Кочерга

      Суббота ворвалась в жизнь Андрея незаметно — он поймал себя на мысли, что чем старше становится, тем быстрее летит время. Раньше недели тянулись резиной, теперь пролетали пулями. Утром он встретился с отцом в ресторане. Домой к нему не ездил. Точнее, тот дом давно перестал быть его домом — когда-то очень давно Андрей вычеркнул его из списка мест посещения.       Ресторан встретил приглушённым светом и тишиной, которую нарушал только звон посуды где-то в глубине зала. Они сидели у окна, за столиком на двоих. За стеклом серая Москва спешила по своим субботним делам, но здесь, внутри, время будто застыло.       Официант забрал меню, и Андрей поднял взгляд на отца. Тот сидел напротив — гладко выбритый, в дорогом пиджаке, с газетой в руках, которую даже не читал, просто листал, делая вид, что занят. Андрей смотрел на его руки, на знакомые жесты, и вдруг в ушах зазвучало, как тогда:       — Мерзавец! Подонок! Я жалею тот день, когда ты появился на свет!       Михаил Кочержицкий молчал, лениво перелистывая новости на планшете. Андрей незаметно скосил глаза на часы. Стрелка двигалась медленно, будто специально дразнила.       — Суббота — законный выходной, — сказал Андрей, чтобы нарушить тишину.       — Люди, занимающие руководящие должности, не имеют права отдыхать. — Отец даже не поднял головы. — Наша работа — это наша жизнь.       — Поэтому большинство бизнесменов к пятидесяти сходят с ума. Либо спиваются, либо начинают жестить, либо сердце разрывается.       — Меня такая участь не коснулась, — хмыкнул Кочержицкий, отложил планшет и сделал глоток воды.       — Нечего касаться. — Андрей криво усмехнулся. — Будь у тебя сердце, ты бы уже давно в могиле был.       Отец посмотрел на него поверх стакана. Взгляд тяжёлый, но Андрей выдержал.       — Ты бы за меня свечку поставил? — спросил Михаил.       — Не-а. — Андрей покачал головой. — Даже с сердцем ты скотина.       — Чего только не услышишь от родного сына, — Кочержицкий поправил пиджак, одёрнул рукава. — Но ничего. Я привык.       — От сына ты бы и слова не услышал, — Андрей повёл плечом, разминая шею. — А партнёр может изъясняться как угодно. Прибыль мы друг другу приносим одинаковую.       — Мерзавец, — хмыкнул Михаил без злости.       — «Подонок. Я жалею тот день, когда ты появился на свет», — одними губами повторил про себя Андрей. Отец не слышал.       Официант бесшумно материализовался у столика, поставил перед каждым по чашке кофе. Андрей даже не притронулся к своей. Вместо этого полез во внутренний карман пиджака, достал сложенный вчетверо лист. Развернул, разгладил ладонью и положил на стол ровно посередине.       — По третьему сорту давай по факту, — голос стал жёстче, деловым. — У меня цех вторую неделю стоит. Люди получают простой, я плачу им из своего кармана, хотя мог бы резать профиль и гнуть. Мне нужно твоё решение.       Михаил надел очки для чтения. Стареет. Андрей раньше не замечал этого. Взял лист, пробежал глазами.       — Это не брак производства. Это логистика косячит. На заводе стекло прошло контроль, я тебе копии сертификатов скину.       — Мне не нужны сертификаты. — Андрей подался вперёд, локти на стол. — Мне нужны окна. Твоё стекло приезжает битым. Либо меняй упаковку, либо ищи другого перевозчика.       — Упаковка та же, что и десять лет. Раньше не били.       — Раньше ты возил на другие объёмы. Сейчас я забираю почти четверть твоего цеха. Для моих габаритов нужна другая обрешётка.       Михаил снял очки, посмотрел на сына поверх листа.              — Ты предлагаешь мне под тебя перестраивать логистику?       — Я предлагаю тебе решить проблему твоего брака. — Андрей выделил слово «твоего». — Если это логистика — меняй перевозчика. Если упаковка — меняй упаковку. Мне без разницы, мне нужен результат.       Отец молчал несколько секунд. Потом сложил лист, аккуратно, уголок к уголку, и сунул во внутренний карман пиджака.       — Результат стоит денег.       — А простой стоит моих. Не хочешь, чтобы я клянчил, делай нормально. — Андрей подвинул к отцу салфетку и ручку. — Напиши цену. Я посчитаю, что дешевле — твои новые расходы или новый поставщик.       Михаил едва заметно усмехнулся без всякого веселья. Сын, а черты его отца. И характер такой же. Взяв ручку, написал цифры и подвинул обратно.       — Это максимум. Найдешь дешевле — уходи.       Андрей глянул, сложил салфетку, убрал в карман пиджака.       — Подумаю. — Он помолчал. — Дальше. По фурнитуре. Я хочу расширять линейку, под энергосберегающие пакеты. Мне нужно стекло с другим напылением. Ты тянешь такое?       — Тянем. — Отец откинулся на спинку стула. — Но объёмы маленькие, цена будет выше.       — Выше на сколько?       Михаил назвал цифру. Андрей кивнул, зафиксировал в голове. Записывать не требовалось, в памяти эти цифры отложатся.       — Пробную партию давай через месяц. Двадцать пакетов. Если встанет нормально, через квартал возьму сотню.       — Под сотню дам скидку пять процентов.       — Семь.       — Пять с половиной.       Андрей чуть наклонил голову.       — Шесть, и я забираю весь твой остаток по третьему сорту, который сейчас на складе, с утилизационной скидкой.       Михаил помолчал. Где-то на кухне звякнула посуда, за соседним столиком засмеялась женщина. Потом коротко кивнул.       — По рукам.       Андрей потянулся к чашке — хотел допить кофе, но сделал глоток и поморщился: остыл совсем. Отставил в сторону.       — В понедельник жду от тебя официальное письмо по логистике. И образцы напыления. В среду я улетаю на выставку, хочу взять с собой.       — Куда летишь?       — В Милан.       — Один?       Андрей посмотрел на отца. Вопрос прозвучал нейтрально, но с толикой контролирующего любопытства. Что ж, хочет знать, так пусть знает.       — Один.       — Передавай привет Италии.       — Передам.       Андрей встал, застегнул пиджак на одну пуговицу.       — За кофе я заплатил. В следующий раз встречаемся у меня. Хочу, чтобы ты посмотрел, как твоё стекло в деле. А то всё чертежи да цифры.       — Посмотрю, — Михаил тоже поднялся, поправил ремень. — Как время будет.       — Время будет, когда мы его найдём. — Андрей чуть усмехнулся. — Ты сам говорил: руководящие должности не отдыхают.       На секунду повисла пауза. Андрей ждал, что отец ответит на эту провокацию — может, огрызнётся, может, улыбнётся. Но Михаил просто кивнул.       — Иди. Работай.       Андрей вышел. Стеклянная дверь мягко закрылась за ним, отсекая ресторанную тишину от уличного шума.       Михаил постоял пару секунд, глядя на пустой стул, потом сел обратно. Достал телефон, набрал сообщение начальнику производства:       «По логистике стекла для Кочерги пересмотрите упаковку. Сделайте как он просит. В понедельник доложите».       Отправил. Подумал и добавил:       «И образцы напыления подготовьте. Срочно».       Убрал телефон в карман пиджака. Посмотрел в окно — Андрей уже садился в машину, захлопнул дверь, включил фары.       — Мерзавец, — тихо сказал Михаил одними губами.       За окнами машины мелькали придорожные кафе, серые заборы и редкие фонари, которые освещали только сами себя. Андрей сидел на заднем сиденье, смотрел в темноту и думал о том, как быстро всё меняется. Ещё утром он пил кофе с отцом в ресторане, торговался за проценты и слушал привычные подколы. А теперь тащился в какую-то дыру за город, потому что Ольха решил, что последнюю неделю на родине надо отметить с размахом в стиле девяностых.       Славик крутил баранку одной рукой, другой тыкал в навигатор.       — Тут за поворотом, мужики. Обещали колорит.       — Ты обещал колорит, — лениво поправил Андрей. — Я обещал просто проводить тебя.       — Да, блять, Кочерга, не будь занудой. — Ольха обернулся с переднего сиденья. — Человек уезжает. Последний раз видимся.       — В Штаты, не на Луну.       — Всё равно. — Ольха махнул рукой. — Там жизнь другая. Там я другим стану. А тут хочу запомнить, как есть.       Андрей промолчал. Он давно понял, что Ольха любит играть в философа, когда поддатый или возбуждённый. Сейчас было второе.       Машина свернула с трассы, проехала мимо каких-то гаражей, потом нырнула в арку. Перед ними предстал темный двор с одной горящей лампочкой над крыльцом. Горела скромная вывеска: цифрами «24» и нервным тиком мигала неоновая вывеска.       — Прибыли, — Славик заглушил двигатель.       Перегар, дешёвые духи, табачный дым, коктейль ароматов из чужого мира и даже из чужого времени, всё оно пыталось прикрыть запах сырости (хрущевка уже подлежала сносу). Тяжёлые бордовые шторы, местами порванные, диваны из кожзама, потёртые до дыр, на стенах — зеркала в пластиковых рамах. Всё здесь кричало о том, что ремонт делали в девяностых и с тех пор только латали дыры.       Хозяйка выплыла из подсобки, как старая баржа. Лет пятьдесят, может, больше. Наглые, толсто подведённые глаза, крашеные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, и золотые зубы, которые блестели при каждом слове. Халат когда-то был красным, теперь — грязно-розовый, с пятнами, которые уже не отстирать.       — Мальчики, проходите, — пробасила она прокуренным голосом. — Отдыхать будем?       Ольха шагнул вперёд, достал из кармана пачку купюр, не считая, бросил на стойку.       — Будем. Но мне надо эксклюзива. Понимаешь?       Хозяйка глянула на деньги, потом на Ольху. Прищурилась.       — Эксклюзив — это какой?       — Обычный не хочу. — Ольха обвёл рукой зал. — Давай, показывай, что есть.       Хозяйка кивнула, хлопнула в ладоши. Из-за шторы вышли несколько девушек — все как под копирку: молодые, накрашенные ярко, в коротких платьях. Стандартный набор для таких мест. Одна улыбнулась, обнажив ровные зубы, другая стрельнула глазами.       Ольха скривился.       — Не, не то. — Он подошёл ближе к хозяйке, понизил голос, но так, что все слышали: — Ты ж понимаешь, о чём я. Те, кто с самого начала тут работает. С девяностых. Кто жизнь видел. А это — пластик.       Хозяйка замялась. Глаза её на секунду стали колючими.       — Мальчик, ты уверен?       Ольха достал ещё денег, положил сверху.       — Уверен.       Она помолчала, потом коротко кивнула и ушла за штору. Через несколько минут вывела троих.       Кочерга стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал. Женщины были за сорок, это сразу видно. Потрёпанные, с усталыми глазами, которые уже ничего не ждут от жизни. Дешёвая косметика размазана неровно — одна пыталась подвести губы, но контур съехал. На другой платье сидело мешком, на третьей — застёгнуто криво. Тела уже не первой свежести, руки в мелких морщинах, волосы крашеные хной, с отросшими корнями. Они стояли и смотрели в пол. Ни одна не улыбнулась.       — Эти? — Ольха довольно ухмыльнулся, обошёл их по кругу. — А что? Берём!       Он подошёл к одной, приподнял её подбородок пальцем. Женщина не сопротивлялась, просто смотрела сквозь него.       — Я хочу посмотреть, как ведут себя самки Хомо Сапиенс Сапиенс, которых имело полгорода несколько поколений, — сказал Ольха громко, ни к кому не обращаясь. — Мамашки, вы как? Ничего не вываливается?       Славик хмыкнул, закурил, прислонившись к стойке. Хозяйка взяла деньги, пересчитала и убрала в карман халата.       Андрей улыбнулся глазами. Смотрел, чувствуя брезгливость, как Ольха водит по просвечивающей дряблые ягодицы тряпице на блондинке. Но брезговал он не женщин. Ольху.       То, как он упивался этим зрелищем, как смаковал чужую усталость, как платил за право почувствовать себя выше. Ольха уезжал в Штаты строить новую жизнь, а здесь, в этой дыре, хотел напоследок поваляться в самом дерьме, чтобы потом, вспоминая, ежиться и отдыхать взглядом, смотря на Таймс-Сквер.       Андрей оттолкнулся плечом от стены. В голове ещё звучало Ольхино: «Помните, как Америка была благосклонна к нам тогда? Мы были настоящими корешами. И вот мы, вы — рашка, а я — Америка, будем тусоваться как раньше. Вспомним лихие?»       Только он не был в девяностых. Он родился в девяносто девятом, с серебряной ложкой во рту, и единственное, что он знал о том времени, — это байки старших и дешёвый пафос.       — Кочерга, ты с нами? — крикнул Ольха, уже направляясь в комнату с одной из женщин.       — Я тут посижу.       Ольха пожал плечами и скрылся за шторой. Славик потоптался, потом махнул рукой и пошёл за ним.       Андрей остался один в прокуренном зале. Две женщины из трёх — те, что остались, — стояли у стены, не зная, куда себя деть. Хозяйка ушла в подсобку. Где-то за стеной заиграла музыка — старый шансон, хриплый голос пел про любовь и волю.       Одна из женщин подняла глаза, встретилась с Андреем взглядом. На секунду. Потом отвела.       Он отвернулся к окну. За мутным стеклом стояла слепая темнота, только редкие огни бельмом светились где-то далеко. Провинция спала.       Они уехали через час. Ольха вышел первым — довольный, расслабленный, будто только что посетил хороший спа-салон, а не пялился на чужие морщины и слушал сбивчивые рассказы. Славик плёлся сзади, покусывал губу и старался не смотреть на Андрея. Ему было неловко, но он не знал, как это показать.       — Ну что, дальше? — Ольха хлопнул Андрея по плечу. — Там у них хата есть, посуточная. Нормальная, не палёная. Поехали, посидим, поговорим по-человечески.       — С ними? — Андрей кивнул на женщин, которые стояли у выхода, курили и ждали.       — А чё нет? Они тоже люди. — Ольха уже был в своём репертуаре. — Выпьем за жизнь. Ты ж любишь наблюдать, Кочерга. Вот и посмотришь.       Андрей пожал плечами. Возражать не хотелось. Да и какая разница, где сидеть до утра — здесь или там.       Хозяйка золотозубая махнула рукой: везите, мне меньше мороки. Женщины затушили сигареты и молча забрались в машину. Две на заднее, одна на переднее, рядом со Славиком. Ехали молча, только Ольха травил байки, которые никто не слушал.       Квартира оказалась именно такой, как Кочерга и представлял: съёмная клетушка в спальном районе, безликая до зубного скрежета. Обои в цветочек — дешёвые, пузырями. Диван старый, продавленный до пружин, два кресла-«ракушки» с пятнами на обивке. Стол на алюминиевых ножках, клеёнка в липких разводах.       Славик выгрузил на стол пакеты с продуктами, что купили по дороге в круглосуточном. Андрей молча поставил рядом свою бутылку коллекционного виски. Одна из шлюх свистнула, не сдержавшись.       — О, это уважаю. — Ольха схватил бутылку, повертел в руках. — Дорогая игрушка.       — Аккуратнее, — только и сказал Андрей.       Женщины сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, будто искали защиты. Та, что пыталась улыбаться в борделе — самая смелая, с выцветшими голубыми глазами, сливающимися с такими же голубыми тенями, — оглядывала квартиру с лёгким недоумением. Они тут не гостили. Они тут работали. Но работа обычно кончалась быстро и без разговоров.       — Рассаживайтесь, девчата, не стесняйтесь. — Ольха разливал виски по гранёным стаканам — Андрей поморщился, но промолчал. — Давай за знакомство.       Женщины пили осторожно, маленькими глотками. Та, что постарше, её звали Гулей, именно в её проборе мимо черных волос пролегала полоска седины.       — Крепкий, — сказала сквозь кашель.       — Это не крепкий, это дорогой, — поправил Ольха. — Ты такой в жизни не пила. В кино видела?       Она кивнула, не поднимая глаз.       Сначала всё шло почти культурно. Ольха разливал, травил байки про то, как ездил во Владивосток и едва не утонул по пьяни. Женщины слушали, кивали, не понимая половины, потому что тот старался разбавлять речь английским. Привыкал заранее, так сказать. Потом виски сделал своё дело — они осмелели. Майя, голубоглазая, начала улыбаться чаще, даже шутить попыталась:       — А вы, мальчики, всегда так отдыхаете? С экскурсиями?       Славик хмыкнул, поддержал:       — Это Ольха у нас любитель этнографии.       — Этно… чего? — переспросила женщина.       — Народы изучает, — пояснил Славик и сам неловко засмеялся.       Женщины заулыбались — не потому что поняли, а потому что смех заразителен. Нелли, третья, всё ещё молчала, сжимала стакан обеими руками, будто грелась.       Ольха был в своей стихии — король вечеринки, благодетель, спустившийся к простым смертным. Он угощал, расспрашивал, делал вид, что ему интересно. Женщины отвечали односложно, но постепенно расслаблялись, хитринка клиента, напускная простота, развязывала языки.       — А вы чего хотели-то? — вдруг спросила Майя, глядя на Ольху в упор. — Обычно по-быстрому, и всё. А вы сидите, водкой поите, разговариваете… Странно.       Ольха рассмеялся, откинулся на спинку дивана.       — Хочу понять, как вы живёте. Честно. Без прикрас.       Женщина моргнула, не поняла. Посмотрела на подруг — те тоже молчали, переглядывались.       — Как все, — пожала она плечами. — Работаем. Живём.       — Работа у вас специфическая.       — А у вас нет? — усмехнулась она. — Все работаем. Кто телом, кто головой. Разница только в деньгах.       Андрей чуть приподнял бровь. Неожиданно. Ольха, кажется, тоже удивился — на секунду потерял кураж, но быстро вернул контроль.       — Это ты правильно сказала, — кивнул он. — Давай за это.       Она протянула стакан, он налил ещё. Женщины пили. Славик ёрзал, поглядывал на Андрея — тот сидел неподвижно, с каменным лицом, только глаза чуть сощурились. Ему было не по себе. От Ольхи и от того, с каким аппетитом тот вглядывался в обслугу.              — А ты чего не пьёшь? — Майя заметила минералку в руке Андрея. — Брезгуешь с нами?       — За рулём, — коротко ответил он.       — А, ну да. — Она отвела взгляд. — Ты вообще молчишь всё время. Расстроен? Бросила девушка? Как оно там называется? Депрессия?       — Наблюдаю.       — И что видишь?       Кочерга помолчал. Проститутки уже отвлеклись на Славку и Ольху, когда он вновь заговорил.       — Я думаю, мог ли быть Ольха вашим внуком. Вон той, например, — кивнул на Гулю.       Женщина не нашлась, что ответить. Отвернулась к Ольхе, который, заржав, как конь в стойле, приступил разливать напитки.       Вскоре Ольхе надоело просто пить. Это стало понятно, когда он отставил стакан, обвёл комнату мутным взглядом и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Славика обычно начинало сосать под ложечкой.       — Скучно, — объявил Ольха. — Сидим как на похоронах. Давайте веселиться.       Он встал, пошатываясь, подошёл к столу, порылся в пакетах и извлёк на свет маркер — чёрный, толстый, перманентный. Андрей поморщился: маркер тоже был из круглосуточного, он видел, как Славик бросил его в корзину вместе с чипсами.       — Иди сюда, — Ольха поманил пальцем Майю. Та послушно поднялась с дивана и направилась к Ольхе, виляя задницей.       Ольха отодвинул ворот её платья, обнажив бледную кожу на спине, и начал рисовать. Женщина вздрогнула от холода, но не шелохнулась. Маркер щекотал, она нервно хихикнула, оглянулась на подруг — те смотрели настороженно, не понимая, шутка это или извращение.       — Цветочки, — объявил Ольха, отступив на шаг, чтобы полюбоваться. — Красота. Теперь ты.       Он ткнул маркером в сторону Гули. Та помотала головой, но Ольха уже подходил, уже тянул руку. Она не сопротивлялась, просто закрыла глаза и замерла, пока он выводил на её плече какие-то кривые завитки.              — А теперь танцуйте, — скомандовал Ольха, усаживаясь обратно на диван. — Давай, врубай музыку.       Славик замялся, но полез в телефон. Из колонок полилась попса, ритмичная, тупая. Женщины переглянулись, потом начали двигаться — неуклюже, без желания, просто чтобы отвязаться. Ольха смотрел, довольно щурясь.       — Нет, не так, — он вскочил, подошёл к Гуле, начал показывать движения, дёргаться, кривляться. — Вот так! Как в молодости, как там танцует на корпоративах половина бабок, помнишь?       Она кивнула, попыталась повторить. Получилось жалко. Ольха засмеялся, бросил на пол смятую купюру.       — Собери.       Гуля наклонилась, подняла. Пустые, но гордые, упрямые черные глаза кавказки скользнули по клиенту.       — Пой, — сказал Ольха. — Давай, что-нибудь душевное.       Она запела — тихо, хрипло, про любовь и разлуку. Ольха слушал, потом перебил:       — А теперь как собачка. Гавкни.       Женщина замерла. Посмотрела на него — впервые за весь вечер прямо в глаза. Ольха вытащил из кармана ещё купюру, помахал в воздухе, бросил на пол.       — Голос! Взять!       Она опустила голову и почти беззвучно произнесла:       — Гав.       — Ты дура, или как? — блеснул злыми глазами Ольха. — Громче, старая сука, как дворовая псина на цепи!       — Гав!       — Ещё!       — Гав!       Ольха расхохотался, откинулся на спинку дивана. Деньги полетели на пол — десятка за гавканье, сотка за то, что Майя изобразила курицу, ещё сотка за то, что Нелли села голой жопой на линолеум и проехалась, как кошка.       Женщины ползали по линолеуму, собирали купюры. Двигались так, будто смотрели на себя со стороны. Глаза у всех троих стали одинаковыми — стеклянными. Майка улыбалась, потому что Ольха обещал пожаловаться. Нелли вообще перестала смотреть на Ольху, просто собирала деньги и складывала в карман халата, не считая.       Славик отвернулся к окну и пил виски залпом, не чувствуя вкуса. Ему было невыносимо видеть это, но уйти он не мог. Да и сам бы себе не простил, если бы сбежал. Он просто пытался заглушить происходящее алкоголем, но алкоголь не помогал.       Андрей сидел неподвижно, сжимая в руке стакан с минералкой. Он смотрел на Ольху и видел не друга детства, а мелкого пакостника, который дорвался до власти и теперь тешит своё самолюбие чужим унижением. Если его не остановить, то он начнёт их избивать.       Ольха подошёл к Майе, казалось, она ему больше всех пришлась по душе. Она стояла на коленях, собирала последние купюры. Он протянул руку, взял её за подбородок, поднял лицо.       — Проси, — сказал мягко, почти ласково. — Представь, что я барин, а ты рабыня. Унижайся, целуй мне ноги. Выклянчивай, шлюха, каждую копейку.       Она замерла. Сглотнула. Потом, глядя ему прямо в глаза, тихо сказала:       — Подайте, Христа ради.       И поцеловала носки белых кроссовок. Ольха замер на секунду. Потом расхохотался и оттолкнул её этим же носком упершись в губы.       — Охренеть, — выдохнул он. — Талант пропадает. На, держи.       Он бросил ей под ноги сразу несколько купюр. Она не шевельнулась. Просто смотрела на них, потом медленно подняла глаза на Ольху.       Славик сидел на краешке продавленного кресла и смотрел в пол. Рука сжимала стакан так, что побелели костяшки. Ольха продолжал свой спектакль — теперь он заставлял женщин петь хором, дирижировал пустой бутылкой, хохотал.       — Девки, давайте «Владимирский централ»! Вы ж должны помнить!       Женщины переглянулись. Майка открыла рот, но звука не вышло. Гуля молчала, глядя в стену. А Нелли вдруг втянула голову в плечи, будто ждала удара.       Славик не выдержал.       Он резко встал, подошёл к ней, взял за локоть — осторожно, будто боялся разбудить. Она дёрнулась, но он не отпустил. Подвёл к дивану, усадил. Стянул с кресла колючий, старый, с катышками синтетический плед — и накинул ей на плечи. Потом сунул в руки стакан с водой.       — Пей, — сказал Славик тихо. — Согрейся.       Она послушно поднесла стакан к губам. Руки дрожали.       Ольха обернулся, заметил движение, скривился.       — Славян, ты чего, в няньки записался?       — Отстань. — буркнул Славик.       Воспользовавшись тем, что Ольха снова отвлёкся на Майку, подошёл к Андрею. Остановился рядом, глядя в сторону, изучая полоски на обоях. Потом наклонился, заговорил тихо, чтобы Ольха не слышал:       — Кочерга. Надо завязывать. Это уже не смешно.       Андрей посмотрел на него.       — М-м, — хмыкнул он, — а что смешного было в начале?       Славик не ответил. Отвернулся, сжал челюсть. Он и сам не знал, когда перестало быть смешно. Может, когда Ольха начал рисовать маркером. Может, когда женщины поползли по полу за деньгами. А может, всё сразу, с самого начала, просто он не хотел этого видеть.       Андрей обошёл его, подошёл ближе к дивану. Остановился так, чтобы слышать, но не вмешиваться.       Славик присел на корточки перед женщиной. Она всё ещё держала стакан, не пила, просто грела ладони о стекло.       — Зачем ты вообще в это пошла? — спросил Славик тихо.       Женщина молчала долго. Опустила глаза в пол, потом подняла. Она всё ещё смотрела сквозь него, сквозь стену, сквозь этот город, в котором застряла навсегда, и Славик понял, что это и есть тот самый кукольный взгляд шлюх, который запирает душу от тела. Непроницаемый. Чужой.       — Отец запил, — сказала она наконец. — Мы нормально жили. По тем временам — хорошо. Квартира была, машина, на юг ездили. А потом он… — она запнулась, сглотнула. — В долги влез. Привык к хорошей жизни, а работать уже не мог. Всё думал, что сорвёт куш, что повезёт. Не сорвал.       Она замолчала. Славик ждал.       — Меня продал, долг отрабатываю до сих пор.        — Это ж сколько он задолжал? — Присвистнул Славик.       Нелли не ответила.       — А мать? — спросил он хрипло.       — Мать умерла. Когда отец запил, она не выдержала. Сердце.       Нелли перевела взгляд на стакан, который всё ещё держала в руках. Сделала маленький глоток. Вода была тёплой, но она не жаловалась.       — А ты чего спрашиваешь? — вдруг посмотрела на Славика. — Пожалел? Не надо. Я привыкла.       Славик открыл рот, но ничего не сказал. За спиной захохотал Ольха.       Андрей перевёл взгляд на Ольху. Потом на Нелли. Потом снова на Ольху.       Внутри было так же холодно, как в морозилке. Он не знал, как это называется. Не жалость — жалости он не чувствовал. Но было другое: понимание, что этот дешёвый балаган перешёл какую-то черту. И что Ольха — не просто клоун. Что-то похуже.       Ольха стоял на коленях посреди комнаты, держа в руках бутылку шампанского. Перед ним на полу, скорчившись, сидела та самая Майя — волосы растрепались, подводка потекла, платье задралось. Он поливал шампанским линолеум, и она пыталась поймать губами пену, пока он хохотал.       — Давай, давай, — подначивал Ольха. — Не теряй ни капли. Дорогое удовольствие.       Шлюха смеялась — нервно, заискивающе — и тыкалась лицом в лужи, собирая языком остатки. Ольха подливал ещё.       Андрей подошёл сзади. Остановился. Посмотрел на эту картину пару секунд. Потом твёрдо, негромко сказал:       — Завязывай.       Ольха не сразу расслышал. Дёрнул плечом, продолжая лить.       — Завязывай, Ольха, — повторил Андрей. Громче.       Ольха замер. Медленно обернулся, снизу вверх глянул на Андрея мутными глазами.       — Чего?       — Хорош, говорю. Прекрати этот свинарник.       Ольха поднялся. Бутылка выпала из рук, покатилась по полу, разливая остатки. Женщина на четвереньках отползла в сторону, села у стены, обхватила колени руками.       — Ты чё, Кочерга? — Ольха шагнул вперёд. Голос набирал обороты. — Я бабки платил! Они мои до утра! Хочу — танцуют, хочу — в рот им сру! Ты чего, как не родной, давай поиграем?       — Я не играю. — Андрей стоял неподвижно, руки в карманах. — Я сказал — прекращай.       — А кто ты такой, чтобы мне указывать? — Ольха подошёл почти вплотную. Широкие ноздри раздулись до немыслимых размеров, на лбу появилась складка, верхняя губа приподнялась, криво обнажая передний зуб. — Мы друзья или где?       Кочерга окинул его взглядом. Вмиг друг стал пустым местом. .       — Поэтому я тебя не остановил раньше. Думал, перебесишься. Но ты не перебесился. Ты просто показал, кто ты есть.       — Я — тот, кто не боится быть собой. А вы со Славкой — лицемеры. — Он обвёл рукой комнату, ткнул пальцем в Славика, который стоял у окна и курил. — Сами пришли, сами смотрели, а теперь «ой, всё», «ой, хватит». Наблюдатели хреновы. Успокоились, да? А то как в прошлом году веселились, как курьера на заказ в пятьсот косарей кинули, как одного чела заставили могилу себе копать, а тот обосрался со страху. Вам было весело, вы ржали, а теперь я решил с бабками пошутить, и вы джентельменов включили?       — Сегодня над бабками шутишь, завтра пойдешь в дурку? — бросил Славик. — Или сразу в кожвен?       — Завтра я буду в Штатах! — Ольха взвизгнул почти. — Да вы ёбнулись, что ли? Это проститутки, чем я плох? Что плачу им за то, что они выполняют мои просьбы? Да я вообще их последняя возможность уйти на пенсию с набитыми карманами. Вы вообще когда-нибудь видели, как издеваются над проститутками те же шейхи, не?       — Давай уподобимся, да? — сказал Славик.       — Уподобимся? Да мы бы просто повеселились!       — Если бы ты действительно ставил такую задачу, то это была бы не дыра с путанами. Что ты задумал, Ольха? Ты кого наебать пытаешься? — Андрей дёрнул подбородком. Он знал все эти манипуляции хорошо.       — Ну вот, суки, вечер мне весь испортили.       — Мы портим? — спросил Славик с горечью. — Ты сам себя послушай. Ты на кого похож?       — На того, кто живёт! — Ольха рванул ворот рубашки, пуговицы брызнули в стороны. — А вы существуете! Деньги считаете, мораль читаете, а по факту — вы хуже меня. Эй ты, Кочерга, сколько ты таких душ растоптал? М? А Яныч?       — Ну ты и сука, Ольха, — сказал Славка, хватая его за шкирку. Второй рукой здоровяк собирал вещи.       — Какие сердобольные твари! — выплюнул он. — Думал, свои. Думал, вы понимаете, что жизнь она разноцветная. Но теперь всё понятно. Уеду — и даже не вспомню, как вас зовут.       Дверь хлопнула так, что со стены посыпалась штукатурка.       Стало тихо.       Только Гуля у стены всхлипывала, закрывая лицо руками. Две другие замерли на диване, не понимая, что теперь будет. Славик подошел к окну и выкинул картхолдер там, где прошёл Ольха.       Андрей медленно обвёл взглядом комнату. Подошёл к столу, достал из внутреннего кармана бумажник, вытащил все купюры, что были. Не считая, положил на край стола.              — Пошли, — сказал проституткам. — Забудьте этот вечер.       Гуля смотрела на деньги. Потом снова на него. Страшно брать, вдруг что-то потребует взамен.       — Точно? — спросила она.       Андрей надел пальто. Поправил воротник. На секунду задержал на ней взгляд. Затем, развернулся и вышел, не оглядываясь. — Эй, — крикнул Славик из-за двери. — А я как?              Стоял крепкий мороз, градусов эдак под тридцать. Фонарь у подъезда мигал, разбрасывая жёлтые пятна по снегу.       Андрей бросил взгляд на окна. Одна из шлюх закрыла форточку и зашторила окно. Славик не выходил. Кочерга сел в машину, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты начавшуюся метель, мусорный бак у обочины.       В голове крутился разговор с той, в пледе. «Отец запил. Продал. Отрабатываю». Он нажал на газ сильнее — мысли надо было перебить делом.       Деньги. Фирсова.       Он вспомнил, что хотел отвезти ей ещё тогда, после увольнения. Но всё как-то не получалось. То работа, то мать, то Сашка.       Кочерга свернул к банкомату. Снял максимум, сколько позволяла карта. Сумма вышла крупная — годовой заработок Елены Викторовны, если не больше. Он не считал. Просто нажал «подтвердить».       Адрес он взял из кадрового дела ещё в пятницу. Старый район этого же подмосковного городка, но приличный. Дома ещё сталинской постройки, и ухаживают за ними, как за памятниками истории. Андрей припарковался у подъезда, вышел под метель. Снег хлестал по лицу, плавился на коже.       Подъезд. Домофон сломан. Лифт отсутствует. Третий этаж, обитая дерматином дверь. Андрей нажал звонок.       Долго не открывали. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щели стояла девушка. Худая, слишком худая, с лысой головой, покрытой кружевной косынкой, впалыми щеками. Глаза больные и грустные.       — Я к Фирсовой, — сказал Андрей. Голос прозвучал сухо, будто не его.       — А вы кто?       — Я? Да так… знакомый.       Девушка помолчала, потом открыла дверь шире, пропуская. В лицо пахнул запах лекарств и восковых свечек. На тумбочке лежала газета, сложенная пополам.       — Мама умерла, — сказала девушка ровно. — В понедельник. В метро. Сердце прихватило, упала на рельсы. — Она взяла газету, протянула Андрею. — Вот, даже написали.       Андрей взял газету. Короткая заметка внизу страницы: «Женщина погибла на станции метро «Площадь Восстания». Предположительно, сердечный приступ». Имя, возраст. Елена Викторовна Фирсова, 58 лет.       Ударило током. Впервые в жизни он столкнулся с последствием своих решений в лицо, через газетный лист, через больную дочь, стоящую на пороге. В голове всплыл её голос: «Андрей Михайлович, я пропаду… внуки… дочка…». Он тогда даже не дослушал.       — Примите мои соболезнования, — сказал Андрей неподвижными губами. Лицо не слушалось, будто окаменело.       Девушка кивнула, ждала.       — Ваша мама… — Кочерга заставил себя говорить. — Она собирала вам на лечение. Обратилась ко мне. Мы… что-то вроде благотворительной организации. — Он достал из внутреннего кармана пачку денег, перетянутую резинкой, протянул. — Вот. Это вам. Она просила передать.       Девушка взяла деньги, посмотрела на пачку, потом на Андрея. Глаза её наполнились слезами, но она сдержалась.       — Спасибо, — тихо сказала. — А как вас…       — Не важно. — Андрей уже повернулся, шагнул к лестнице. — Всего хорошего.       Он почти бежал вниз, перепрыгивая через ступени. В подъезде было холодно, но его бросило в жар. На улице метель усилилась, снег лез в глаза, забивался за воротник. Он дошёл до машины, сел, долго не мог попасть ключом в замок зажигания.       В голове шумело. Он достал телефон, набрал Сашу. Вызов, гудки… сброс. Ещё раз — недоступна. Он швырнул телефон на пассажирское сиденье, выдохнул, завёл двигатель.       Метель мела так, что видимость была лишь на пару метров вперёд. Андрей медленно выехал со двора, поплутал по переулкам, выбрался на шоссе. Фары выхватывали из темноты только снежную круговерть. Он ехал почти на автомате, мысли были далеко.       Светофор. Красный. Андрей остановился, смотрел на пляшущие снежинки в свете фар. Зелёный. Он нажал на газ, выехал на перекрёсток.       И тут услышал слева гудок, нарастающий, как вой зверя. Он повернул голову — из темноты, прямо на него, неслась фура. Огромная, чёрная, с яркими фарами. Гудок не умолкал, он уже ввинчивался в мозг.       Андрей рванул руль вправо, вдавил педаль газа в пол. Машину занесло на снегу, но он выровнял, выскочил на обочину, пролетел по сугробу и остановился в чистом поле. Фура пронеслась мимо, даже не притормозив.       Андрей выключил двигатель. Сидел, тяжело дыша. Потом открыл дверь, вышел наружу. Метель здесь, в поле, была ещё злее. Он отошёл от машины на несколько шагов, вдохнул ледяной воздух. Сердце колотилось где-то в горле.       Вокруг — ни огонька. Только темнота и снег. Андрей сунул руку в карман, нащупал пачку сигарет — заядлой привычки не было, но она возвращалась в такие моменты. Закурил, прикрывая огонь ладонью от ветра.       Он смотрел на тёмный лес впереди. Деревья гнулись под ветром, снег летел почти горизонтально. И вдруг он заметил силуэт. Человек стоял на опушке и смотрел прямо на него.       — Эй! — крикнул Андрей. — Случилось что?       Силуэт не ответил. Постоял ещё несколько секунд, потом медленно повернулся и исчез в снежной пелене.       Андрей выдохнул, хотел вернуться в машину. Обернулся.       Машины не было.       Только снег, поле и тёмная лента дороги вдалеке. А он в лёгком пальто, без шапки, и вокруг — ни души, ни огня, ничего.       Ветер стих. Стало тихо. Очень тихо.       Андрей моргнул. Снег перестал падать. Он поднял голову — небо было чистое, звёздное, но какое-то чужое.       И холодно. Холодно так, как не бывает в городе. По-настоящему, смертельно холодно.       Он сделал шаг в сторону, где только что была машина, но ноги увязли в глубоком снегу. Впереди, там, где должна была быть дорога, тянулся бесконечный лес.