Кочерга

      В новой комнате, что отвели Андрею в пристройке у кузни, было пусто и холодно. Хозяин еще не вернулся, хотя уже второй день близился к концу.       Дарья вошла тихо. В руках она несла сверток — несколько листов плотной бумаги, какую Людмила берегла для переписки с монастырями, и пучок заостренного угля. Положила на край стола. Замерла на миг, глядя на пустую столешницу.       На лавке лежала его рубаха — та, в которой он был в последний день. Слуги, видно, забыли унести. Дарья подошла, взяла в руки, собираясь сложить.       Ткань ощутилась на пальцах грубо. Иначе. Она поднесла ее к лицу.       Нос защекотал запах дыма, а потом он сменился чем-то особенным, чуть теплым, терпким, что она связывала только с ним.       Она закрыла глаза.       Послышался шорох. Дарья вздрогнула, отбросила рубаху на лавку, оглянулась. В дверях никого не было — только занавеска шевелилась от сквозняка.       Она достала из кармана сальную свечу и кремень, положила рядом с бумагой. Вышла, притворив дверь плотно, без стука.       На лестнице заметила на пальцах черный след от угля. Прижала большой палец к ладони и пошла в терем.       У самой кромки воды туман стоял плотный, как парное молоко. Река дышала холодом, и оттуда, из темноты, доносились глухие всплески — лед у берега подмыло, и он крошился с сухим, костяным звуком.       Они провели здесь долгие часы, вмерзая в береговую грязь. Весь этот бесконечный второй день они шли по следу, перебегая от одного лабаза к другому, пока кованая колея окончательно не привела их к этим мосткам. Холод давно пробрался под зипуны, ввинчиваясь в ребра, а ноги в намокших онучах перестали чувствоваться.       Ивашка замер у кучи гнилых сетей, вжавшись спиной в борт перевернутой лодки. Андрей присел рядом, стараясь дышать тише. Глаза слезились от едкой мути, но он продолжал следить — видел, как к мосткам подают очередную подводу, как натужно кряхтят грузчики, перетаскивая невидимый в тумане груз. ​       — Ну? — Ивашка шевельнул губами почти беззвучно, когда суета на берегу на миг стихла. — Которая? Прыгнем не на ту — поднимут шум, в воду скинут. ​       Андрей не ответил. Теперь, когда факелы на берегу чуть разогнали мглу, он смотрел на борта, улавливая разницу.       На ближнем судне из воды выступало пять рядов просмоленных досок. Оно подрагивало на каждом всплеске, задирая нос легко и беззаботно, словно пустая скорлупа. Второе, чуть подальше, стояло почти так же — вода играла им, и судно послушно покачивалось, не оказывая сопротивления.       Андрей перевел взгляд на третье. Оно замерло в двух саженях от берега, и над черной водой виднелись лишь два ряда досок. Судно сидело глубоко, неподвижно, словно вросло в речное дно, пустило корни в илистую землю. Когда очередная льдина с хрустом ударила его в борт, плашкоут даже не шелохнулся — только канаты, которыми он был привязан к мосткам, жалобно и туго крякнули, принимая на себя тяжесть.       — Третья, — Андрей указал подбородком, не поднимая руки.       — С чего взял? — Ивашка прищурился, и в его голосе впервые за весь вечер послышалось нечто похожее на любопытство.       — Посмотри, как они по воде бьют. Те, пустые, пляшут, как бабы в клубе. А эта… — Андрей сжал кулак. — Вес её держит. Инерция. Если там тонна свинца, она и в бурю будет стоять, как скала.       Ивашка сплюнул в сторону, но, прежде чем отвернуться, скользнул взглядом по ватерлинии плашкоута. Он безоговорочно понял.       — Ладно, счетовод. Иди за мной. И чтоб ни звука.       Они вышли из тени. Доски мостков под ногами были скользкими от изморози, идти приходилось осторожно, нащупывая каждый шаг. Андрей старался не смотреть вниз, туда, где в черных провалах между бревнами крутилась ледяная каша, готовая утянуть за собой, если оступишься.       На палубе третьего плашкоута зажегся фонарь. Желтый круг света выхватил из тумана корму и фигуру в нагольном тулупе. Человек опирался на длинный багор, и лицо его тонуло в тени от меховой шапки — только борода серебрилась от инея.       — Стой! Чьи будете? Здесь хода нет. Приказ хозяйский, никого не пущать.       Андрей почувствовал, как Ивашка рядом напрягся, подаваясь вперед, готовый к прыжку. Но прыгать было рано — один крик, и факелы на берегу зажгутся, и тогда не уйти. Нужно было ломать ситуацию сейчас, пока стражник сомневается.       Андрей шагнул вперед, выходя в круг света. Он не сутулился, как учил Ивашка, не прятал глаза. Он выпрямился во весь рост, заложил руки за спину и посмотрел на стражника так, словно тот был досадной мухой, залетевшей в горницу.       — От Воронцова мы, — прозвучало без тени сомнения. — Проверять пришли.       Стражник замялся, перехватил багор поудобнее. Однако не угрожал, скорее растерялся.       — Много вас тут… от Воронцова, — протянул он. — И все с проверками. Грамота где? Без грамоты не велено.       — Грамота у дьяка в приказе, — Андрей подошел к самому краю мостков, сокращая расстояние. Теперь их разделяло не больше аршина. — А я здесь. Нам велено проверить груз, не потек ли, не подмок ли снизу. Свинец — не рыба, сушить его не будешь. Если на дно пойдет, Фёдор Данилыч с тебя кожу снимет на барабан. И меня спросит, и тебя не забудет. Живо сходни кидай.       Стражник посмотрел на него, потом перевел взгляд на Ивашку, стоявшего за спиной Андрея. Глыба молчала, угрожающе сверкая льдистыми глазками. Человек на палубе сплюнул в воду, проворчал что-то про ночную работу и проклятых приказных, а потом толкнул ногой тяжелую доску. Та с глухим грохотом легла с мостков на борт плашкоута.       — Глядите, раз велено, — буркнул он, отступая в сторону, к мачте. — Только недолго. Нам к рассвету отчаливать, хозяин велел затемно быть у устья.       Андрей первым ступил на палубу. Ноги в поршнях сразу ощутили жесткую, неподатливую вибрацию. Ивашка ступил следом, и от его веса доски палубы жалобно скрипнули, но плашкоут даже не качнулся.       — Люк открывай, — приказал Андрей, указывая на прикрытый рогожей зев трюма. — И свет дай.       Стражник подошел к люку, откинул край промасленной ткани и сунул внутрь фонарь. Андрей шагнул к самому краю.       Снизу не тянуло ни речной сыростью, ни привычной вонью рыбы — трюм будто замер, забитый под завязку чем-то неподвижным и мертвым. В слабом круге света уходили в темноту ровные штабеля тусклых болванок. Они не отражали пламя, а словно поглощали его, оставаясь серыми и пугающе массивными. Андрей видел, с какой рассчитанной плотностью уложен груз: болванки вмялись в сухие опилки, не оставив места даже для воздуха, и само дерево судна под ними казалось не живым, а превратившимся в камень.       Он заглянул вниз. В тусклом свете фонаря, уходя в темноту, лежали штабеля серых, тускло поблескивающих болванок. Они были уложены плотно, одна к одной, пересыпаны сухими опилками и занимали все пространство трюма до самого верха.       — Оно? — тихо спросил Ивашка, склонившись к самому уху Андрея, опахнув на него своим мужицким духом.       Андрей протянул руку, коснулся одной из болванок. Холодный металл прожег онемевшие пальцы даже сквозь заскорузлую кожу. На торце отливки, в свете фонаря, он разглядел клеймо — три лилии, знак государева литейного двора. Такой знак ставили только на казенном металле, на том, что шел на пушки, на ядра, на воинские припасы.       — Оно, — Андрей выпрямился и почувствовал, как от сердца отлегло на миг.       Свист с берега вспорол туман, как бритва. Стражник у люка дернулся, фонарь в его руке качнулся, и ломаные тени от свинцовых болванок прыгнули на стены трюма. Мужик больше не изображал почтение перед «проверкой» — он просто подобрался, как пружина, и его челюсть тяжело клацнула, перекусывая остатки слов. Ладонь его, короткая и широкая, накрыла рукоять ножа с сухим звуком, будто защелкнулся замок.       — Эй! — крик раздался со стороны мостков. — Вы кто такие?! А ну стоять!       По доскам застучали сапоги. Из тумана, с факелами в руках, выбегали еще трое. В свете огня блеснули наконечники рогатин, тускло сверкнуло железо засапожников.       Ивашка вырос перед Андреем, отсекая его от стражника широкой, неподвижной спиной. Серое сукно его зипуна натянулось на плечах, полностью перекрыв свет фонаря. Он чуть распределил вес, становясь из-за этого ещё более угрожающим. А затем замер, как тяжелое бревно в пазах, которое невозможно сдвинуть с места, пока оно само не решит покатиться.       — Легенда твоя, Андрей, трещит по швам, — не оборачиваясь, бросил Ивашка. — Готовься в воду прыгать. И крестик сними, блестит.       Свист ударил по ушам, и тотчас топот по мосткам стал тяжелым, частым. Ивашка не обернулся. Он шагнул к стражнику у люка — медленно, но с той внезапностью, с какой трогается с места огромный камень.       — Эй, ты… — начал тот, вскидывая багор.       Ивашка не ударил. Он перехватил древко, рванул на себя вместе с человеком. Стражник, не удержав равновесия, полетел вперед и со всего маху врезался плечом в борт. Ивашка вырвал багор из его ослабевших пальцев и коротко, одним движением, сунул конец древка под сходни — под ту доску, по которой уже бежали трое с факелами.       — Прыгай! — крикнул Ивашка Андрею.       Андрей не успел спросить куда. Ивашка навалился на багор всем телом, используя его как рычаг. Сходни с глухим скрежетом сорвались с края плашкоута, и тотчас раздался тяжелый всплеск, крики, шипение погасших в воде факелов и следом за ними — густая, забористая ругань.       — В воду! — Ивашка схватил Андрея за шиворот, рванул к борту. — К берегу не выплывем, за лодки хватайся!       Он перекинул его через борт, и Андрей полетел в черную пустоту.       Холод обжег так, что исчезло все — мысли, страх, время. Вода Москвы-реки в марте была тяжелее любой воды, какую он помнил. Она мгновенно налилась в поршни, пропитала онучи, потянула вниз тяжелый, намокший зипун. Андрей вынырнул, хватая ртом воздух, и воздух этот показался ему раскаленным — так жгло горло после ледяной воды.       Ивашка обрушился в воду, подняв тяжелую волну, но не скрылся — вынырнул рядом, загребая мощными рывками и выталкивая Андрея на поверхность. Его мокрая рука жёстко стиснула плечо, не давая уйти под лед.       — Дыши! Молчи! — выдохнул он прямо в ухо.       Над ними, на палубе, застучали сапоги. Острие багра скрежетнуло по дереву борта, выдирая щепу прямо над ухом Андрея, и с тяжелым всплеском провалилось в черную зыбь.       Ивашка подтолкнул Андрея под настил причала. Здесь, в темноте между склизкими, обросшими сваями, вода стояла почти неподвижно, забитая крошевом битого льда и всяким речным мусором.       — Держись, — Ивашка прижал его спиной к бревну, покрытому слизью и замшелыми водорослями. — Молчи. Услышат — затыкают, как кабана.       Андрея била такая дрожь, что зубы стучали громче, чем плеск воды о сваи. Он вцепился в скользкое дерево, чувствуя, как одежда наливается свинцом, тянет ко дну. Пальцев он уже почти не чувствовал — они превратились в чужие, негнущиеся сучки.       Сверху, прямо над их головами, загрохотали сапоги.       — Ушли, суки! — донесся приглушённый крик. — Воду гляди! Воронцов шкуру спустит, если узнает, что на баржу пустили!       — Да в такой воде они через три минуты окоченеют, — отозвался другой голос, ближе. — Гляди вон туда, у мостков пузыри!       Багор ударил по воде справа, совсем рядом. Андрей зажмурился. Ивашка медленно, почти без всплеска, достал из-за пазухи нож.       — Нам… надо… к берегу, — выдавил Андрей сквозь стиснутые зубы. Каждое слово давалось с огромным трудом. ​      — Жди, — выдохнул Ивашка, почти сминая Андрея своей тяжестью. Он вжал его в обросшую склизкую сваю, перекрывая собой поток ледяной крошки и накрывая, как массивным щитом. От великана шел плотный, нутряной жар, и только это грубое давление не давало пальцам Андрея окончательно разжаться и кануть в черную зыбь. Свая вздрагивала от топота наверху, и каждый удар сапога по настилу отдавался в костях Андрея через прижатое к нему тело Ивашки.       Сверху затихло. Только тяжелые капли срывались с настила, мерно и гулко вбиваясь в реку. Где-то в глубине тумана, низко и вязко, ударил колокол. Его звук стелился над самой водой, холодный и плоский.       ​— Пошли, — Ивашка толкнул осклизлое дерево и, вцепившись в ворот Андрея мертвой хваткой, потянул его за собой, уводя в самую гущу серой мути. ​       Андрей не плыл — он просто болтался в руке Ивашки, как тяжелый промокший тюк. Он судорожно ловил воздух, давясь горькой ледяной взвесью, которая забивала уши и обжигала горло. Ноги превратились в два неподъемных бревна, которые безнадежно волочились следом, задевая илистые выступы дна.       Когда они наконец выскреблись на берег — саженей через сто от причалов, где глина перемешалась с ледяным крошевом, — Андрей просто ткнулся лицом в жижу. Тело больше не слушалось, оно казалось чужим, набитым мокрым песком и битым льдом. В голове не осталось ничего, кроме тяжелого, ровного гула крови, который бил в висках. ​      Ивашка поднялся на ноги тяжело, с натугой. Вода стекала с него ручьями, на глазах превращаясь в ломкую ледяную корку на бороде и вороте зипуна. Он перевернул Андрея на спину и наотмашь хлестнул по щеке.       ​— Живой? ​      Андрей открыл глаза. Долго смотрел в мутное, подсвеченное заревом небо, прежде чем захлебнуться кашлем и вытолкнуть из легких речную воду. ​       — Клеймо… — прохрипел он, едва шевеля одеревеневшими губами. — Три лилии. Свинец казенный. Не купеческий.       ​Ивашка коротко усмехнулся одними углами губ.       ​— Упрямый ты, счетовод. Кровь в жилах стынет, а ты всё цифры в уме перебираешь. — Он нагнулся, рванул Андрея за ворот, буквально выдергивая его из грязи. — Вставай. Если сейчас не побежим — так здесь и замерзнешь, врастешь в этот берег памятником собственной глупости.       Андрей встал. Ноги не держали, но Ивашка держал его, тащил вверх по склону, в сторону Варварки, где уже начинали зажигаться редкие огни в окнах. Андрей переставлял ноги, не чувствуя их, и все время сжимал и разжимал онемевшие пальцы, проверяя — слушаются ли еще.       Ты ведь сам… чуть там не остался, — прохрипел Андрей, когда легкие наконец перестали гореть от ледяного воздуха. — Мог ведь и бросить, Иваш. Я тянул ко дну не хуже того свинца.       ​— Людмила Кондратьевна «беречь» велела, — Ивашка даже не обернулся, его обледенелый зипун хрустел при каждом шаге. — А от утопленника ей толку мало, только лишние хлопоты.       Войлок на дверях надежно запирал внутри стоячий, едкий воздух, пропитанный чадом единственной светильни. Ивашка толкнул створку, и Андрей ввалился следом; его обледенелый зипун при каждом шаге хрустел, осыпаясь на пол ломкой крошкой. Тепло кабака не принесло облегчения — оно отозвалось в онемевшем лице колючей, дергающей болью, будто под кожу загнали тысячи раскаленных игл. Под потолком, затянутым черным налетом копоти, плавали сизые пласты дыма. Андрей с трудом передвигал ноги; поршни, полные речной воды, тяжело чавкали по гнилой соломе, оставляя за собой темные, расплывающиеся следы.       Ивашка огляделся. Народу было немного — поздний час, да и мороз не каждого выгонит из теплой избы. У ближнего стола, уронив голову на руки, спал какой-то мужик в нагольном тулупе. Ивашка подошел, взял его за шиворот и, не будя, пересадил на лавку у стены. Тот даже не проснулся — только всхрапнул и уткнулся носом в угол.       — Садись, — бросил Ивашка Андрею, указывая на освободившееся место.       Подьячий за стойкой — заспанный, с опухшим лицом — лениво звякнул ковшом. Ивашка вытащил из-за подкладки монету, которую берег на черный день, и швырнул на стол.       — Жбан давай. Самого крепкого. И хлеба.       Через минуту перед ними стояла тяжелая деревянная кружка. От нее несло таким сивушным духом, что у Андрея защипало в носу. Ивашка подвинул кружку к нему.       — Пей. Это не для веселья — чтобы кровь не застыла. До дна.       Андрей обхватил кружку обеими руками. Пальцы тряслись так, что дерево стучало о зубы. Он сделал глоток — и обожженное горло свело судорогой. Кашель вырвался наружу, Андрей уткнулся лицом в рукав, содрогаясь всем телом.       — Дыши, — Ивашка отобрал кружку, хлебнул сам — шумно, в три глотка, — и снова поставил перед Андреем. — Еще. Живо.       Минут через десять мир начал обретать очертания, но какие-то зыбкие, ненадежные. Печь у стены наконец пробрала промерзшую одежду, и от мокрого зипуна повалил пар. Андрей сидел, тяжело дыша, и смотрел, как Ивашка поднимается, чтобы взять еще питья.       Он вернулся от стойки, бережно прижимая к груди два новых жбана. Кабак к этому времени заволокло таким густым туманом от дыхания и сырости, что лица едва различались. Ивашка огляделся — и не нашел Андрея на прежнем месте.       — Андрейка? — позвал он, вглядываясь в желтый чад. — Ты где?       Он обогнул столб и остановился. В дальнем углу, под низкой потолочной балкой, сидел Андрей в окружении трех бородатых мужиков. Перед ними на липком столе стояли три перевернутых деревянных стакана, и Андрей двигал их с такой быстротой, что руки мелькали, как спицы в движущемся колесе.       — Где камешек? — бормотал он, и голос его звучал неожиданно бодро. — В левом? В правом? А может, посередке?       Один из мужиков, широкоплечий детина с серьгой в ухе, ткнул пальцем в левый стакан. Андрей поднял его — пусто. Поднял правый — пусто. Под средним лежал небольшой голыш.       — Эх, братцы, — вздохнул Андрей, подгребая к себе кучку медяков. — Нет у вас хватки.       Ивашка хотел было окликнуть его, но тут взгляд его упал на печь. Там, у самого огня, стояла на привязи черная косматая коза — кто-то из посадских, видно, оставил в залог. В мутных глазах Ивашки коза вдруг предстала в каком-то новом, почти неземном свете.       Ивашка подошел к ней, покачиваясь, и бережно взял за морду. На мгновение хмельная муть в его глазах расступилась, пропуская такую бездонную, выжигающую тоску, что ему вдруг стало нечем дышать, будто грудную клетку стянули стальными обручами. Он коснулся жесткой шерсти, и его тяжелые пальцы, секунду назад сжимавшие горло стражника, вдруг мелко и беспомощно задрожали.       ​— Ты чего такая грустная? — спросил он так тихо, что голос его почти сорвался на шепот. — Глаза-то какие… Большие, темные. Точно у неё… Звезды в них, ей-богу, тонут.       ​Он замер, прижавшись лбом к холодному козьему рогу, погружаясь в какие-то свои далёкие воспоминания. Коза жевала его рукав, равнодушно и мерно.       В этот миг за спиной его раздался грохот. Это Андрей, решив, что дело сделано, вскочил на стол и пустился в пляс под нестройные звуки гуслей. Мужики, которых он только что обыграл, вместо того чтобы обижаться, хлопали в ладоши, попадая кто в такт, кто мимо.       Ивашка бросил козу, утер слезу, выступившую неизвестно отчего, и в два шага очутился рядом.       — Пляшем, Андрюха! — гаркнул он, подхватывая Кочергу.       Они кружились по кабаку, сшибая лавки. Ивашка топал ножищами так, что с потолка сыпалась вековая пыль, а Андрей, закинув голову, выделывал ногами невесть что, будто соединял прошлое с будущим. Мир вертелся вокруг них пестрой каруселью из потных лиц, пролитого пива и дикого хмельного веселья.       — Всё, домой! — наконец объявил Ивашка, когда свечи в глазах начали двоиться.       Он шагнул в сторону, где, по его расчетам, должен был сидеть Андрей, схватил какую-то фигуру в сером зипуне и ловко перекинул через плечо.       — Пошли, Андрюха. Ноги у тебя, ик… ниточки. Держать надо.       Фигура на плече оказалась маленьким тщедушным стариком, который до этого мирно спал в углу. Ивашка вывалился из кабака в морозный туман, бережно придерживая добычу за ноги.       Они прошли с полпути темными переулками. Ивашка шел, покачиваясь, и разговаривал сам с собой:       — Ты не думай, Андрей… Я тебя уважаю. Ты умный. Ты цифры эти знаешь. И в душу смотришь. А что легкий стал — так это от воды. Вымыло из тебя все говно.       Старик на плече, наконец очнувшись, принялся колотить Ивашку по затылку своей валяной шапкой и издавать невнятные хриплые звуки.       — О, — довольно ухмыльнулся Ивашка, ускоряя шаг. — Гляди-ка, заговорил! Радуется, что домой ведут. Не дерись, Андрюха, не дерись. Сейчас доставим в лучшем виде. Людмиле Кондратьевне на радость.       Настоящий Андрей плелся сзади, держась за заборы и тщетно пытаясь сообразить, отчего это у Ивашки на плече выросли лапти, каких у него отродясь не было.       — Слышь, Иваш… — позвал он, икая. — А я здесь.       — Молчи, счетовод, — не оборачиваясь, ответил Ивашка. — Я тебя несу — значит, ты тут. А сзади бес-искуситель пищит.       — И ничего я не пищу, — фыркнул Кочерга.       Москва в этот час была похожа на неостывшее кострище — серая, заваленная грязным снегом и придавленная гарью из сотен печных труб. Туман смешался с угольным чадом, превращая воздух в плотную взвесь, а колокольный звон к заутрене больше не летел над крышами. Он вяз в этой мути, доходя до ушей обрубленным, плоским гулом, от которого ныли зубы. ​      Ивашка ломил напролом через сугробы. «Андрюху» он закинул на плечо, как мешок с овсом, и перехватил поперек костлявых ног. Старик давно перестал драться — он только мелко дрожал и что-то бессвязно скулил, окончательно превратившись в безвольный кулек в руках пьяного гиганта. ​      — Не гунди, мастер, — наставительно ворчал Ивашка, обдавая затылок пленника тяжелым кислым перегаром. — Считай, приплыли. Обогреем. Людмила Кондратьевна баба крутая, но по делу… ик… рассудит. Свинец ей покажешь — враз в шелка оденешься. А не покажешь — так под забором и догниешь.       ​Настоящий Андрей плелся шагах в двадцати сзади, выставив перед собой ладонь, чтобы не врезаться в стену дома. Его мир сузился до ритмичного чавканья ивашкиных сапог впереди.       — Иваш… — позвал он, споткнувшись о вмерзшее в лед корыто. — Ты послушай… Тут ошибка вышла… Ты не того… Не того взял…       — Опять бес голос подает! — Ивашка даже не обернулся, только прибавил шагу. — Изыди, окаянный! Не собьешь меня с пути истинного!       В ворота усадьбы Калитиных они ввалились как штурмовой отряд. Фома, как раз вышедший на крыльцо прикрикнуть на сонных холопов, так и замер с открытым ртом. Из тумана на него надвигалось нечто: окровавленный, шатающийся Андрей и Ивашка, торжественно несущий на плече брыкающийся куль в лаптях.       На шум вышла Дарья. Она накинула на плечи тяжелую соболью шубку прямо поверх исподнего, волосы, не прибранные на ночь, тяжелой волной рассыпались по плечам.       — Господи помилуй… — выдохнула она, глядя на это явление. — Что с вами?       — Принимай, Дарья Григорьевна! — возвестил Ивашка, с грохотом вваливаясь на крыльцо. — Спас! Из реки выудил! Весь промок, замерз, а клад нашел!       С этими словами, преисполненный гордости, разжал руки и с чувством опустил свою ношу прямо к ногам Дарьи.       Старик, почуяв свободу, вскочил с неожиданной прытью. Шапка съехала ему на нос, из-под нее сверкнули безумные, красные от хмеля и страха глаза. Он не стал дожидаться объяснений — выдав короткий, пронзительный визг, старик метнулся с крыльца, просочился меж ног онемевшего Фомы и исчез в тумане с такой скоростью, будто за ним гнались все черти преисподней.       Ивашка стоял, протянув пустые руки в пустоту. Хмельной мозг его медленно, с видимым усилием переваривал увиденное. Он посмотрел на свои ладони, потом туда, где только что сидел «Андрюха», потом — на настоящего Андрея, который как раз дополз до ступенек и тяжело опустился на них, привалившись головой к перилам.       — А… — выдавил Ивашка, глядя на Андрея круглыми глазами. — А ты… ты как там очутился?       — Я… я все время здесь… — Андрей икнул и поднял на Дарью совершенно мутные глаза. — Дашка, скажи барыне… Аудит прошел… Казёнку нашел, всё спизжено, без капли совести…       Он попытался улыбнуться, но вместо этого ткнулся носом в расшитый подол ее шубки и окончательно отключился. Дарья замерла, её лицо в предрассветной тени казалось высеченным из кости. Тонкое полотно исподницы бессильно билось на ветру, морозный воздух мгновенно впился в лодыжки, но она даже не вздрогнула. ​      — Фома, в пристройку их. Обоих. И чтобы рот на замке… Слышишь, Фома? Узнаю, что хоть слово за ворота вылетело — шкуру спущу. Тётушке я сама всё скажу, будто занемогли с вечера.       Дарья на секунду склонилась ниже, почти касаясь лицом его грязного плеча. От вчерашнего «мастера» не осталось ничего — только вонь сивухи и перепачканный в речной тине кафтан, такой же, как у любого неотесанного мужика в кабаке. Она резко выпрямилась, судорожно сглотнув вставший в горле ком, и часто замигала, прогоняя едкую, злую влагу из глаз.       — Свиньи, — прошептала она. — Ивашка, если он запьёт — я тебя собственными руками в реку свезу.       Ивашка, до этого молча возвышавшийся над ними темной горой, шевельнулся. Он шагнул вперед, бесцеремонно отодвинув Дарью плечом, как мешающую ветку, и наклонился. Его огромные ручищи нырнули в мех шубы и подхватили обмякшее тело Андрея. Гигант поднял его легко, почти невесомо, прижимая к своей жесткой груди, как ценную поклажу или раненого ребенка. ​      Голова Андрея бессильно мотнулась и замерла на плече великана. Ивашка выпрямился, став еще выше, и посмотрел на Дарью мутными, но тяжелыми глазами.       ​— Ну так иди и брось его в прорубь сама, раз такая святая, — пробасил он. — Или пускай здесь, на снегу, замерзнет, пока ты тут… — Ивашка на секунду запнулся, выуживая из памяти странное, хлесткое слово, которое так любил повторять Кочерга. — …Пока ты тут как истеричка визжишь.       Он поправил «ношу» и, не дожидаясь ответа, пошагал к пристройке, вминая сугробы тяжелыми сапогами. ​      Дарья резко втянула воздух, но звук застрял в горле. Она так и осталась стоять посреди двора, глядя вслед уходящей спине Ивашки. Подол мокрой исподницы быстро схватывался ледяной коркой, начиная резать кожу на лодыжках, но она не шелохнулась. Только глазами провожала темный проем пристройки, пока там не погас последний отблеск фонаря.