Кочерга

      Сентябрьский ветер гнал по аллее сухие листья, прибивая их к гранитным надгробиям. Запах раннего увядания мешался с тяжелым, влажным духом сырой земли и хвои. Гроб был закрыт. Машину Андрея нашли на заснеженной трассе еще прошлой зимой. Месяцы поисков вымотали всех, и теперь, когда надежд вовсе не осталось, наступило время прощальных ритуалов.       Алексей шагнул к портрету, перехваченному черной шелковой лентой. С фотографии смотрел Андрей: темные волосы, резкие линии лица, тяжелый, немигающий взгляд. Алексей опустил на каменный выступ темно-красные розы. Пальцы на секунду задержались на ледяном граните.       Рядом плавно остановилась Лаура. Она зябко прятала подбородок в воротник черного кашемирового пальто.       — Знал? — тихо спросила она, глядя на фотографию.       — Партнеры. С отцом.       Позади хрустнул гравий. Шаги были грузными, неспешными. Михаил Кочержицкий опирался на трость, древко касалось черного безупречного сукна пальто. Он подошел к ним, остановился, тяжело опираясь обеими руками на серебряный набалдашник.       — Алексей Николаевич, Лаура, рад, что вы пришли.       Старика звучал глухо, слова оседали в сыром воздухе.       — Примите мои соболезнования, — ответил Алексей, поворачиваясь к нему. — Андрей был хорошим человеком, по крайней мере за то время, что я успел его узнать.       Кочержицкий-старший тяжело вздохнул. Он перевел взгляд на портрет сына, большим пальцем потер гладкий металл трости.       — Теперь я остался без наследников. Сначала Яночка, теперь Андрей.       Алексей всматривался в лицо старика. Он искал надрыв, влажный блеск, дрожащую линию губ — то, что неизбежно ломает людей у края разрытой могилы. Но под нависшими бровями Михаила стояла сухая, глухая пустота. Глаза оставались цепкими, живыми и абсолютно сухими. В них читалась тяжелая, мрачная досада, но Алексей не видел в глазах Михаила той самой отцовской скорби.       Он не стал ничего отвечать. Лишь слегка наклонил голову, давая понять, что услышал.       В это время Лаура мягко, но настойчиво взяла его под руку. Ее пальцы сжались на рукаве пиджака чуть сильнее обычного. Она потянула Алексея прочь от холма свежей земли, уводя вглубь аллеи, под кроны шумящих на ветру деревьев.       — Жестокий человек этот Кочержицкий, — сказала она тихо, не оглядываясь. — Такой же жестокий, как твой дед Семён Сергеевич Королёв.       Стук. Скрип. Стук.       Этот ритм пробивался сквозь глухую, черную вату небытия долго и мучительно. Он отдавался тупой, резонирующей болью прямо в основании черепа.       Андрей попытался вдохнуть, и мир взорвался белой, ослепительной агонией.       Грудь словно стянули раскаленными железными обручами. Внутри, там, где раньше было легкое, теперь перекатывалось битое стекло и кипела жидкость. Из горла вырвался жалкий, булькающий сип, который потонул в монотонном скрипе несмазанных деревянных колес.       Он открыл глаза.       Над ним качалось низкое, плачущее мелкой, холодной моросью небо. Ледяные капли падали на лицо, размывая корку из сажи и запекшейся крови. Андрея придавило чем-то тяжелым, мягким и невыносимо воняющим. Потребовалось несколько долгих, бесконечных секунд, чтобы расфокусированный взгляд выхватил из серой мглы детали.       Прямо на его груди, вжимая пробитые ребра внутрь, лежала чья-то безжизненная рука с оторванными пальцами. Его ноги были намертво придавлены другим телом — грузным, закоченевшим трупом в разорванной кольчуге.       Телега. Его везли на телеге с мертвецами.       Каждый толчок колеса на ухабах перепаханной дороги отдавался в ране под ключицей так, что Андрей терял сознание, проваливаясь в спасительную темноту, но через секунду боль снова вышвыривала его на поверхность. Он не мог умереть. Его тело, изодранное, обескровленное, упорно, с каким-то дьявольским упрямством цеплялось за жалкие искры жизни.       Телега резко дернулась и остановилась. Скрип сменился чавканьем грязи под тяжелыми сапогами и приглушенной матерной руганью.       — Бери этого за ноги. Давай, раскачивай… И-и-и, пошел!       Раздался тяжелый, влажный шлепок падающего в яму мяса. Телега слегка качнулась, освобождаясь от веса. Похоронная команда. Обычные обозные мужики, которых согнали убирать последствия штурма, сбрасывали трупы в общую траншею.       Чьи-то грубые, мозолистые руки ухватили Андрея за щиколотки и грубо потянули на себя, высвобождая из-под груды тел.       Резкое движение сместило пробитые кости. Андрей рефлекторно дернулся. Его грудная клетка судорожно вздымилась, и на побелевшие, потрескавшиеся губы снова выплеснулась темная пена.       Мужик, тянувший его за ноги, отшатнулся, выронив сапоги Андрея.       — Свят, свят, свят… — мужик торопливо перекрестился. — Прохор! Глянь-ка! Этот живой еще! Дышит, падла!       С другой стороны телеги к ним подошел второй. Лицо заросло плешивой бородой, а в глазах плескалась усталость. Мародёры. Но с этих не наживешься. Он перегнулся через борт и уставился на Андрея.       Холодный дождь прибил к бледным, заострившимся скулам Андрея его темные, неровно отросшие волосы. Глаза Андрея, как стылое железо, смотрели на могильщика в упор. Не мигая. Не умоляя о пощаде. В них стояла такая глубокая, нечеловеческая упертость, от которой мужику стало не по себе.       — Какой он живой? Ты бельма-то протри, — хрипло сплюнул Прохор, кивнув на пробитую, густо залитую черной кровью грудь. — Там дыра с кулак. До полуночи не дотянет.       — И то верно… Давай я его того, — первый мужик деловито вытащил из-за голенища узкий засапожный нож. — Чтоб не мучился. А тегиляй снимем, он сукном подбит, знатный. На торжище за две деньги уйдет, если кровь отмыть.       Могильщик перехватил нож поудобнее и навалился грудью на борт телеги, протягивая руку к горлу Андрея.       Ему некуда было уворачиваться. У него не было сил даже повернуть голову.       Когда грязные пальцы могильщика коснулись его шеи, левая рука Андрея, до этого безвольно висевшая вдоль туловища, вдруг вскинулась. Его ледяные, перепачканные сажей пальцы сомкнулись на запястье мужика с ножом.       Хватка была слабой. Ребенок мог бы вырваться. Но в этом внезапном, мертвенном касании полутрупа было нечто настолько пугающее, что могильщик замер, парализованный суеверным ужасом.       Андрей смотрел ему прямо в глаза. Его грудь издала страшный, сипящий звук, словно порванный кузнечный мех, и он с невероятным усилием, обрывая остатки связок, беззвучно, одними губами прошептал:       «Не тронь».       Прохор, стоявший рядом, вдруг нервно оглянулся на чернеющие вдали шатры полевого лазарета.       — Брось ты его, Макар. Грех на душу брать, — процедил Прохор, хватая напарника за плечо и оттаскивая от Андрея. — Руки еще об него марать. Лекари нынче за живых, которых резать можно для науки ихней, по чарке браги наливают. Тащи его к коновалам. Пусть они на нем свои пилы пробуют, пока он не подох.       Макар, всё еще тяжело дыша и содрогаясь от прикосновения этих холодных пальцев, поспешно спрятал нож обратно за голенище.       — Тьфу ты, нечисть. Ну его к лешему. Бери за плечи, волокем к шатрам.       Они грубо, не церемонясь, подхватили Андрея подмышки, окончательно разрывая края раны. Мир перед глазами Андрея вспыхнул красным, а затем окончательно погрузился во тьму.       Шатер полевого лазарета встретил их плотной, осязаемой стеной смрада. Здесь стояла тяжелая, удушливая вонь немытых тел, гниющего мяса, вскрытых утроб, прокисшей крови и кипящей смолы. Этот запах въедался в волосы, оседал на языке горьким, тошнотворным налетом.       Прохор с Макаром, тяжело дыша, втащили обмякшее тело Андрея под полог шатра и без церемоний свалили его на свободный дощатый стол, залитый липкой, наполовину свернувшейся чужой кровью. Никто не бросился к ним на помощь. Пространство было забито стонущими, воющими, хрипящими людьми. — Лекарь! — гаркнул Прохор, утирая пот со лба. — Принимай живого! Из-под самых стен вытащили!       К столу, тяжело ступая, подошел грузный лысый человек в холщовом фартуке, который от въевшейся крови стоял колом, напоминая мясницкую броню. Рукава его рубахи были закатаны выше локтей, открывая волосатые жилистые руки, перепачканные красным по самые плечи. Глаза лекаря были пустыми, выцветшими от бесконечного созерцания чужих мук.       Он бросил беглый, равнодушный взгляд на изломанного Андрея, на его бледное, заострившееся лицо, перемазанное сажей, и на темные, слипшиеся колтунами волосы.       — Живого… — глухо проворчал лекарь. — И на кой хрен вы мне жмурика приволокли? Дыра в груди. Он в лихорадке сгорит к утру, если сейчас кровью не изойдет.       — Дышит еще, Матвей, — огрызнулся Макар. — Нам за живого чарка положена.       Лекарь отмахнулся от них, как от назойливых мух, и шагнул к столу.       Для Андрея мир сузился до пульсирующего пятна боли под ключицей. Сознание плавало в густом, горячем тумане. Он чувствовал, как грубые руки рванули ворот его изодранного тегиляя. Ткань не поддавалась, и лекарь просто разрезал ее кривым ножом, обнажая изувеченную грудь.       Холодный воздух обжег рану. Андрей судорожно дернулся, издав сиплый стон.       — Эй, Федька! Клим! — крикнул лекарь. — Держите его. Крепко держите, сейчас прыгать начнет.       Двое дюжих подручных, таких же грязных и пропахших смертью, навалились на Андрея с двух сторон. Один намертво прижал его ноги к доскам, другой всей тяжестью навалился на плечи, фиксируя руки.       — Палку ему в зубы дай, — скомандовал Матвей. — А то язык себе откусит.       Между зубов Андрея с силой втиснули деревянный, изгрызенный десятками предыдущих страдальцев валик.       Лекарь взял со стоящей рядом колоды длинный металлический щуп, наспех обтер его о свой грязный фартук и, не медля ни секунды, вогнал его прямо в открытую, пульсирующую рану Андрея.       То, что Андрей испытал в этот момент, не поддавалось описанию. Это не было похоже ни на удар клинка, ни на ушиб от камня. Это была слепящая, выворачивающая душу наизнанку агония. Холодный металл с мерзким, влажным чавканьем продирался сквозь разорванные мышцы, задевая осколки раздробленных костей.       Спина Андрея выгнулась дугой с такой нечеловеческой силой, что деревянный стол под ним едва не сломался. Подручные навалились тяжелее, ругаясь сквозь зубы. Глаза Андрея широко распахнулись, в них плескался чистый, неразбавленный ад. Он закричал, но из-за деревянного кляпа крик превратился в приглушенный, звериный вой, разрывающий горло. На висках вздулись толстые синие вены.       — Глубоко ушла, сука свинцовая, — буднично констатировал лекарь, ковыряясь в груди Андрея так, словно искал монету в дорожной грязи. Металлический щуп со скрежетом скользнул по кости. — Ага. Вот она. Под самую лопатку ушла. Клещи давай!       Щуп вытащили, и на его место лекарь всадил длинные узкие железные щипцы.       Боль стала абсолютно невыносимой. Мозг Андрея кричал, требовал потери сознания, но его проклятое, цепляющееся за жизнь тело отказывалось отключаться. Он чувствовал всё. Каждый поворот холодного железа в своем горячем мясе. Каждое скольжение щипцов, пытающихся ухватить гладкую, деформированную пулю.       — Держи крепче, уходит! — рявкнул лекарь, сжимая рукояти.       Хруст. Влажный хлюпающий звук. Из раны толчком выплеснулась свежая, темная кровь, заливая фартук мясника.       Лекарь с натугой потянул клещи на себя. Андрей забился в конвульсиях, едва не сбросив с себя тяжеленных мужиков. Его пальцы скрючились, царапая скользкие, пропитанные кровью доски стола, сдирая ногти.       С глухим стуком свинцовый, расплющенный кусок металла, облепленный сгустками плоти, упал в деревянную лохань.       — Вытащил, — выдохнул лекарь. — Тащи жаровню! Быстро, пока не истёк!       Федька метнулся в угол шатра и приволок тяжелую железную жаровню, в которой на раскаленных углях грелись инструменты. Лекарь выхватил оттуда толстый железный прут с расплющенным концом. Металл светился тусклым, зловещим вишневым светом. От него исходил нестерпимый жар.       Когда Андрей скосил глаза и увидел это свечение, его расширенные от боли зрачки дрогнули. Он всё понял. Он замотал головой, мыча сквозь стиснутый кляп, инстинктивно пытаясь отползти, сжаться в комок.       — Жми его! Жми, кому говорю! — заорал лекарь.       На Андрея навалились еще сильнее, практически расплющивая его по столу.       Лекарь поднес раскаленное железо к зияющей дыре в груди.       — Терпи, служивый.       Прут с шипением опустился прямо в открытую рану.       В шатре мгновенно запахло паленым мясом. Звук был таким, словно кусок сырой говядины бросили на раскаленную сковороду. Белый, едкий дым поднялся от груди Андрея, застилая ему лицо.       Боль, которая до этого казалась пределом человеческих возможностей, вдруг умножилась тысячекратно. Это был огонь, пожирающий его заживо. Он выжигал нервы, спекал вскрытые вены, превращал живую плоть в обугленную, мертвую корку.       Андрей больше не выл. Он сорвал голос. Его тело вытянулось струной, мышцы окаменели так, что казалось, кости вот-вот сломаются от собственного напряжения. Из глаз хлынули слезы, смешиваясь с грязью на щеках. Перед мысленным взором всё вспыхнуло ослепительно белым светом, в котором сгорело всё: мысли, страх, память.       Железо держали несколько долгих, бесконечных секунд. Затем лекарь с силой оторвал прикипевший прут от раны. Вместе с металлом отодрался кусок обожженной кожи.       — Хорош. Не кровит больше, — хрипло сказал Матвей, бросая остывающий инструмент обратно в жаровню.       Андрей лежал неподвижно, часто и мелко дыша носом. Его грудь, представлявшая теперь страшное месиво из обожженного мяса и сажи, судорожно вздымалась. Сердце колотилось так быстро, что сливалось в один сплошной дребезжащий гул.       — Шей давай, — кивнул лекарь помощнику.       Клим взял толстую кривую костяную иглу, в которую была вдета суровая, вымоченная в крепком вине и уксусе льняная нить. Никакого обезболивания больше не предполагалось.       Грубые пальцы сжали края обугленной раны, стягивая их вместе. Игла с трудом проткнула жесткую спекшуюся кожу. Андрей лишь глухо, бессильно замычал, когда нить потащили сквозь его живое мясо.       Стежок. Еще стежок. Мясник шил грубо, захватывая большие куски кожи, чтобы края не разошлись, стягивая плоть уродливым, бугристым швом. Нить натягивалась с тихим скрипом. Когда всё было кончено, на рану шлепнули толстый ком грязной корпии — разодранных в клочья старых холстов, щедро политых какой-то вонючей, жгучей смоляной мазью, и туго, в несколько оборотов, перетянули грудь Андрея длинной тряпицей.       — Всё. Готов, — лекарь вытер окровавленные руки о фартук. Вытащил изо рта Андрея прокушенную до щепок деревяшку. — Выкиньте его на солому к остальным. Если до утра доживет — значит, бог милостив. Если нет — заберете на телегу обратно.       Подручные бесцеремонно сдернули бесчувственное тело со стола. Андрея протащили по грязному земляному полу, оставляя за собой мокрый след, и швырнули в самый дальний, темный угол шатра, на кучу прелой, отсыревшей соломы, прямо вплотную к чьему-то уже остывающему трупу.       Никто не укрыл его, никто не дал воды.       Андрей лежал на боку, подтянув колени к животу. Холод, ледяной и пронизывающий, начал колотить его тело крупной, непрерывной дрожью. Лихорадка вступала в свои права, заставляя кровь кипеть. Грудь горела адским пламенем, шов натягивался при каждом микроскопическом вдохе, угрожая лопнуть. Он лежал в грязи, среди стонов умирающих, чувствуя, как его изломанное, измученное тело медленно погружается в тяжелый, бредовый сон, наполненный призраками прошлого и болью настоящего.       Холод накатывал тяжелыми, маслянистыми волнами. Сначала он отморозил пальцы на ногах, затем поднялся выше, сковал колени, вгрызся в кости таза. Кочерга дрожал так, что гнилая, отсыревшая солома под ним шуршала, словно стая испуганных крыс. Но стоило этому ледяному потоку добраться до груди, как он с шипением разбивался о стену ревущего, невыносимого огня. ​      Под ключицей больше не было раны. Там зияла раскаленная добела печь. Кто-то монотонно, с садистской регулярностью раздувал в ней меха — с каждым коротким, сиплым вдохом угли вспыхивали ярче, разбрасывая по венам колючие, обжигающие искры. ​      Он с трудом разлепил веки. Темнота вонючего лазаретного шатра исчезла. ​      Вместо низкого свода над ним раскинулся высокий бетонный потолок московского метро. Только мрамор платформы был не светло-серым, а покрытым скользкой, кровоточащей слизью. Люминесцентные лампы под потолком мигали с тошнотворным треском, роняя вниз тусклые желтые искры, которые шипели, падая в лужи. ​      Андрей стоял у самого края перрона. У стертой ограничительной линии.       ​Стук колес нарастал, вибрируя в подошвах сапог. Но это был не поезд. Этот звук состоял из скрипа несмазанных деревянных осей и чавканья грязи. Из черного, зияющего зева тоннеля тянуло не озоном, а густым запахом жженой серы, немытых тел и вскрытых утроб. ​      — Ты опоздал, — раздался шепот прямо над его ухом.       ​Андрей медленно, преодолевая сопротивление повернул голову. Рядом стояла Яна. Ткань на груди была разорвана. Оттуда, из черной рваной дыры, толчками выплескивалась темная густая кровь, мгновенно растекаясь по мрамору перрона. ​      Яна улыбнулась. Ее губы были синими, потрескавшимися, а в глазах стояла мутная речная вода. ​      — Теперь ты тоже здесь. Наконец-то. ​      Он хотел отшатнуться, отступить от края, но тяжелые сапоги намертво вросли в камень. Липкая кровь Яны поднялась до щиколоток, начала обволакивать ноги, затягивая его вниз. ​      Из тоннеля с оглушительным, оглушающим лязгом вырвался ливонский ландскнехт. Он был неестественно огромен, его лицо скрывало опущенное ржавое забрало, а в руках он держал не алебарду, а толстый, светящийся вишневым светом железный прут. Ландскнехт тяжело шагнул с рельсов прямо на платформу. Железные подковы гулко ударили по мрамору. ​      Андрей судорожно потянулся к поясу, ища рукоять ножа. Пусто. Его стертые в кровь пальцы царапнули лишь жесткую, спекшуюся корку на собственной голой груди.       ​— Держи его! — рявкнул знакомый голос. ​      Из толпы безликих, серых теней, стоящих на перроне, вынырнули Макар и Прохор — те самые могильщики. Их руки, перепачканные могильной глиной, вцепились в плечи Андрея. Они выломали ему суставы, швырнули его на рельсы. Холодный металл ударил в лопатки. ​      Над ним нависла фигура ландскнехта. Ржавое забрало со скрипом поднялось. Под железом оказалось мясистое, залитое потом лицо лекаря Матвея. Его глаза были пустыми, как выжженные глазницы. ​      — Терпи, служивый, — сказал лекарь, но голос его прозвучал низко, с вкрадчивой усмешкой новгородского дьяка Юрия. ​      Раскаленный прут опустился ему на грудь. ​      Андрей закричал. Этот немой, разорвавший связки крик разорвал галлюцинацию, и он снова вынырнул в реальность полевого лазарета. ​      Темнота шатра давила на воспаленные веки. Рядом кто-то надрывно, с булькающим хрипом кашлял. В другом углу скулили на одной высокой, невыносимой ноте. Воздух был настолько густым от миазмов гниющей плоти, что его приходилось проталкивать в легкие силой. ​      Грудь горела так, словно в нее и правда забили раскаленный кол. Андрей попытался приподняться на локтях, чтобы сделать глубокий вдох. Мышцы не слушались. Его крепкое, жилистое тело, привыкшее выдерживать любые нагрузки, превратилось в чужой, неподъемный свинцовый слиток. ​      Вместо вдоха из горла вырвался сухой кашель. Каждый толчок грудной клетки растягивал обугленные края раны. Суровые нитки натянулись, с влажным треском прорезая воспаленную кожу. Горячий вкус свежей крови снова заполнил рот. ​      Он тяжело рухнул обратно на солому. ​      Огромная, тяжелая рука опустилась ему на лоб, прижимая к земле.       ​— Иван… — просипел Андрей, едва ворочая пересохшим, распухшим языком. Перед глазами всё плыло.       ​В тусклом свете догорающего снаружи костра вырисовался массивный силуэт. Широченные плечи. Крупная, тяжело посаженная голова.       ​Иван сидел на корточках, опустив руки на колени. Его лицо оставалось в густой тени, но Андрей отчетливо видел, как на правом запястье великана тускло поблескивает широкое железное кольцо кандалов.       ​— Тебе не холодно? Мне что-то совсем холодно — сказал Иван. Голос эхом отдавался в ушах Андрея, дробясь на тысячи мелких, звенящих осколков. — Зубы стучат. ​      Иван медленно поднял правую руку. Тяжелая цепь со звоном натянулась.       ​— Они идут за мной. Дьяк велел кнутом бить. До костей. Зачем ты меня оставил? ​      — Я вернусь… — Андрей попытался сжать кулаки, но пальцы только слабо, беспомощно скребли по грязной соломе. — Я вытащу…       ​— Ты сгниешь здесь, — Иван наклонился ближе. ​      Тень упала на его лицо, и вдруг грубые черты великана поплыли, вытягиваясь, заостряясь. Это был уже не Иван. Это был тот самый ливонский аркебузир с разбитым, окровавленным лицом, с которым Андрей бился в конюшне. Враг скалился, обнажая красные зубы. Из его прокушенного Андреем предплечья капала густая черная жижа.       ​Ливонец протянул руку и вонзил грязные, обломанные ногти прямо в пульсирующий шов на груди Андрея.       ​— На мои камни лег, — прошипел мертвец, вдавливая пальцы в рану. — Мое место занял. ​      Андрей забился в конвульсиях, дергая головой, пытаясь оттолкнуть призрака. Жар поднимался всё выше, вываривая мозг в черепной коробке. Лихорадка ломала его кости.       ​Он снова падал.       ​Тоннель. Но теперь он летел в черную, бездонную шахту минной галереи. Вокруг с шуршанием осыпалась сырая глина. Земля давила на грудь, забивалась в нос, хрустела на зубах.       ​Где-то наверху глухо колотили деревянные лопаты. ​      Тук… Тук… Тук…       ​Нет. Это стучало его собственное сердце. Медленно. С натугой. ​      Тук… ​      Земля сомкнулась над ним. Стало неестественно тепло и невыносимо душно. Он перестал сопротивляться. Если перестать дышать, боль уходит. Огонь в груди стихает, превращаясь в мягкие, тлеющие угли. Надо просто закрыть глаза. Закрыть глаза и слушать, как осыпается глина на его лицо. ​      Кто-то больно ухватил его за волосы и грубо, с силой встряхнул.       ​— Эй! Не спи, сука! Глаза открой!       ​В лицо с размаху плеснули ледяной водой. ​      Андрей резко, со свистом втянул воздух. Грудь взорвалась новой, ослепительной вспышкой боли. Он захрипел, выгибаясь на подстилке.       ​Над ним тяжело дышал пушкарский десятник. Тот самый, чью шею он грозился свернуть в подкопе. Лицо десятника было черным от сажи, на щеке запекся длинный порез, а глаза дико, лихорадочно блестели в полумраке шатра.       ​— Живой? — рявкнул он, наотмашь хлестнув Андрея по щеке грубой, мозолистой ладонью. — А ну не сметь подыхать! Слышишь меня, смерд? Ты мне жизнь спас под башней, я долг отдавать пришел. Пей!       ​К разбитым, запекшимся губам Андрея силой прижали край деревянной баклаги. По зубам больно ударило твердое дерево. В рот полилась обжигающая, кислая жидкость, воняющая спиртом и какой-то горькой, сводящей челюсти травой.       ​Андрей поперхнулся, замотал головой. Жидкость потекла по подбородку, заливаясь за шею.       ​— Пей, кому говорю! — десятник грубо зажал ему нос и запрокинул голову, вливая варево прямо в глотку. — Это отвар из ивовой коры и волчьей ягоды на спирту. Кровь гонит, гниль выжигает. Глотай! ​      Удушье заставило Андрея рефлекторно сделать глоток. Горькое, обжигающее варево огненным комом прокатилось по пищеводу, ударив в пустой желудок так, что внутренности скрутило спазмом.       ​Десятник отбросил баклагу и навалился на Андрея, прижимая его к соломе.       ​— Сейчас трясти начнет. Терпи. Зубы сожми, чтоб язык не отгрызть.       ​И действительно, удушающий жар вдруг сменился таким чудовищным, глубинным ознобом, что Андрей не мог контролировать ни единой мышцы своего тела. Его выгибало дугой на грязной подстилке, затылок колотился о мерзлую землю. ​      Десятник не уходил. Он стянул с себя промокший под дождем суконный кафтан, набросил его на Андрея и навалился сверху всем своим весом, придавливая, пеленая его, не давая разорвать швы в диких конвульсиях.       ​Мир снова начал меркнуть. Но в этот раз в опускающейся темноте не было ни кафеля метро, ни мертвой Яны, ни убитых врагов. Был только тяжелый, кислый запах мокрого пушкарского кафтана, тяжёлое чужое тело, удерживающее его на краю могилы, и далекий, убаюкивающий стук дождя по брезенту шатра.       ​Озноб медленно, неохотно отступал, вытягивая из тела последние соки и сменяясь тяжелой, липкой испариной. Сознание Андрея соскользнуло в густую, беспросветную, но уже лишенную боли яму забытья.