Шрам на память

      Тишина обволакивает, дарит своеобразный покой. Однако от напряжения даже немного подрагивает живот. Но стоит музыке коснуться ушей Петра, он резко выдыхает и начинает двигаться. Он уверен в отточенности элементов, но в сильные сомнения вгоняет то, что программа могла не до конца запомниться мышцами, что придётся на ходу что-то импровизировать, а это кажется Гуменнику непозволительным на Олимпиаде, где он представляет честь своей страны, пусть и в нейтральном порядке. Он выступает первым, это тоже ничуть не делает легче, наоборот, все внутренности сжимаются от осознания, сколько же людей сейчас впитывают глазами каждое его движения, какая большая ответственность в данный момент лежит на его плечах.       От начала короткой программы проходит всего 28 секунд, а Пётр уже заходит на прыжок. Изначально им с тренером был заявлен тройной аксель, но из-за небольшого отвлечения на тяжёлые мысли юноша не набирает нужную скорость разгона, ещё и конёк будто цепляется за что-то, что мешает оторваться ото льда... Он прыгает лишь двойной и едва может извернуться так, чтобы устоять на ногах, что после приземления стали казаться ватными.       На подкорке сознания появляется очень нехорошее предчувствие относительно того, как он докатает программу. А интуиция его никогда не подводила.       Но всё же есть и плюсы из этой позорной заминки, за которую Гуменник мысленно влепил себе звонкую, но отрезвляющую пощёчину: голова словно очистилась, в ушах звон и мутный звук музыки, как из-под воды, сменился тишиной, нарушаемой лишь собственным дыханием, гулким и быстрым сердцебиением, скольжением коньков по льду и отныне чёткими нотами "Онегина". Благодаря этому юноша не смеет останавливаться, делая сразу следом двойной тулуп и тем самым удачно завершая каскад.       Дальше Пётр уже совершенно уверенно продолжает прокат. Прекрасно, без единой неточности выходят запланированные элементы. Он думает о том, какие советы давал ему на стажировке Рафаэль Владимирович, – и выполняет всё в точности. Думает также, как, наверное, Вероника Анатольевна гордится им сейчас. Но больше старается не отвлекаться и сосредотачивается на хореографии и других прыжках.       Юноша чистейше выполняет четверной лутц, за ним следом две разных либелы, а затем он выходит на дорожку шагов. Времени до конца выступления остаётся полторы минуты, казалось бы, ещё половина, но впереди последний прыжок – тройной аксель, – самый сложный из тех, что готовил Гуменник для этого выступления. Несмотря на то, что он уже давно, начиная с 2017 года, был прекрасно отработан и отшлифован, нельзя терять ни крохи внимания к нему. Как раз-таки поэтому нужно сделать его чисто, а ещё потому, что это самый дорогой элемент в программе.       Пётр шумно, но незаметно для зрителей, вдыхает и разворачивается, продолжая движение лицом вперёд. И вот, наконец, проехав ещё несколько метров, он замахивается ногой для того, чтобы взлететь. За долю секунды до этого в голове мелькает образ того, как должно всё выглядеть в идеале. Однако, вместо должного ощущения резкого взлёта, от которого на мгновение воздух задерживается в лёгких, забываешь, как вновь дышать, и сердце пропускает удар, Гуменник чувствует, что в воздухе его словно кто-то толкнул. Он на миг прикрывает глаза, пугаясь отклонения, надеется сгладить и этот косяк, но не успевает собрать тело воедино и правильно сгруппироваться, от чего на жутко неровных и вновь ватных ногах приземляется, подворачивая одну из них и падая на лёд. Падая совсем не так, как он себе представлял. Совсем не так, из чего можно было бы быстро подняться и доделать прокат. Гораздо хуже.       Под воздействием инерции и скольжения шатен падает лицом вперёд, но отлетает назад и с грохотом ударяется головой о лёд. Практически виском, но, к счастью, не им, а правой бровью, крайне болезненно проезжаясь лицом по арене и по диагонали наверх рассекая голову сантиметров на шесть в длину. Толпа захлёбывается вздохом ужаса, кто-то даже вскрикивает, не в силах сдержать эмоций.       Трясущееся тело Петра наконец перестаёт скользить и замирает, кровь из крупной раны на лбу тут же начинает заливать лёд. На фоне ещё порядка десяти секунд продолжает грохотать музыка, но Гуменнику каждая её нота кажется сравнимой с танковым выстрелом по громкости, он хочет, чтобы она поскорее затихла. В ушах отвратительный писк, пульс стремительным прерывистым набатом долбится в каждой клеточке.       Юноша пытается взять себя в руки, упереться ладонями в лёд и подняться, но они попросту не слушаются, словно растеряв в раз всю силу и связь с нервными окончаниями, и он снова опускается грудью на обжигающий холод. Перед глазами расплывается и кружится всё, скачут бело-алые пятна.       Поэтому атлет снова закрывает глаза и перестаёт двигаться в надежде на то, что скоро боль утихнет. Силы покинули не только руки и ноги, но и душу: он проиграл, не успев начать, толком не успев побороться за место на произвольных, хоть и знал изначально, что особо можно было и не надеяться в принципе на что-либо с такими-то судьями, тем более за границей, в Европе. Однако отчего-то от этой мысли становится не то, что бы легко, скорее спокойно, ведь после такого ни о каком попадании во второй, последний тур Игр и речи быть не может, а значит, можно относительно спокойно выдохнуть.       В действительность возвращают настойчивые прикосновения команды медиков, медленно переворачивающих его на спину и что-то нескончаемо тараторящих на итальянском. Пётр не вслушивается, даже не пытается разобрать эту "муть" из чужих слов, он просто хочет, чтобы его мучения скорее прекратились.       — H-head... ache... — хрипит Гуменник, когда его глаза по очереди ослепляют фонариком и ощупывают на наличие переломов. — And l-left legache...       Видимо, это что-то объяснило главному в бригаде, потому что в следующую минуту спортсмена предельно аккуратно переложили на носилки и унесли в сторону медицинского крыла олимпийского комплекса.       Единственным напоминанием о произошедшем стало бледно-красное пятно на льду, которое поспешно ликвидировали, чтобы другие фигуристы могли продолжать.