Кочерга

      Андрей открыл глаза. Потолок из черных, в два обхвата бревен давил на грудь — за ночь воздух в пристройке стал сухим и пыльным, с горьким привкусом прелого сена. Руки и ноги налились свинцом, зато в голове звенела пустая, почти болезненная ясность.       В углу возился Ивашка. Он сидел на скамье, широко расставив колени, и точил нож. Брусок скрежетал по лезвию так, что сводило зубы.       — Встал? — Ивашка не обернулся и тут же сунул ковш прямо к лицу Кочерги. — Ну и нормально. На, глотни.       Ковш был ледяным. От первого же глотка свело челюсть, а по внутренностям пошел озноб, окончательно вышибая хмель. Андрей вернул его и сел на лавке, кутаясь в жесткий, вонючий тулуп.       — Ты ведь не первый раз это слово бросаешь. «Нормально». И другие… Откуда они у тебя? Здесь так не говорят.       Ивашка медленно повернул голову. Посмотрел на нож, словно раздумывал — стоит ли ворошить старое.       — Нахватался, — наконец глухо обронил он. — Давно это было. Везли меня в клетке зверьём. Тряпьём гнилым накрыли, в грязь по самую репицу вмяли… думал, там и закопают. А сторож один был не из местных. Не из тех, что меня в полон брали. Встречающий.       Ивашка шмыгнул носом и сплюнул под ноги.       — Глаза у него пустые были. Смотрит на тебя и будто видит, в какой яме тебя черви догладывать будут. Ни злобы, ни жалости. Но когда другие палками тыкали, он мне хлеб под рогожу совал. Гной из ран выгребал, пока остальные мимо плевали. Слово за слово — я и привык. Он говорил «нормально», я и запомнил. Тянулся за ним, как пес.       — Почему? — Андрей посмотрел на Ивана в упор.       — Потому что он на меня как на человека посмотрел. Первый раз в жизни. Не как на мясо в клетке, а как на равного. Ему было всё равно на мои деяния.       — И где он теперь?       — Сгинул. Проснулся я однажды в лесу — костер дымит, место пустое, и даже следа не осталось. Будто и не было человека.       Андрей хотел было спросить что-то ещё, но дверь пристройки грохнула об косяк, впустив полосу серого света. В проеме вырос Фома.       — Живой? — Фома прищурился, высматривая Андрея в тени. — Барыня заждались. Очухался — так топай в терем. Пора и честь знать, дела не ждут, пока ты тут на соломе бока пролеживаешь.       Андрей поднялся, стряхивая с тулупа труху. Выходя, он задел плечом дверную притолоку. Его всё еще качало: мир после темноты пристройки казался слишком резким, шумным, а усталость, несмотря на крепкий сон, сидела на плечах центнеровым грузом. Фома вел его через двор, мимо конюшен, к высокому крыльцу. Бормотал что-то, уже не так сердито, как раньше, может, смягчился, потому что барыня тоже смягчилась. Взгляд поднимался не выше, чем до стола, а там лежал лист пергамента с тяжелой вислой печатью. Рядом звякнула связка ключей.       — Теперь ты Андрей Калитин, — Людмила Кондратьевна не смотрела на него, прижимая край пергамента сухими пальцами к столу. — Бумага эта — жизнь твоя. Гляди, не испачкай да не потеряй.       Андрей молча разглядывал свои руки. Кожа еще горела от ледяной воды, а под ногтями чернела въевшаяся ещё в конюшне грязь. Он взял связку ключей, ощущая «содранной» кожей их холодность и тяжесть.       — Жить будешь в новой пристройке, комната готова. В конюшне заберёшь кобылу, Манюней кличут. Твоё дело теперь — двор держать.       — Что с Воронцовым отныне сделается? — Андрей наконец поднял глаза на Людмилу Кондратьевну.       Барыня коротко, по-стариковски хмыкнула.       — О нем не печалься. Разберутся без тебя. Твоё дело теперь известно, а в чужой гнили копаться без надобности.       Она снова склонилась к столу, выуживая из кипы исписанный листок. Андрей замер, наблюдая, как она пытается поймать свет. Окно за её спиной было узким, мутная слюда почти не пропускала солнце, превращая день в вечные сумерки. Людмила Кондратьевна ткнулась носом в пергамент, лоб прорезала глубокая складка. Она щурилась так, что рука с пером начала мелко подрагивать, выводя рваные линии.       — Мне нужно одолжение, — негромко сказал Андрей.       Она вскинула голову.       — Еще и кобылу не оседлал, а уже просишь?       — Привезите мне пару пудов кварцевого песка. Чистого, с речных отмелей. К маю берега обсохнут.       Людмила Кондратьевна отложила перо и выпрямилась, разминая шею.       — Песок? На кой он тебе сейчас? Яму во дворе засыпать?       — Для дела, — Андрей кивнул на окно, не желая объяснять. — Не спрашивайте сейчас, увидите сами.       Барыня долго молчала, разглядывая Андрея. Лишь едва заметное шевеление губ выдало ему, что она считает, не слишком ли дорога для неё просьба.       — Пару пудов, говоришь… — наконец она выдохнула. — Как песок привезут, дам тебе две седмицы на то, чтобы нашёл ему применение. Иначе в этот самый песок тебя по макушку и вкатаю. Иди.       Апрель гнил долго. Грязь в колеях, казалось, никуда не уйдёт. В зипуне ходить было жарко, через пару часов тело намокало, как в бане. В рубахе — ещё холодно. Ивашка для работы дал какой-то кафтан, и стало легче.       По палатам и конюшням поползли едкие слухи. Пока Москва захлебывалась в новых интригах, за дьяком Воронцовым пришли. Взяли на рассвете; дворовые потом долго смаковали, как его, в одном исподнем и босого, волокли через грязь государевы люди. А после погнали на площадь — бить кнутом под гогот толпы.       По Москве имя Калитина гремело, но усадебный забор надежно прятал Андрея от лишних глаз. Боярам в Думе было не до него — они делили конфискованное добро Воронцова. Для большого мира Андрей Калитин просто не существовал. Зато внутри двора за ним наблюдали. Дворовые, привыкшие к стабильной иерархии, не понимали, как этот «смерд» из пристройки вдруг стал распоряжаться ключами. На него смотрели с ленивым подозрением, как на временщика, который исчезнет так же быстро, как и появился.       Манюню Андрей забрал, как барыня и велела. Белая кобыла с виду казалась смирной, но стоило выехать за ворота на бревенчатые мостовые, как из неё полезла чистая злоба. Она шарахалась от каждой брехливой собаки, вставала колом перед телегами и норовила достать зубами до его колена или вцепиться в сапог. Андрей одергивал её, пока ладони не начинало жечь от повода, а пальцы не сводило судорогой. Но это было даже в жилу — настоящая, честная грызня с тварью помогала выпустить пар после душного терема.       В тот день он спрыгнул на землю, едва увернувшись от зубов — Манюня напоследок всё-таки попыталась достать до колена. Злость выкипала через край, в горле пересохло от дорожной пыли. Не оглядываясь на подошедшего конюха, Андрей прошел мимо терема. К черту поклоны и чистые горницы. Он свернул за хозяйственные клети.       Кузня догнивала в бурьяне. Она вросла в землю по самые оконца. Дверь давно сорвало с петель, но внутри всё равно было не продохнуть — воздух застоялся, отдавая копотью и ржавчиной. Старый горн осыпался, превратившись в рыжую кучу битого кирпича и золы. Андрей пнул трухлявую колоду на пороге. Ивашка, возвышавшийся за спиной, молча ждал.       — Глину месить умеешь? — спросил Кочерга.       Ивашка повел плечом: чего там уметь.       Первые дни они просто разгребали хлам. Андрей вместе с Ивашкой по локоть в грязи вытаскивал плетеные корзины с вязкой сизой глиной из оврага. Ему не нужен был просто костер. Тепло надо было направить узким потоком. Он заставлял Ивашку выкладывать горло печи заново, сужая свод, чтобы огонь бил вверх, а не растекался по сторонам. Глина быстро высыхала на руках серой, трескающейся коркой, которую не брал даже щелок.       С мехами пришлось идти к Фоме. Приказчик долго разглядывал Андрея, пересчитывая в уме убыток от каждой воловьей шкуры.       — Барыня в курсе твоих забав? — буркнул он, но шкуры выдал. И гвоздей отсыпал, не решившись идти на рожон с «племянником».       Ивашка часами топтал ледяную глину в бадье. Пыхтел, вытирал лоб грязным предплечьем и всё косился на Андрея — не понимал, зачем мастеру такая узкая, похожая на бутылочное горло печь. Но работал на совесть.       Песок привезли в самый разгар Егорьева дня. Пока подводы, груженные тяжелым, мокрым грунтом, пятились к дверям, усадьба уже захлебывалась крестьянским гулом. В кузне, впрочем, работа двигалась исправно. Андрей смотрел на пузатый горн. Никакой автоматики, никакой вытяжки. Суровая обработка голым огнём. . Будь у него здесь хоть самая простая газовая печь, стекло бы не пришлось уламывать — оно бы само текло в тигли.       ​— Калитин! — Фома просунул голову в дверной проем, перекрывая шум колес. — Иди, уйми свою дьяволицу! Она Захару руку едва не оттяпала, кровью всё залил! ​      Андрей выругался сквозь зубы и вышел во двор. Праздник лез во все щели. Бабы в чистых рубахах орали, мужики лопали пиво прямо из бочек, а пастух так нещадно щелкал кнутом, что пыль летела столбом.       ​Манюня от суеты совсем взбеленилась. Дед Захар, решивший привязать к её узде освященную ветку, теперь сидел в пыли, прижимая к груди окровавленный рукав. Кобыла вцепилась ему в предплечье, рванула мясо через ветхую ткань и теперь дико косила налитым кровью глазом, готовясь ударить копытом. Толпа хохотала.       ​Андрей подскочил, перехватил повод у самой морды и рванул на себя. Манюня храпела, вырывалась, едва не волоча его по грязи, но он держал, пока бестия не присмирела.Сдал кобылу перепуганному конюху и, не оборачиваясь на причитания Захара, зашагал обратно.       Людмила Кондратьевна уехала со двора ещё до обеда — с визитом к какой-то из московских барынь. Карета тяжело переваливалась в глубоких колеях, едва разминувшись у ворот с подводами, груженными мокрым песком. Андрей видел из дверей кузни, как Людмила отодвинула занавеску. Она не смотрела на баб с вербами или на пьяных мужиков. Её взгляд замер на мешках, а потом полоснул по Андрею. Этот взгляд означал то, что свою часть сделки она выполнила. Песок во дворе. Две недели пошли.       Ивашка работал внавалку, с какой-нибудь особенной, угрюмой споростью. Пока на дворе дурели от хмеля и орали дурные песни, молча натаскал к печи добрую сажень березовых поленьев — звонких, белых, без единой гнили. На гулянье он не оглядывался, будто и не было его вовсе; чужое это всё было, пустое, мешало только. Ивашка замер у холодного горна, вытирая об подол замазанные глиной руки, и ждал теперь только одного — короткого, дельного слова от Андрея.       Тигли выстоялись, просохли в самый раз. Андрей всунул поводья конюху, даже не глянув на Захара, который всё еще причитал над своей рукой, и пошел к кузне. Дверь отсекла гулянку. Для двоих кузня была тесновата, но работать можно.       Он подошел к верстаку. Никаких книг не требовалось — руки сами помнили вес материалов и порядок варки. Эта память сидела не в голове, а под кожей, втертая туда вместе с заводской гарью еще в детстве.       ​Андрей видел себя малым, вечно мешающимся под ногами у хмурых рабочих. В цеху всегда стоял ровный, утробный гул печей, от которого подрагивали кости. Он помнил, как речной песок, сухой и мертвый, в раскаленном нутре печи вдруг начинал плавиться, превращаясь в густую багровую жижу, а потом — в прозрачный, тяжелый кипяток. Один из мастеров, вечно потный, с облезшим от жара лицом, как-то раз сунул ему в руки обломок трубки. Показал, как тянуть остывающую массу, как коротким ударом резать край. Андрей тогда, затаив дыхание, налепил целый ворох кривых, уродливых фигурок — каких-то кособоких птиц и застывших стеклянных узлов. Ему так понравился процесс, что он начал приходить на завод каждый день. Приносил свои фигурки домой и раздавал всем, а потом отцу… Подзатыльник тогда вышел тяжелым, отбивающим всякое желание к творчеству.       Кочерга тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Сейчас баловства тоже не намечалось. Если он запорет шихту, Людмила Кондратьевна быстро припомнит кто здесь главный.       Андрей высыпал в бадью серый песок. Следом — поташ, едкую белую пыль, вываренную из золы. Колючая смесь скрипела под пальцами.       — Раздувай, — бросил он Ивашке.       Иван навалился на рукояти новых мехов. Печь низко загудела. Огонь сначала затрещал, принимая березу, а затем вытянулся в узкое горло ровным, свистящим потоком.       Температура пошла вверх. Жар вытеснял из кузни остатки воздуха. Спустя час рубаха Андрея намертво прилипла к лопаткам. Ивашка дышал тяжело, со свистом, но ритма не сбивал — его плечи мерно ходили вверх-вниз, разгоняя пламя до белого свечения.       Андрей взял щипцы, подхватил тяжелый тигель с шихтой и отправил его в самое пекло.       Теперь — только ждать. Огонь гудел так, что под ногами дрожала земля. Воздух обжигал легкие, сушил губы до трещин. Андрей стоял у горна, закрыв лицо мокрой тряпкой, и не сводил взгляда с зева печи. Там, в слепящем мареве, песок и щелочь кипели, пузырились белесым дымом и медленно сливались в одну тяжелую массу.       Ивашка глухо зарычал, наваливаясь на мехи всем весом. Пламя из желтого стало ослепительно белым. Андрей шагнул к печи, игнорируя ожоги на лице.       В тигле бурлящая каша успокоилась. Она осела на дно глиняной чаши и превратилась в густую, тяжелую жидкость. Она светилась изнутри, тягучая и абсолютно гладкая.       Получилось.       Андрей опустил мокрую тряпку; колени мелко дрожали от духоты и напряжения. Он взял железную трубку, обмотал её конец толстой ветошью. Мокрая ткань тут же зашипела, пустив струю пара.       Он опустил конец трубки в самый зев печи, прямо в тигель. Пальцы привычно крутанули холодное железо. Яркая масса послушно намоталась на кончик тяжелым комом, похожим на светящееся тесто.       Ивашка мехи бросил, но не попятился, не запричитал, как полагалось бы любому на его месте при виде жидкого камня. Он свесил тяжёлые потные руки и смотрел на раскаленный ком в упор.       ​Андрею некогда было разбираться, что там у Ивана в башке. Раскаленная масса не ждала. Она уже начала терять прозрачный жар, густела, наливаясь тяжелой багровой серостью. Пора было подавать воздух.       Кочерга поднес трубку к губам, стараясь не вдохнуть жар. Щеки свело. Он дунул — резко, выталкивая весь воздух из легких. Комок на конце трубки дрогнул, надулся и начал медленно пухнуть, превращаясь в тяжелый пузырь.       Руки задрожали от раскаленной доброй пудовой тяжести. Андрей взобрался на деревянную колоду, опустил трубку вниз и начал раскачивать её, как маятник. Под собственным весом стекло начало провисать, вытягиваясь из шара в длинный, светящийся желтым цилиндр.       Пот заливал глаза, щипал, но моргать было нельзя. Одно лишнее движение — и цилиндр шлёпнется на пол бесформенной лужей.       — Плиту! — хрипло выдохнул Андрей, не отрывая губ от трубки.       Ивашка шагнул вперед и толкнул ногой разогретую глиняную лещадь поближе к печи. Андрей перенес цилиндр на плиту. Схватил ледяной железный прут из бадьи и приложил к краям трубы. Раздался сухой треск — от перепада температур стекло лопнуло по кругу. Концы отвалились. Еще один удар мокрым металлом вдоль всей длины.       «Халява» разошлась по шву. Кочерга бросил трубку, перехватил деревянную гладилку и принялся разворачивать края, вжимая их в горячую плиту. Стекло упиралось. Оно быстро остывало, меняя цвет с яркого на глухой, становилось вязким. Андрей навалился на рукоять всем весом; дерево дымилось.       Края наконец легли. Плоскость выровнялась.       Андрей осел на истоптанный пол. Дыхание вырывалось из легких со свистом. Он вытер лицо грязным рукавом и посмотрел на лещадь.       Первый лист лежал на лещади, постепенно теряя багровый накал. Он был толстым, кривоватым, с мутно-зеленым отливом и россыпью пузырьков, застывших в самой толще. Но это было стекло. Настоящее, твердое, почти прозрачное. Андрей смотрел на него, мысленно подсчитывая: сколько таких листов нужно на одну раму и сколько дров сожрет повторная варка.       К замерам в тереме он приступил только через сутки, когда стекло окончательно «отдышалось», а сам он отскреб руки от золы. В покоях Людмилы Кондратьевны было приятно просторно и пусто. До сих пор она не возвращалась от гостевания. И дворовые позволяли себе гораздо больше, не пугаясь Дарьи.       Кочерга приложил гладкую лучину к раме, затянутой мутной, пожелтевшей слюдой. Угольным мелком чиркнул по дереву, отмечая ширину проема. Нужно было делать в размер, права на ошибку не было.       Дарья села в массивное резное кресло, лениво перебирая бахрому на своей дорогой шали. Те ночи в постоялом дворе и когда они хранили совместную тайну о грамоте, казалось сблизили их. Но сердце было не на месте. Казалось, другие выведывают о немчине то, что ей он сам никогда не скажет.       — И где такому учат? — нарушила она тишину, чуть склонив голову набок. — Песок в лёд варить. Думается мне, что ты умеешь всё чудо создавать наяву.       Андрей молча перенес лучину на высоту проема и сделал новую зарубку.       — Везде понемногу, да и не чудо это вовсе. Я уже говорил, что это просто физика, — отозвался он, не оборачиваясь.       Дарья хмыкнула и поднялась с кресла. Любопытно брало верх над этикетом.       — Везде — это нигде, — с вызовом бросила она, подходя ближе. — Говор у тебя чудной. Смотришь так, будто мы все тут мошки неразумные. А как грамоту ту липовую в руки взял, ни один мускул на лице не дрогнул. Откуда бежишь?       Он опустил лучину и наконец повернулся к ней. Дарья лукаво улыбнулась, но взгляд оставался цепким, оценивающим. Она скрестила руки на груди, ожидая ответа.       — Ниоткуда я не бегу, Дарья Григорьевна, — Андрей стер с пальцев угольную пыль. — Просто пытаюсь сделать так, чтобы в этой комнате стало хоть немного светлее.       Он кивнул на грязную слюду, почти не пропускающую солнце.       — А прошлое… Считай, что его нет. Как и настоящего племянника Андрея Калитина.       Дарья прикусила губу, проглатывая имя Яны. Скользнула взглядом по его измазанной сажей рубахе, по обожженным рукам и остановилась на посмуглевшей шее, ровно на том месте, откуда торчал кадык. ​      — Ну, светлее так светлее, — она тряхнула головой, пряча досаду. — Только смотри, как бы тетушка от твоего света не ослепла. А то увидит, какой ты мастер справный, да и запрёт в усадьбе на веки вечные. ​      — Пусть на окна и пялится, мне-то что, — Андрей буркнул, не оборачиваясь. — Подай-ка лучину вон ту, длинную.       Дарья раздраженно дернула плечом на такой командирский тон, но лучину подала, бросив на него еще один долгий, изучающий взгляд.       — Я смотрю с Иваном вы слишком сладили.       — Чего ты добиваешься, Дарья Григорьевна? — Андрей наконец опустил лучину и повернулся к ней, смерив тяжелым, нечитаемым взглядом.       Она чуть вздернула подбородок, не желая отступать. И даже незаметно привстала на носочки, чтобы казаться выше.       — Мира хочу. И согласия, — Дарья сделала еще шаг, оказавшись совсем близко. — Мы же вместе приехали из батюшкиного дома. Негоже нам волками друг на друга смотреть. К тому же… — она лукаво улыбнулась, заглядывая ему в глаза, — помнишь, ты ведь дома обещал меня учить? До того пожара.       Кочерга смерил её взглядом. Дарья замерла, чуть приоткрыв губы. Она заглянула ему в лицо. В полумраке горницы её глаза вдруг потяжелели, зрачок расширился, «съев» радужку, и взгляд стал глубоким, почти черным. Это не было доброе веселье — в этой внезапной темноте прорезалось лихое, острое озорство человека, который точно знает, на какую мозоль наступить, и наслаждается этим.       Он вдруг подался к ней. Медленно, плавно. Дарья инстинктивно потянулась навстречу, ее пушистые ресницы дрогнули и опустились, а дыхание перехватило в сладком ожидании.       Раздался резкий сухой треск.       Андрей рванул на себя старую оконную раму, с хрустом выламывая ее из рассохшихся пазов, и с размаху всадил прямо в подставленные руки девушки.       От неожиданности и тяжести Дарья громко охнула, едва не выронив громоздкую конструкцию, и ошарашенно распахнула глаза.       Андрей уже отстранился и невозмутимо отряхивал ладони от древесной трухи.       — Держи ровно, Дарья Григорьевна. Не вздумай уронить, — парировал он, поворачиваясь спиной к девушке и прикладывая лучину к освободившемуся проему. — Учись.       В глазах Дарьи вспыхнула злость, она открыла рот, чтобы возмутиться, но гордость не позволила ей отступить сразу. Она ведь сама напросилась. Стиснув зубы, перехватила грязную раму поудобнее, стараясь не прижимать её к дорогой шали.       Но это было только начало.       — Левее бери, — скомандовал Андрей, не оборачиваясь, примеряя к проему свежеоструганный брусок. — Я сказал левее, а не ниже. У тебя глазомер есть?       Дарья запыхтела, перенося вес. Рама казалась свинцовой.       — Теперь подержи здесь, прижми к стене, пока я клинья вобью. Сильнее жми, щель останется!       Он бил деревянным молотком так, что вибрация от каждого удара отдавалась у Дарьи в плечах, заставляя зубы лязгать. Мелкая многолетняя труха сыпалась ей на волосы и лицо, лезла в глаза. От былого томного кокетства не осталось и следа.       — А теперь сбегай на двор, — Андрей отступил на шаг, критически оглядывая пустой проем. — Глянь с улицы, не перекосило ли нижний венец. Только быстро, пока клейстер не схватился.       Дарья смерила его ненавидящим взглядом, с грохотом опустила раму на пол и, путаясь в подолах, выскочила за дверь. Ей пришлось сбежать по крутой лестнице, пересечь двор, задрать голову, щурясь от солнца, а затем проделать весь путь обратно.       — Ровно! — выдохнула она, вваливаясь в покои. Её грудь тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина, а на щеке красовалась серая полоса от грязных пальцев.       — Плохо смотрела, — Андрей даже не обернулся, сосредоточенно зачищая косяк ножом. — Правый угол завален. Иди еще раз проверь, сбоку зайди. Дарья стиснула зубы так, что скрипнуло, но развернулась и снова ушла во двор. За вторым разом последовал третий — Андрей придирался к малейшей тени на наличниках, заставляя её бегать по крутым лестницам вверх и вниз.       Потом он заставил её держать саму раму на весу. Массивное дерево безжалостно оттягивало плечи, руки быстро затекли и начали мелко дрожать от напряжения. Андрей же, совершенно не торопясь, подгонял деревянные клинья, то и дело заставляя её менять угол.       — Не тряси, — ровно командовал он, примеряясь молотком. — Держи жестко. Щель пойдет — сама будешь зимой от сквозняка прятаться. Навались всем весом.       Когда с рамой было покончено, началось худшее. Андрей отправил её в хозяйственные клети за глиняной замазкой и паклей. Таскать тяжелое, перепачканное сажей ведро в дорогом наряде оказалось сущей пыткой. Глина намертво въелась под ногти, подол утяжелился от налипшей грязи.       Он гонял её без передышки: принести воды, подать инструмент, держать мокрую ветошь, с силой втирать замазку в щели, оттирать старую въевшуюся копоть с подоконника, пока пальцы не начало саднить.       Спустя три часа этого непрерывного тягла Дарья едва стояла на ногах. Спина ныла так, будто по ней прошлись батогами, руки дрожали уже от бессилия. Дорогая шаль валялась в углу, безнадежно испорченная, а на пылающей щеке темнела широкая полоса сажи.       Она тяжело рухнула на сундук у двери, даже не заботясь о том, как это выглядит. Грудь ходила ходуном, с хрипом перехватывая воздух.       — Ну как, Дарья Григорьевна? — Андрей невозмутимо смахнул стружку с подоконника, говорил спокойно, без единой издевательской нотки. — Продолжим?       Дарья с трудом подняла на него пустой, совершенно измученный взгляд. Ни желания флиртовать, ни сил выпытывать его тайны у неё не осталось.       — Да пошел ты… — глухо выдохнула она, растеряв весь свой лоск.       С трудом поднявшись, молча вымелась из комнаты, даже не хлопнув дверью — на это просто не хватило сил.