Кочерга

Очнулся Андрей не сразу. Пробуждение текло сквозь плотную, серую пелену долгими, мучительными каплями. Сначала вернулся слух. В шатре слышались глухие стоны откуда-то из дальнего угла, да монотонный шум осеннего дождя по холщовой крыше. Не было больше ни лязга железа, ни истошных криков, ни свиста кнутов. Затем обрушилась боль и ломота. Андрей попытался сглотнуть, но горло ссохлось так, словно туда насыпали битого кирпича. Губы потрескались и покрылись жесткой коркой. Он медленно, преодолевая сопротивление налитых свинцом век, открыл глаза. Тусклый, серый свет сочился сквозь дыры в брезенте. Лазарет почти опустел. Тела тех, кто не пережил лихорадку, вынесли в общие рвы. Тех, кто мог стоять на ногах, угнали разбирать завалы. Жар спал. Пламя, обжигающее грудь погасло, но боль и слабость сковывали каждое движение. Андрей лежал на спине, укрытый грубым, колючим чужим кафтаном. Он попытался пошевелить пальцами рук. Они дрогнули, но кисти казались чужими. Каждое малейшее движение отдавалось резким натяжением суровых ниток под ключицей. Шов тянул, горел, стягивая кожу в уродливый узел. Рядом скрипнула доска. В поле его зрения появилось широкое, заросшее густой, пегой щетиной, с глубоким порезом на щеке, лицо. Пушкарский десятник сидел на перевернутом деревянном ведре, тяжело ссутулившись и опираясь локтями о колени. В руках он вертел короткую трубку, из которой тянулся тонкий ручеек едкого табачного дыма. Увидев, что Андрей открыл глаза, пушкарь медленно выпустил дым сквозь зубы и отложил трубку в сторону. — Выгорел, — хрипло, сорванным голосом произнес десятник. Он потянулся к деревянной баклаге, стоявшей на земле, вытащил зубами пробку и поднес горлышко к губам Андрея. Приподнял его голову за затылок жесткой, широкой ладонью. — Пей. Понемногу только, не захлебнись. Андрей пил жадно, мелкими глотками, чувствуя, как живительная влага размягчает спекшееся горло. Когда он закашлялся, десятник убрал баклагу и аккуратно опустил голову Андрея обратно на прелую солому. — Долго я... — голос Андрея был тихим, шелестящим, словно сухие листья на ветру. — Трое суток метался, — десятник вытер рот рукавом грязной рубахи. — Лекарь к тебе и подходить не стал. Сказал, сам дойдешь. Либо туда, либо обратно. Ты, видать, упертый. Андрей медленно скосил глаза, оглядывая пустое пространство шатра. — Что... снаружи? — Взяли город, — десятник усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Немцев вырезали почитай всех, кто в донжоне заперся. Сейчас воеводы добро делят, да наших по сусекам гоняют — серебро ищут. Пушкарь замолчал, глядя на свои большие, узловатые руки, перепачканные въевшейся сажей. — Я свой долг тебе отдал, москвич. Ты нас тогда в подкопе от дурной смерти спас. Фитиль тот... Если б не твоя береста, сгнили бы мы там. А так — живы. Я с тобой эти ночи отсидел, отваром тебя поил, чтоб ты в огне своем не сгорел. Квиты мы. Андрей смотрел в серый, низкий свод шатра. Дыхание давалось с трудом, короткими толчками. Долг уплачен. Десятник мог бы просто уйти, бросить его здесь, как безымянного ополченца. Но он остался. Вытянул его с того света. Однако эти слова не принесли Андрею облегчения. Он чувствовал кожей, как сырой, промозглый холод ползет от земляного пола. Солома под ним пропиталась гнилью. Его рана была зашита суровой ниткой, которую никто не обдавал кипятком, а мазь, наложенная поверх ожога, уже начала смердеть. Здесь не было чистых холстов и горячей воды. Если он останется лежать в этом шатре еще на пару дней, холод и грязь доделают то, что не смогла свинцовая пуля ливонца. Рана загноится. Он покроется черными пятнами и умрет тихо и буднично, как сотни тех, кого уже сбросили в братские могилы. Ему нужно было уходить. Андрей сжал зубы. Он попытался приподняться на правом, здоровом локте. Мышцы задрожали от натуги, перед глазами поплыли темные круги, а грудь обожгло такой острой болью, что из горла вырвался задушенный стон. — Лежи, дурень, — десятник нахмурился, положив тяжелую руку ему на плечо и вдавливая обратно. — Куда намылился? Швы разойдутся. — Мне... — Андрей тяжело дышал, на лбу выступила крупная, холодная испарина. Он вцепился непослушными, дрожащими пальцами в суконный рукав пушкаря. Его серые глаза смотрели на десятника с отчаянной, мертвенной цепкостью. — Мне нельзя здесь оставаться. Я сгнию. Десятник мрачно усмехнулся, окинув взглядом окровавленные повязки. — А куда ты денешься? Ты и шага ступить не сможешь. Ноги не держат. — Обоз... — Андрей сглотнул, собирая остатки сил, чтобы говорить внятно. — Раненых... бояр... отправляют в тыл? В Москву? Пушкарь прищурился, неторопливо достал кремень и начал высекать искру, чтобы снова раскурить трубку. — Отправляют. Завтра поутру первые телеги пойдут. С отписками государю о взятии крепости, да с теми из начальных людей, кого посекли сильно. Только тебе-то туда ходу нет. Там для благородных места. А ты кто? Ополченец с рогатиной. Смерд. Тебя на ту телегу даже мертвым не положат, не то что живым. Андрей не разжал пальцев на рукаве десятника. Его грудь тяжело, с хрипом вздымалась. Он не собирался подыхать в этой луже. Не после того, как выжил в минной галерее и пережил выстрел в упор. — Сотника позови, — глухо, едва слышно произнес Андрей, глядя пушкарю прямо в глаза. Десятник замер, так и не раскурив трубку. — Чего? — Позови... пушкарского сотника. Того, что дозор вел... по траншеям. — Да ты в уме ли? — десятник дернул плечом, пытаясь сбросить ослабевшую руку. — Станет сотник к тебе в это дерьмо спускаться! Он сейчас добычу считает! — Скажи ему... — Андрей прикрыл глаза, собираясь с силами для последнего слова. — Скажи, что тот самый мастер, который туры ставил и минную галерею спас, очнулся. И что у меня к нему дело. Ожидание тянулось. Десятник ушел, оставив Андрея в промозглом полумраке шатра с монотонным шумом дождя. Холод, пробиравшийся сквозь тонкое сукно кафтана, медленно, но верно выстуживал остатки тепла из измученного тела. Андрей лежал, вперив взгляд в провисший брезентовый свод, и заставлял себя дышать. Вдох. Выдох. Коротко, чтобы не натягивать суровые нитки на изувеченной груди. Снаружи послышались тяжелые, уверенные шаги, сопровождаемые звоном шпор и лязгом оружия. Полог шатра резко откинулся, впуская внутрь клуб сырого осеннего воздуха, густо пропитанного запахами дыма костров, жареного мяса и дорогого табака. Вместе с воздухом в лазарет шагнул пушкарский сотник. Это был уже не тот перемазанный грязью и порохом командир, который гнал людей на убой в траншеях. На сотнике был надет поверх кольчуги богатый, явно трофейный ливонский плащ из плотной синей шерсти, подбитый куницей. Его сапоги из мягкой кожи были относительно чистыми, а от окладистой бороды едва уловимо тянуло подогретым вином. Он принес с собой ауру человека, который только что делил добычу и праздновал победу. Следом за ним, виновато сутулясь, протиснулся десятник. Сотник остановился у ног Андрея, брезгливо оглядывая темный, воняющий гнилью и немытыми телами угол. Его холодный и оценивающий, взгляд, скользнул по бледному, заострившемуся лицу раненого, по ввалившимся щекам и темным, слипшимся от пота волосам. — Этот, что ли? — голос сотника прозвучал гулко, отдаваясь болью в воспаленной голове Андрея. — Он, батюшка, — глухо отозвался десятник из-за его плеча. — Тот самый, что туры под обстрелом ровнял. И в подкопе... — Помолчи, — оборвал его сотник, не отрывая взгляда от Андрея. — Говорят, ты печной мастер, из московских. И что это ты фитиль в минной камере переложил, когда мои дураки его на мокрую глину кинули. Андрей попытался сглотнуть, но пересохшее горло свело спазмом. Он перевел взгляд на десятника. — Помоги... сесть, — прохрипел Андрей. Десятник неуверенно топтался на месте. Сотник молчал, наблюдая. — Помоги сесть, — упрямо повторил Андрей, и десятник шагнул вперед. Пушкарь подсунул свои широкие руки под спину и здоровое плечо Андрея. — И-и-и, пошел... — сквозь зубы процедил десятник, медленно отрывая его от земли. Мир мгновенно перевернулся. Тяжесть ударила в голову, перед глазами вспыхнули ослепительно-белые круги. Ужасающая, разрывающая плоть боль прострелила грудь от ключицы до самого живота. Обожженная кожа натянулась, уродливые швы скрипнули, и из-под грязной корпии проступило свежее, темное пятно крови. Из горла Андрея вырвался глухой, задушенный стон. Он вцепился левой рукой в предплечье десятника с такой силой, что побелели костяшки. Его затрясло от напряжения, дыхание сорвалось на прерывистый свист, на лбу мгновенно выступили крупные капли холодного пота. Но он не позволил себе упасть обратно. Опираясь на десятника, Андрей сел. Он выпрямил спину, насколько позволяла разорванная плоть, и поднял голову. Его лицо было золистым, губы — бескровными, но глаза, ввалившиеся, окруженные глубокими темными синяками, смотрели на сытого, богато одетого сотника в упор. Прямо и тяжело. Снизу вверх, но без тени мольбы. Сотник, видевший на своем веку сотни умирающих, невольно подобрался. Уважение во взгляде к изломанному, истекающем кровью человеку с какой-то жуткой, непостижимой силой, не имеющей ничего общего с крестьянской покорностью, появилось сразу. — Пенька была сырая, — произнес Андрей. Каждое слово давалось ему с мучительным трудом, он выдавливал их из себя вместе с воздухом. — Глина тянула воду. Твоя искра погасла бы на полпути. Я уложил бересту... сделал желоб. И насыпал сухой мякоти. Он замолчал, пережидая приступ тошноты. Сотник хмуро слушал, поглаживая бороду. — Если бы не я... — Андрей тяжело сглотнул. — Ливонцы бы залили камеру. Ты бы не взял башню. Воевода бы повесил тебя... на этих самых воротах. За срыв приступа. Андрей готовился к удару сапогом в лицо за такую дерзость. Сотник мог бы просто развернуться и уйти, оставив наглеца подыхать в грязи. Но он был не только рубакой, он командовал пушкарями. Он знал цену уму и твердой руке. И он знал, что этот полумертвый оборванец говорит чистую правду. — Допустим, — медленно, веско произнес сотник, делая шаг ближе. Трофейный плащ тяжело качнулся. — Мастерство твое я видел. Руки у тебя растут откуда надо, да и голова варит. Что просишь за свою работу? Серебра не дам, всё равно в этой яме его у тебя обозные срежут, как только я за порог выйду. Могу чарку вина прислать да лекаря пнуть, чтоб мазь тебе свежую положил. Андрей медленно покачал головой. Движение отозвалось новой вспышкой боли, но он заставил себя не зажмуриваться. — Мне не нужна мазь. И вино не нужно. — А чего тебе нужно? — сотник нетерпеливо дернул плечом. — Обоз, — хрипло выдохнул Андрей. — Тот, что идет в Москву. Сотник удивленно вскинул брови, а затем расхохотался. — Обоз? В Москву? Губа не дура. На те телеги кладут боярских детей да дворян израненных. Людей государевых, породистых! А ты кто таков? Землекоп из ополчения? Городской мастеровой? Да меня обозный голова на смех поднимет, если я смерда к благородным в солому прикажу кинуть! — Я сгнию здесь, — Андрей смотрел на сотника, не отводя взгляда. Его левая рука, дрожащая от напряжения, всё еще намертво сжимала рукав десятника, чтобы не упасть. — Если останусь в этом лагере — умру до первых снегов. От горячки или от грязи. — Все под Богом ходим, — жестко отрезал сотник. — Твоя судьба такая. — Я по приказу Ивана Васильевича сюда. Стекло варить научен. Голова прислал сюда, потому что человека своего попросил из лап боярина Юрия вырвать, того что сыном Калитиной является. Я инженер, а не вояка, — голос Андрея вдруг окреп, прорезавшись сквозь сиплую слабость холодной, звенящей нотой. — Я знаю, как выстроить тягу так, чтобы чугун лился без каверн. Я порох чую. Тебе нужны хорошие мастера для государевых пушек? Или тебе нужны безымянные трупы в траншее? Ещё один бой я не переживу. Сотник замер. Он посмотрел на перепачканное кровью сукно, на жуткий шов на груди Андрея, а затем снова в его глаза, в которых сейчас горело то самое упрямство, что заставило его полезть под пули ради выравнивания тур. — Помоги, — сказал Андрей, и его губы тронула едва заметная, жутковатая тень усмешки. — Просто положи меня на телегу. До Москвы я дотяну сам. Сдохну, коли, тебе ж ничего не будет. Дождь снаружи забарабанил по брезенту с удвоенной силой. В шатре стало еще темнее. Сотник молчал, меряя Андрея тяжелым взглядом. Здесь человеческая жизнь не стоила и медного гроша. Крестьян и городских ремесленников гнали на войну тысячами, и так же тысячами закапывали в безымянных рвах. Но перед ним сейчас сидел не просто человек из толпы. Перед ним сидел тот, кто знавался с самим Грозным. Сотник шумно выдохнул, выпустив облачко пара, и с силой потер лицо ладонью. — Дурак ты упертый, — проворчал он наконец. — Там дорога такая, что душу вытрясет на первых же верстах. Из боярских-то половина не доедет, в пути преставится. А с твоей дырой в груди — ты живым до первого посада не дотянешь. — Это уже моя забота, — тихо ответил Андрей. Пальцы на рукаве десятника начали разжиматься, силы покидали его с пугающей скоростью. Сотник еще мгновение смотрел на него, затем резко развернулся к выходу. — Слышь, десятник! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Найди обозного приказчика. Скажи, я велел в последнюю телегу бросить охапку сухого сена. И чтобы место не занимали. Он откинул полог шатра и шагнул наружу, в серую осеннюю сырость, добавив напоследок: — И дай ему тулуп какой, не ровен час околеет по дороге. За мертвого с меня обозные спросят. Полог захлопнулся. Андрей закрыл глаза. Ледяной пот заливал лицо. Мышцы спины, натянутые как струны, разом обмякли, и он тяжело, безвольно рухнул обратно на солому. Боль вскрикнула в груди с новой силой, но Андрей больше не обращал на нее внимания. В ушах шумела кровь, но сквозь этот шум он слышал главное. Он получил свой обратный билет. Он возвращается. Рассвет разбавил черную тьму шатра мутной, грязно-серой хмарью, сочившейся сквозь щели вместе с ледяной изморозью. Дождь прекратился, но лагерь утопал в густом, как овечья шерсть, тумане. Десятник пришел, когда за брезентом уже скрипели колеса и хрипло ругались возницы. В руках пушкарь держал тяжелый, свалявшийся тулуп, крытый почерневшим от грязи сукном. От овчины густо разило дегтем. — Поднимайся, москвич, — глухо сказал десятник, бросая тулуп на солому рядом с Андреем. — Обоз строится. Лошадей запрягают. Каждое движение было сродни пытке на дыбе и вызывало искры перед глазами. Андрей вцепился пальцами в край деревянной бадьи, стоявшей поблизости, и медленно, миллиметр за миллиметром, заставил себя подняться на колени. Грудь прострелило такой яростной болью, что в глазах потемнело, а из горла вырвался сиплый, влажный хрип. Колени дрожали, отказываясь держать вес тела. Десятник молча шагнул вперед, подхватил Андрея под здоровую руку и рывком поставил на ноги. Андрей пошатнулся, навалившись на широкое плечо пушкаря. — Руки в рукава суй, — скомандовал десятник, накидывая на него тулуп. Тяжелая овчина легла на плечи, мгновенно придавив к земле, но вместе с тем обволакивая теплом. Андрей судорожно стянул полы на груди, пряча под ними окровавленные лохмотья своего тегиляя и пропитанную гноем и мазью корпию. Путь от шатра до обоза занял не больше сотни шагов, но для Андрея они превратились в бесконечный, изматывающий переход по битому стеклу. Он едва переставлял непослушные, налитые свинцом ноги, тяжело волоча сапоги по чавкающей грязи. Весь его вес висел на десятнике. Дыхание вырывалось изо рта короткими, белыми облачками пара. Снаружи лагерь жил своей суровой, будничной жизнью. Мясорубка, истошные вопли и звон стали остались в прошлом. Теперь это была просто гигантская, грязная стройка на костях. Сквозь рваные клочья тумана Андрей видел внутренний двор крепости. Пролом в стене, куда они карабкались по трупам своих же товарищей, сейчас был усеян копошащимися фигурами. Согнанные со всей округи смерды и пленные ливонцы угрюмо, под надзором стрельцов с длинными плетьми, растаскивали битый песчаник и обгорелые бревна. Никакой воинской славы. Никакого триумфа. Только скрип деревянных носилок, глухой стук камня о камень да матерная ругань надсмотрщиков. Крепость больше не казалась неприступной твердыней. На уцелевшем зубце башни сидели крупные, нахохлившиеся вороны, безучастно наблюдая за копошением людей внизу. Андрей отвернулся. Ему не было дела до этой разрушенной стены. Его интересовали только длинные ряды телег, выстроившиеся у уцелевших крепостных ворот. Обоз представлял собой вереницу тяжелых, нескладных крестьянских подвод с высокими бортами. Суета здесь стояла невообразимая. Возницы орали на истощенных, забитых лошадей, обозные приказчики носились с берестяными грамотами, сверяя тюки и сундуки. В передние, крытые рогожей повозки бережно грузили стонущих боярских детей — тех, кому повезло выжить, но кому статус не позволял трястись вместе с чернью. Десятник дотащил Андрея до самой последней телеги в ряду. У нее даже не было навеса. На дно была небрежно брошена охапка прелой соломы, а рядом топтался хмурый, заросший до самых глаз возница с длинным кнутом в руке. — Эй, дядька! — окликнул его пушкарь. — Принимай поклажу. Приказ пушкарского сотника. Возница сплюнул черную табачную слюну прямо под ноги Андрею и брезгливо скривился. — Какого еще сотника? Мне велено рухлядь оружейную грузить да раненых десятников. А это что за рвань? Он же до полудня не доживет, околеет. А мне потом с жмуриком возиться, в канаву его скидывать? Иди своей дорогой, служивый, не положу я его. Десятник не стал спорить. Он отпустил Андрея, позволив тому привалиться спиной к борту телеги, сделал шаг вперед и молча, без замаха, тяжелым кулаком впечатал вознице в челюсть. Мужик охнул и отлетел в грязь, выронив кнут. — Ты оглох, гнида обозная? — процедил пушкарь, нависая над возницей и кладя ладонь на тяжелую рукоять ножа. — Я сказал: приказ пушкарского сотника. Бросишь его здесь или скинешь по дороге — я тебя из-под земли достану и кишки твои на осину намотаю. Понял? Возница торопливо закивал, растирая ушибленную скулу и размазывая грязь по бороде. — Понял, батюшка... Понял. Чего ж драться-то сразу... Пусть лезет. — Давай, москвич. Дальше сам. Он помог Андрею перевалиться через высокий деревянный борт. Андрей рухнул в солому животом вниз. Он слепо зашарил руками по жестким стеблям, пытаясь перевернуться на спину, чтобы не давить на разорванную грудь. Он лежал на спине, тяжело, со свистом дыша, глядя в серое небо Ливонии. Сбоку над бортом телеги показалось лицо десятника. — Долг уплачен, — коротко сказал пушкарь. Андрей приподнял дрожащую левую руку. Он не мог пожать руку в ответ, сил не было даже на то, чтобы сжать пальцы. Он просто слабо кивнул, глядя прямо в глаза человека, который вытащил его с того света. — Бывай, мастер, — пушкарь отвернулся и тяжелым, размеренным шагом пошел прочь, растворяясь в утреннем тумане. Андрей остался один. Он плотнее запахнул на груди вонючий овчинный тулуп, забиваясь глубже в солому. Под спиной жестко упирались неструганые доски телеги. Спереди заржала лошадь, заскрипела упряжь. Возница, тихо матерясь и потирая челюсть, грузно забрался на облучок. Кнут со свистом рассек тишину. — Но-о, милая! Пошла, пошла! — хрипло гаркнул возница, и тяжелая крестьянская телега, скрипнув всеми своими несмазанными осями, рывком сдвинулась с места. Этот первый рывок едва не лишил Андрея сознания. Неподрессоренное деревянное колесо с размаху ухнуло в глубокую, залитую ледяной водой колею, и удар передался через жесткие доски днища прямо в изломанную спину. Разорванные мышцы на груди дернулись, суровые нитки шва впились в обожженную плоть, словно рыболовные крючки. Андрей судорожно вобрал в себя воздух сквозь плотно сжатые зубы. Он вцепился непослушными, немеющими от холода пальцами в прелую солому, заставляя свое тело обмякнуть, подстроиться под безжалостный, ломающий кости ритм дороги. Сопротивляться тряске было бессмысленно — это лишь быстрее порвало бы рану. Нужно было стать частью этой скрипящей телеги, растечься по ее дну, принимая каждый удар как неизбежность. Обоз медленно, тяжело втягивался в разъезженный тысячами копыт и сапог осенний тракт. Вереница повозок, похожая на длинную, извивающуюся в грязи черную змею, уползала прочь от разоренной крепости, углубляясь в бесконечные, мрачные ливонские леса.