на меня был. — Очень похож. Такой же упрямый и добрый. И глаза такие же — будто всё насквозь видят. — Бабушка подмигнула и вышла, оставив дверь приоткрытой. Сону остался один. Он отпил юджа — тёплый, сладкий, с имбирём и мёдом — и посмотрел в окно. За окном было утро. Солнце уже поднялось, и сад купался в золотистом свете. На яблоне щебетали птицы, где-то далеко лаяла собака, и петух соседский орал так, что закладывало уши Там, глубоко в груди, теплилась маленькая искорка надежды. Она была ещё слабая, робкая, как первый огонёк в ночи, но она горела. «Мы встретимся, — вспомнил он. — На море, на закате». Сону улыбнулся — впервые за утро — и допил юджа. — Посмотрим, — прошептал он. — Посмотрим. Сону допил юджа и уже собрался выходить из комнаты, когда в дверях снова появилась бабушка. В руках она держала свёрток из плотной бумаги, перевязанный бечёвкой— Сону, внучек, — позвала она. — Ты не мог бы мне помочь? — Конечно, ба. Что нужно? — Отнеси, пожалуйста, муку соседям. — Бабушка протянула ему свёрток. — Помнишь, я тебе говорила? Хёну из дома напротив. Они недавно переехали, мальчик там примерно твоего возраста. Вежливый такой, я его видела пару раз. Отнеси, познакомишься заодно. Сону замер. Познакомиться. С новым человеком. С ровесником. В другое время он бы обрадовался — новый знакомый, новый друг. Но сейчас внутри всё сжалось, потому что друг у него уже был. Один-единственный, самый лучший. И этот друг остался в Сеуле. Чонвон. И вот теперь — ничего. Чонвон улетает в Канаду в сентябре. Учиться. На целых два года. А Сону сидит в Тонгёне с бабушкой — Сону? — бабушка обеспокоенно заглянула ему в глаза. — Ты чего застыл? — А? Нет, ничего. — Он моргнул, прогоняя наваждение. — Просто задумался. — О чём? — О Чонвоне, — честно признался Сону. — Вспомнил, как мы хотели летом... Он не договорил. Бабушка вздохнула и погладила его по голове. — Я знаю, внучек. Знаю, как тебе тяжело. Но Чонвон бы не хотел, чтобы ты всё лето просидел в четырёх стенах и грустил. Он бы сказал... что он бы сказал? Сону невольно улыбнулся, представив Чонвона. Тот бы точно закатил глаза, фыркнул и выдал что-то вроде: «Ты чё, Сону, совсем сдурел? Там же море! Море, понимаешь? А ты сидишь и киснешь. Иди знакомься, дурак. И фотки мне потом скинь, чтобы я тоже позавидовал». — Он бы сказал идти, — тихо ответил Сону. — Вот видишь. — Бабушка улыбнулась. — Иди. Отнеси муку, познакомься с мальчиком. А вечером позвони Чонвону, расскажешь, как прошёл день. Он обрадуется. Сону кивнул, взял свёрток и вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко, заливая светом черепичные крыши и извилистые улочки Тонгёна. Вдалеке, между домами, сверкала синяя полоса моря. Город был маленьким, уютным, совсем не похожим на огромный шумный Сеул с его небоскрёбами и бесконечными пробками. Соседский дом находился через дорогу. Обычный корейский дом — серая черепица, деревянные ставни, маленький дворик, в котором сохло бельё и стояли горшки с красным перцем. Сону подошёл к калитке, глубоко вздохнул и нажал на звонок. Тишина. Он позвонил ещё раз. Калитка приоткрылась, и Сону увидел Парень был чуть ниже Сону, с тёмными растрёпанными волосами и настороженным взглядом. На нём была простая белая футболка и шорты. В руках он держал книгу — судя по обложке, какой-то фантастический роман. — Здравствуйте, — сказал парень тихо. — Вы к кому? — Я... меня бабушка прислала. — Сону протянул свёрток. — С мукой. Сказала, вы недавно переехали. Парень взял муку, посмотрел на неё, потом на Сону. — Спасибо. Я Хисын. А ты? — Сону. Я через дорогу живу, у бабушки. На лето приехал. — Из Сеула? — спросил Хисын, заметив, наверное, что-то в его выговоре или одежде. — Ага. — Сону кивнул. — А ты из Пусана? — Из Пусана. Там тоже море, но здесь как-то... по-другому. — Хисын чуть улыбнулся. — Слушай, может, зайдёшь? Мама как раз чай заварила. Если ты не спешишь, конечно. Сону заколебался. Бабушка ждёт. Но с другой стороны — она же сама отправила его знакомиться. — Я только бабушке позвоню, — сказал он. — Конечно. Сону быстро набрал бабушку, получил одобрение и спрятал телефон. Хисын провёл его во двор и дальше в дом. Внутри пахло деревом и чем-то сладким — может, той самой выпечкой, для которой нужна была мука. Маленькая гостиная была обставлена просто: низкий столик, подушки на полу, телевизор в углу. На подоконнике стояли цветы в горшках, а на полке — несколько книг и статуэток. — Садись, — кивнул Хисын на подушку. — Я сейчас. Он вышел и вернулся с подносом, на котором дымились две кружки и лежало печенье. — Угощайся, — сказал он, ставя поднос на стол. — Мама испекла. Они пили чай и молчали. Молчание было не неловким, скорее — изучающим. Каждый присматривался к другому. — Ты давно в Тонгёне? — спросил наконец Сону. — Неделю. — Хисын отпил чай. — Отец работу поменял, вот и переехали. А ты каждое лето здесь? — Ага. С самого детства. Бабушка здесь живёт. — И как тебе? — Нравится. — Сону посмотрел в окно, где виднелось море. — Тут спокойно. Не то что в Сеуле. — А в Сеуле что? — Хисын с любопытством наклонил голову. — Я там никогда не был. Только в аэропорту, когда в Чеджу летали. Сону задумался. Что рассказать про Сеул? Про бесконечные серые многоэтажки? Про школу, где его никто не замечает? Про единственного друга, который скоро уедет? — Шумно, — сказал он наконец. — Людей много, все куда-то спешат. Иногда кажется, что ты просто... ну, часть толпы. Невидимка. Хисын кивнул, будто понимал. — В Пусане тоже шумно. Особенно возле порта. Но там хоть море рядом. Выйдешь на набережную — и легче становится. — А здесь ты уже был на море? — спросил Сону. — Вчера ходил. — Хисын улыбнулся, и его лицо стало мягче. — Красиво. Очень. Я даже набросок сделал. — Ты рисуешь? — Ну... пытаюсь. — Хисын смутился. — Просто так, для себя. Ничего серьёзного. — Можно посмотреть? Хисын заколебался, но потом кивнул, встал и принёс из своей комнаты блокнот. Протянул Сону. — Только не смейся. Сону открыл блокнот и замер. Море. Оно было везде — на каждой странице. Разное: спокойное и штормовое, на рассвете и на закате, с чайками и без. Но главное — оно было живое. Будто Хисын рисовал не просто воду, а её душу. — Это... — Сону поднял глаза. — Это потрясающе. — Правда? — Хисын покраснел. — Я думал, ерунда. — Не ерунда. — Сону перелистнул страницу. — У меня друг есть, Чонвон, он тоже рисует. Вернее, не рисует, а... ну, он в театральный кружок ходит, декорации иногда делает. Я думаю, ему бы твои рисунки понравились. — Чонвон? — переспросил Хисын. — Это друг из Сеула? Сону кивнул, и внутри что-то кольнуло. — Лучший друг. — Он тоже здесь, в Тонгёне? — Нет. — Сону помолчал. — Он в Сеуле. Осенью улетает в Канаду учиться. На два года. Хисын посмотрел на него внимательно. — Тяжело, да? Сону не ответил. Просто смотрел на рисунки и думал о Чонвоне. О том, как они сидели в его комнате за две недели до отъезда и строили планы на лето. Как Чонвон хохотал, когда Сону предлагал пойти на аттракционы, потому что Чонвон боится высоты, но ни за что не признаётся. Как они молчали, когда поняли, что времени почти не осталось. — Знаешь, — вдруг сказал Хисын, — я понимаю. У меня в Пусане тоже друг был. Хёнджун. Мы с детства вместе росли, в одной школе учились. А когда я сказал, что мы переезжаем, он... ну, сделал вид, что ему всё равно. Сказал «ну, окей, пока» и ушёл. Мы даже не попрощались нормально. Сону поднял глаза. — Почему? — Не знаю. Может, боялся, что расплачется. — Хисын усмехнулся, но в глазах у него была грусть. — Он вообще не любил показывать эмоции. А может, ему правда было всё равно. Я так и не понял. — Чонвон не такой, — твёрдо сказал Сону. — Мы обещали друг другу, что останемся друзьями. Будем каждый день созваниваться, по видеосвязи болтать. Он даже обещал присылать фотки из Канады. Говорит, хочет стать блогером и снимать всякую еду. — Сону улыбнулся, вспомнив, как Чонвон с серьёзным лицом рассказывал про «контент». — Он дурак, конечно, но мой дурак. Хисын улыбнулся в ответ. — Хорошо, когда есть такой друг. — Ага. — Сону вздохнул. — Только лето без него... даже не знаю. Мы столько всего хотели сделать вместе. А теперь я здесь, а он скоро уедет, и я даже не знаю, увидимся ли мы до его отъезда. — Почему не увидитесь? — Родители сказали, что я всё лето буду у бабушки. Я знаю одно место, там смотровая площадка. Весь город видно и море. Можно порисовать. Или просто посидеть. Сону задумался. Закат. Опять закат. — А ты веришь в сны? — спросил он вдруг. Хисын удивился вопросу. — В смысле? — Ну... — Сону замялся. — Мне последнее время снится один парень. С фотоаппаратом. Говорит, что мы встретимся на море на закате. И лицо у него размытое, но я почему-то знаю, что это важно. Хисын слушал внимательно. — Может, это знак? Моя бабушка говорила, что сны иногда показывают будущее. — Твоя бабушка тоже так говорила? — удивился Сону. — Моя тоже. — Наверное, все бабушки так говорят. — Хисын улыбнулся. — Но вдруг они правы? Сону посмотрел в окно. Солнце уже клонилось к закату. — Пошли, — сказал он решительно. — На твою смотровую площадку. Они вышли из дома и направились вверх по улочке. Тонгён вечером был особенно красивым — огни зажигались в окнах, где-то играла музыка, пахло жареной рыбой и морем. — Подожди, — сказал Сону, доставая телефон. — Я Чонвону напишу. Он набрал сообщение: «Привет. Познакомился тут с парнем, Хисыном. Рисует море. Идём на закат смотреть. Ты бы тоже хотел здесь быть. Скучаю. Целую в лобик (как ты не любишь)». Ответ пришёл через минуту: «Дурак. Лучше фото пришли. И да, я скучаю. Но ты там не грусти, а то я прилечу и настучу по башке. В смысле тоже целую, но в щёчку. Показывай закат!» Сону улыбнулся и спрятал телефон. — От Чонвона? — догадался Хисын. — Ага. Говорит, фото прислать. — Ну, значит, надо прислать. — Хисын кивнул на поднимающуюся тропинку. — Пошли, скоро самое красивое начнётся. Они поднялись на смотровую площадку как раз вовремя. Солнце уже касалось горизонта, раскрашивая небо в золото, розовый и пурпурный. Море внизу горело, переливалось, дышало. Сону достал телефон и сделал несколько снимков. Отправил Чонвону. И вдруг поймал себя на мысли, что Чонвон сейчас есть в этом закате. В каждом его оттенке. В каждом лучике солнца. — Красиво, — тихо сказал Хисын, доставая блокнот и карандаш. — Ага. Они сидели на скамейке и смотрели, как солнце медленно погружается в море. Чайки кричали где-то вдалеке, ветер трепал волосы. — Хисын, — спросил вдруг Сону. — А ты не боишься, что мы подружимся, а потом ты опять уедешь? Хисын посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Боюсь, — честно ответил он. — Но если всё время бояться, можно вообще без друзей остаться. Так что... давай рискнём? Сону улыбнулся. — Давай. Они снова уставились на закат. Где-то в телефоне лежало сообщение от Чонвона: «ВАУ! ЭТО ЧТО, ПРЯМО ТАК КРАСИВО?! Я ТОЖЕ ТАК ХОЧУ! ЖАЛКО, ЧТО МЕНЯ ТАМ НЕТ. НО ТЫ СЧАСТЛИВ, И ЭТО ГЛАВНОЕ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДРУГ. НЕ ЗАБУДЬ ПОЗНАКОМИТЬ МЕНЯ С ХИСЫНОМ ПО ВИДЕОСВЯЗИ ПОТОМ!» Сону перечитал сообщение и улыбнулся ещё шире. — Что? — спросил Хисын. — Чонвон говорит, что хочет с тобой познакомиться. По видеосвязи. — Серьёзно? — Ага. Он вообще очень общительный. Ты ему понравишься. Хисын смущённо улыбнулся. — Надеюсь. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив только огненную полоску. Сону смотрел на море и думал о том, что бабушка была права. Иногда достаточно просто отнести муку соседям, чтобы найти то, что ищешь. Хисын — не тот парень из сна. Он просто Хисын. Робкий, рисующий море, переехавший из Пусана. Он может стать другом. А тот парень с фотоаппаратом... Он всё ещё ждёт. Где-то там, на море, на закате. Когда придёт время. Но сегодняшний закат принадлежал им троим: Сону, Хисыну и Чонвону, который смотрел на те же фотографии за тысячи километров отсюда. — Хисын, — сказал Сону. — Давай я тебя сфоткаю на фоне заката. Чонвону потом покажу. — Давай, — согласился Хисын. Сону навёл телефон, поймал кадр — Хисын, сидящий на скамейке, с блокнотом в руках, и море за его спиной, горящее в последних лучах солнца. Щёлк. И в этом щелчке ему почудилось эхо другого щелчка — из сна. Того самого, где парень с фотоаппаратом говорил: «Улыбнись». Сону улыбнулся. — Ну что? — спросил Хисын. — Идём домой? А то стемнеет скоро. — Идём. Они пошли вниз по тропинке, оставляя закат позади. Но Сону знал, что завтра будет новый. И послезавтра. И ещё много-много. А осенью Чонвон улетит. Но это будет потом. А пока — лето. Море. Новый друг. И обещание, которое однажды обязательно сбудется. «Мы встретимся. На море, на закате».