Кочерга

      Скрип. Толчок. Провал в темную, глухую яму. Снова скрип.       Время на дне обозной телеги перестало существовать в рамках обычных расчетов. Оно измерялось не часами и не верстами, а ударами деревянных осей о разбитую осеннюю колею. Каждый такой удар резонировал в пробитой груди, расходясь по телу горячими, пульсирующими кругами агонии. Андрей то проваливался в тяжелое, липкое забытье, то выныривал из него, выталкиваемый очередным рывком повозки.              Над головой бесконечно плыло низкое, равнодушное небо. Серая хмарь цеплялась за голые верхушки сосен. Дождь то сменялся мелкой ледяной крупой, то переходил в промозглую, висящую в воздухе взвесь. Но в какой-то момент изматывающий, ломающий кости ритм дороги вдруг изменился.       Андрей не сразу понял, что произошло. Острая дрожь, прошивающая всё тело куда-то ушла. Затылок больше не бился о жесткие, неструганые доски днища и прелую, воняющую конским навозом солому. Под головой было мягко. И тепло. Это тепло было живым, ровным, оно проникало сквозь слипшиеся от пота и крови волосы, согревая ледяной череп.              Вместо запаха гниющей земли и дегтя Андрей вдруг почувствовал тонкий, чистый аромат. Так пахнет первый снег, ложащийся на сухую полынь, или холодная, нетронутая речная вода поздней осенью.              Он с трудом, преодолевая тяжесть набрякших век, приоткрыл глаза.              Сначала он увидел серое небо. А затем небо заслонило лицо.              Над ним склонилась девушка. Она не была похожа ни на одну из тех женщин, которых он видел в этом веке. В ней не было ни тяжелой крестьянской грубости, ни боярской румяной сытости. Каштановые волосы выбивались из-под простого льняного платка, падая тяжелыми прядями ей на плечи.              Но главным были тёмные как сама вселенная глаза. Глубокие, спокойные, в которых не было ни страха, ни жалости. Они смотрели на Андрея с какой-то извечной, непостижимой ясностью.              Андрей лежал неподвижно, боясь, что любое движение разрушит это видение. Он внимательно смотрел на нее, отчего-то жадно впитывая взглядом черты ее бледного лица. Его иссушенный болью разум отказывался понимать происходящее, но тело, измученное бесконечной борьбой, вдруг сдалось этой внезапной, невозможной тишине.        — Здесь никого не было, — произнес он.       Девушка чуть склонила голову и слабо улыбнулась. Тонкие, прохладные пальцы коснулись его лба, отвели в сторону жесткую, слипшуюся от крови прядь волос.              — Да извозчик твой по дороге меня подобрал, — прошептала она. Она говорила тихо, журчаще без всякого напряжения — Ты лежи, лежи.              Незнакомка медленно поглаживала его по голове. Снимая весь ужас, который поселился в нем после выстрела в упор.              Недоверие, отравляющее всю жизнь Андрею, вдруг отступило. Ему стало так невыносимо легко и хорошо, что он тяжело выдохнул и доверчиво, по-детски опустился на нее всем своим весом, отдавая ее коленям тяжесть своей больной головы.              Телега скрипела, лошадь храпела где-то впереди, но здесь, на дне повозки, существовал только этот крошечный островок покоя.              — Пить дай... — прохрипел он, чувствуя, как пересохший язык царапает нёбо.              Ее руки скользнули под его затылок, бережно приподнимая. К губам прижался край деревянной баклаги. Вода полилась в рот — ледяная, обжигающе чистая, без привкуса болотной тины и старого дерева. Она помогла ему напиться, терпеливо дожидаясь, пока он сделает несколько жадных, судорожных глотков, а затем так же плавно опустила его голову обратно на свои бедра.              Андрей смотрел в эти темные, немигающие глаза. Лихорадочный туман в голове на мгновение рассеялся.              — Кто ты? — спросил он.              Девушка снова улыбнулась.              — Разве не видишь? Жена твоя. Вместе идём рука об руку.              Это прозвучало так абсурдно, так дико в реалиях этой грязной труповозки, что внутри Андрея всколыхнулась истерика. Он хотел засмеяться, как смеются люди, заглянувшие за край и понявшие всю нелепость своего существования.       Его грудная клетка дрогнула, готовясь исторгнуть этот смех, но в ту же секунду разорванные мышцы и обугленная кожа под ключицей отозвались такой чудовищной, слепящей вспышкой боли, что смех превратился в задушенный, сипящий стон. Лицо Андрея исказилось, он судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, пытаясь перетерпеть удар.              В этот момент она опустила ладонь.              Ее рука легла на его грудь, поверх грубого сукна тулупа, грязной корпии и стягивающих плоть суровых ниток. Прямо туда, где под ребрами зияла рана.              От ее ладони не исходило ни жара, ни холода. Но какая-то вибрация, которая вдруг начала впитывать в себя боль. Огонь, пожиравший его плоть, стал послушно стихать.              Андрей тяжело задышал, чувствуя, как расслабляются сведенные судорогой мышцы шеи. Он смотрел на незнакомку снизу вверх, и граница между реальностью и горячечным бредом истончалась с каждой секундой.       — И где же мы поженились? — спросил Андрей, не отрывая от нее потемневших, лихорадочно блестящих глаз.              Девушка не убрала руку. Ее лицо оставалось безмятежным, а темные глаза смотрели сквозь него.              — Придет время, поймёшь, — улыбнулась незнакомка. Голос ее зазвучал тише, сливаясь с шорохом осеннего дождя по соломе. — Скажу лишь, как только северянин волка тебе на шею оденет.              Андрей попытался пошевелить губами, но тяжесть, отступившая на мгновение, вдруг навалилась с удвоенной силой.              Серый свет неба над ее плечом начал меркнуть, затягиваясь по краям черной, густой пеленой. Глаза Андрея сами собой закрылись.Тьма, в которую он провалился, не была враждебной. Из нее исчезли фантомные боли и лязг железа. На смену им пришло удивительное, почти невесомое оцепенение.Андрей чувствовал космическую невесомость.              Сквозь этот густой, обволакивающий сон Андрей физически, каждой нервной клеткой чувствовал ее ласку.              Ее пальцы скользили по его лицу, стирая с кожи въевшуюся сажу, засохшую кровь и ледяную испарину. Она медленно, успокаивающе провела ладонью по его лбу, спустилась к виску, очертила линию заострившейся, заросшей жесткой щетиной скулы. Каждое прикосновение отдавалось внутри тихим, замирающим трепетом. Под ее пальцами расслаблялись мышцы шеи, которые он до этого держал в каменном напряжении, боясь лишний раз пошевелиться.              В этот момент в голове Андрея наступила абсолютная, звенящая пустота. Все те бесконечные, изматывающие мысли, которые обычно роились в его сознании, разом исчезли.              Ужас кровавой мясорубки в ливонской траншее растворился, подобно сахару в чае. Исчезла мертвая Яна на перроне метро. Растворилось в небытии лицо Саши. Даже чудовищная, пульсирующая дыра под ключицей перестала существовать. Все страхи, все сожаления, вся ярость и жажда мести были стерты одним движением ее руки.              Осталась только она.       Андрей лежал, приоткрыв рот, и жадно, полной грудью вдыхал ее запах. Этот аромат казался невозможным чудом. Так пахнет воздух на горных перевалах, где нет ни пыли, ни людей — только пронзительная, режущая легкие альпийская свежесть, талый снег, холодный камень и крошечные, спрятанные подо льдом цветы. Он пил этот запах, чувствуя, как он заполняет его изнутри, вытесняя запах гари и гниющего мяса.              Он почувствовал, как она склонилась ниже. Тень от ее волос упала ему на веки.       Ее губы коснулись его лба. Поцелуй был невесомым, но Андрей ощутил его так явственно, словно к коже приложили спасительный, остужающий лед. Вслед за этим она начала медленно спускаться ниже. Андрей почувствовал ее прохладное дыхание на своей щеке, затем в уголке губ.              Она была совсем рядом.              Внутри Андрея всё сжалось. Это было похоже на прямой, безжалостный удар под дых — такой, от которого мгновенно выбивает весь воздух из легких, а мир перед глазами сужается до одной точки. Еще никто и никогда не цеплял его так сходу, с такой парализующей силой.              Он не хотел отпускать ее ни на миг. Вся его измученная, истерзанная суть сейчас отчаянно тянулась к этому видению, требуя большего, требуя слияния.              Она наклонилась слишком близко. Ее губы почти касались его собственных.              И Андрей, забыв о боли, забыв о разорванных мышцах и суровых нитках, стягивающих плоть, с трудом оторвал тяжелую голову от ее коленей. Он приподнял подбородок, слепо и отчаянно подаваясь вперед, готовясь ответить на этот поцелуй с той жадностью и голодом, с которыми он желал ее в этот миг.              Еще миллиметр. Еще одно мгновение…       — Эй, раненый, приехали! Скидывай кости!              Грохот. Скрип дерева. В лицо плеснуло ледяным ветром.              Андрей резко, судорожно распахнул глаза, инстинктивно подаваясь вперед навстречу губам... и его зубы лязгнули о пустоту.              Мир обрушился на него с беспощадной жестокостью. Серое, плачущее мелкой моросью небо. Жесткая, колючая солома под затылком. Провонявший псиной тулуп, наброшенный на грудь.              Он сжался, до скрипа в челюстях готовясь принять удар чудовищной, разрывающей плоть боли. Он ждал, что сейчас обожженные края раны снова разойдутся, а суровые нитки, стягивающие его живое мясо, со звоном лопнут от резкого рывка.       Но боли не было.       Андрей замер, прислушиваясь к собственному телу. Разум, привыкший к постоянной, непрекращающейся агонии последних дней, отказывался верить рецепторам. Вместо раскаленных углей и ощущения разорванных мышц, под ключицей билось лишь слабое, едва заметное покалывание. Это ощущалось так, словно он в темноте неловко налетел грудью на тупой дверной косяк. Легкий, почти прошедший ушиб. Никакого огня. Никакого удушья.              Он сглотнул. Дыхание вдруг стало ровным, глубоким и свободным. Легкие наполнялись морозным осенним воздухом без малейшего сопротивления.       Над бортом телеги нависло широкое, заросшее сивой бородой лицо возницы. Мужик нетерпеливо похлопывал кнутом по голенищу грязного сапога.              — Чего зенки вылупил, служивый? Ям это. Остановка. Слезай, говорю, коней менять будем, да и мне горло промочить надо. Я тебя в телеге одного не оставлю, еще подохнешь тут..       .       Голос возницы доносился до Андрея словно сквозь толщу воды. Он не смотрел на мужика. Его расширенные, потемневшие от шока глаза смотрели только на собственную грудь.              Дрожащие, перепачканные руки потянулись к завязкам овчинного тулупа. Пальцы не слушались, скользили по грубой шерсти. Андрей отбросил тяжелую полу в сторону. Под ней был его тегиляй — изрубленный, залитый засохшей, почерневшей кровью, жесткий, как древесная кора. Он просунул пальцы в разрез, который вчера сделал лекарь своим кривым ножом, и нащупал толстый ком вонючей корпии, прилипшей к коже.       Память услужливо подкинула звук шипящего раскаленного железа и запах собственного паленого мяса. Андрей сжал зубы и, ожидая, что сейчас отдерет эту тряпку вместе с куском живой плоти, резко дернул повязку на себя.       Тряпка отошла на удивление легко. Никакого хлюпанья гноя. Никакой свежей крови.       Андрей опустил взгляд.       Там, где должна была зиять черная, обугленная дыра размером с кулак, стянутая уродливыми стежками толстой льняной нити, была абсолютно целая кожа. Она была перемазана старой кровью, покрыта слоем грязи, но она была целой.              Только прямо под ключицей виднелся крошечный, едва заметный след. Тонкая бледно-розовая полоска, больше похожая на царапину от кошачьего когтя или от ветки дикой малины, за которую он мог случайно зацепиться в лесу.              Рациональный мозг Андрея дал сбой. Вся его картина мира, основанная на жестких законах физики и физиологии, с оглушительным треском рухнула.              Он потер царапину грязным пальцем. Надавил сильнее. Кожа слегка покраснела, отозвавшись тем самым легким покалыванием, но не разошлась. Это была не галлюцинация. Пуля, которая пробила его грудь, лекарь, ковырявшийся в нем щипцами, раскаленный прут... Всё это было. Его одежда, пропитанная кровью, подтверждала это.              Но раны больше не существовало.              Возница, устав ждать, перегнулся через борт и грубо ухватил Андрея за плечо.              — Ты оглох, что ли? Я кому…       Мужик осекся. Слова застряли у него в горле. Он уставился на Андрея, который вдруг совершенно спокойно, без стона и посторонней помощи сел на дне телеги. Движения Андрея были плавными и сильными. В них не было той жалкой, изломанной старческой немощи, с которой его грузили в обоз еще утром.              Андрей поднял голову. В его серых глазах сейчас плескалась такая ледяная, нечеловеческая жуть, что возница отшатнулся от борта, выставив перед собой кнут, словно защищаясь от нечистой силы.              — Ты... как это? — пробормотал мужик, бледнея на глазах и пятясь по чавкающей грязи двора. — Ты ж помирал... Ты ж холодный был, когда тебя клали…              Андрей не ответил. Он сидел в прелой соломе, смотря в никуда, но на самых задворках сознания, эхом всё еще держался тот невозможный, пронзительно-чистый аромат альпийского снега.              «Придет время, поймешь. Скажу лишь, как только северянин волка тебе на шею оденет».       Слова незнакомки звучали в его голове с пугающей ясностью. Это был не бред угасающего мозга. Она действительно была здесь. Она гладила его по лицу, пока он умирал на дне этой телеги. И она забрала его смерть.       Андрей медленно сжал и разжал кулаки. Мышцы налились прежней, тугой силой. Он был жив. Он был абсолютно здоров. А значит, он всё ещё в этой игре.              Возница, побелев до синевы, попятился от телеги, споткнулся о брошенное в грязь деревянное ведро и, неловко взмахнув руками, чудом удержался на ногах. Он не сводил дикого, суеверного взгляда с Андрея. В его глазах этот перемазанный кровью человек, еще утром харкавший кровавой пеной, а теперь спокойно сидящий в телеге, был ожившим мертвецом. Упырем, восставшим из братской могилы. Мужик судорожно перекрестился, пробормотал что-то невнятное и, бросив кнут, опрометью бросился к низкому крыльцу ямской избы, тяжело топая сапогами по раскисшей глине.              Андрей не стал его окликать.       Он опустил ноги за борт телеги и спрыгнул на землю. Подошвы сапог с чавканьем погрузились в холодную грязь. Он не пошатнулся. Ноги держали его твердо, колени не подгибались от слабости. Тело, еще недавно изломанное и выжженное лихорадкой, сейчас звенело от тугой, ровной силы.              Он огляделся. Двор ямской станции был почти пуст. У коновязи уныло жевали сено несколько заморенных лошадей, да сонный дворовый пес лениво приподнял голову, проводив Андрея равнодушным взглядом. В дальнем углу двора, возле покосившегося сарая, виднелся старый, обросший зеленым мхом колодец с длинным деревянным журавлем.       Андрей направился туда. Ему нужно было смыть с себя этот липкий, сводящий с ума панцирь из чужой и собственной крови, гари и смрада лазарета.              Подойдя к колодцу, он сбросил с плеч тулуп. Затем взялся за ворот изрубленного, жесткого от засохшей крови тегиляя. Ткань намертво прилипла к телу, склеившись. Андрей стиснул зубы и резким, безжалостным рывком стянул с себя разорванную одежду.       Ледяной осенний ветер тут же ударил в обнаженную спину, покрывая кожу мурашками, но этот холод был живым, бодрящим, он не имел ничего общего с тем мертвым, пробирающим до костей ознобом септической лихорадки.              Андрей перегнулся через сруб, ухватился за обледенелую цепь и с силой потянул наверх тяжелую, окованную железом бадью. Дерево глухо стукнулось о край колодца. Вода внутри была черной, густой и обжигающе холодной.              Он зачерпнул воду сложенными лодочкой ладонями и плеснул себе в лицо. Задохнулся от ледяного укуса. Начал яростно тереть щеки, лоб, шею. Затем прямо из бадьи вылил остатки воды себе на плечи и грудь.              Вода ручьями стекала по его мускулистому телу, мгновенно окрашиваясь в бурый, ржавый цвет, и лужами собиралась под сапогами. Он тер грудь с остервенением, отдирая остатки вонючей смоляной мази и присохшие волокна корпии.              Когда кожа наконец очистилась, Андрей замер, тяжело дыша, и опустил взгляд.       Широкая грудная клетка мерно вздымалась. Он провел по ней мокрыми, замерзшими пальцами. Под пальцами ровно и сильно билось сердце.              Это было не чудо господне и не знахарское зелье пушкаря. Это сделала она. Та, чьи колени служили ему подушкой, чьи прохладные губы он почти почувствовал на своих. Та, что назвала себя его женой.              Андрей резко выдохнул, прогоняя наваждение. У него не было времени на мистический трепет. Он был жив, и теперь ему предстояло заново встраиваться в этот жестокий мир.              В куче тряпья, сваленного возницей на облучке телеги, Андрей нашел грубую, но чистую холщовую рубаху. Не раздумывая, он натянул ее через голову, чувствуя, как сухая ткань приятно льнет к вымытому, дрожащему от холода телу. Поверх набросил пушкарский тулуп, плотно стянув его на поясе найденной там же веревкой.              Теперь он выглядел не как мертвец, а как обычный, сильно помятый дорогой путник.              Толкнув тяжелую, обитую войлоком дверь, Андрей шагнул в полумрак ямской избы.              В печи жарко гудело пламя. За дубовыми столами сидело несколько человек — пара заезжих купцов с охраной да местный люд.              Возница обнаружился в самом темном углу. Он сидел, вжав голову в плечи, и судорожно вливал в себя подогретую брагу из глиняной кружки. Завидев входящего Андрея, мужик поперхнулся, закашлялся, разливая пойло на стол, и вжался в бревенчатую стену, крестясь так истово, словно увидел самого Сатану.              Андрей не взглянул на него. Он подошел к свободному столу поближе к печи и тяжело опустился на широкую лавку.              К нему, вытирая руки о несвежий передник, подошел тучный, краснолицый хозяин корчмы. Он подозрительно оглядел Андрея, задержав взгляд на его впалых щеках и хищном, немигающем прищуре серых глаз.              — Чего желаем, служивый? — басом осведомился хозяин. — Деньга-то есть? А то нищих здесь не потчуют.              Андрей медленно повернул голову и посмотрел в тот угол, где трясся возница.              — Мой обозный платит, — голос Андрея прозвучал ровно, но в нем лязгнул такой холодный, непререкаемый металл, что хозяин невольно подобрался. — Тащи щи. Горячие. И мясо, если есть. Много мяса. И хлеба.              Хозяин бросил быстрый взгляд на возницу. Тот, бледный как полотно, торопливо, не споря, закивал головой, подтверждая готовность оплатить всё, что угодно, лишь бы этот воскресший мертвец его не тронул.              Еду принесли быстро. Глубокая деревянная миска, от которой валил густой пар, была до краев наполнена наваристыми щами с крупными кусками разваренной солонины. Рядом легла краюха тяжелого, черного ржаного хлеба.              Аромат еды ударил в ноздри, пробуждая внутри звериный голод. Андрей схватил деревянную ложку и начал есть. Он не замечал ни обжигающего жара похлебки, ни того, как по подбородку текут капли бульона. Он глотал мясо, почти не жуя, отламывал крупные куски хлеба, жадно запивая их кислым квасом. Тепло разливалось по телу, заполняя пустоту, выжигая последние следы могильного холода.              Утолив первый, самый острый голод, Андрей замедлился. Он отодвинул пустую миску, обтер губы тыльной стороной ладони.              Взгляд его заскользил по столу и остановился на массивном, закопченном боку кирпичной печи. Возле шестка, на кучке золы, лежал гладкий кусок бересты, которым хозяин, видимо, разжигал огонь, и обугленная, остывшая березовая лучина.              Андрей протянул руку, взял бересту, смахнул с нее серый пепел. Подцепил пальцами кусок угля.              Его лицо сосредоточенно застыло. Он не должен был этого забыть. Ни единого слова.              «Скажу лишь, как только северянин волка тебе на шею оденет».              Жесткий уголь заскрипел по желтоватой бересте. Андрей выводил буквы ровно, с нажимом, читаемо, как привык.              Северянин. Волк. Шея.              Слова казались бессмысленным набором звуков, чьим-то горячечным бредом, но для Андрея они были шифром. Единственной ниточкой, связывающей его с той, что вытащила его с того света. В его мире, где всё поддавалось законам физики, появился опровергающий их элемент. И он собирался этот элемент разгадать.              Закончив, Андрей сдул с бересты черную угольную пыль. Он аккуратно, чтобы не сломать хрупкий материал, свернул кору в плотный, небольшой квадратик.              Он огляделся. Никто в избе не обращал на него внимания — гул голосов стоял плотный, каждый был занят своей миской или кружкой. Андрей распустил веревку на поясе, распахнул ворот тяжелого тулупа и просунул руку за пазуху холщовой рубахи.              Пальцы нащупали гладкую кожу под левой ключицей. Там, где пульсировала тонкая розовая царапина.              Андрей вложил свернутую бересту в маленький внутренний карман рубахи, прижав ее плотно к телу. Жесткие края коры слегка, но отрезвляюще кольнули кожу.              Андрей тяжело оперся ладонями о столешницу и поднялся. Деревянная лавка глухо скрипнула, отодвигаясь по затоптанным половицам. Он чувствовал, как горячая еда плотно улеглась в желудке, разгоняя по венам тепло. Тело слушалось безукоризненно.              Он пересек избу, не обращая внимания на пьяный гомон за соседними столами, и остановился у темного угла, где прятался возница. Увидев надвигающуюся фигуру, мужик судорожно вцепился обеими руками в пустую глиняную кружку, побелев так, что веснушки на его носу проступили ржавыми пятнами. Он попытался вжаться спиной в неровные бревна стены, словно надеясь просочиться сквозь них на улицу.              Когда всё было готово, Андрей подошёл к вознице и сказал:              — Меня надо к Калитинскому зятю Григорию Федоровичу. В долгу не останусь.              Возница сглотнул, дёрнув кадыком на его тощей, заросшей сивым волосом шее. Он смотрел на Андрея снизу вверх, затравленно бегая глазами от его широких плеч до, лишенных всякого выражения глаз.              — Дык... батюшка... — мужик облизал пересохшие губы, — Мне ж велено обоз до Яузы гнать... К Пушкарскому приказу телеги ставить. Там головы десятников считать будут... Как же я сверну? За самоуправство батогами на конюшне забьют до смерти.              Андрей наклонился, нависая над возницей и перекрывая ему свет от печи. От Андрея пахло морозным ветром, чистой колодезной водой и тяжелым пушкарским дегтем.              — Твоего сотника здесь нет. Обозный голова едет в начале колонны, он до самых ворот к тебе в солому не заглянет, — произнес Андрей медленно. — Для них ты везешь безымянного жмурика, которого тебе бросили в телегу под дождем. А для Григория Федоровича ты привезешь государева мастера. Целого.              Мужик заморгал, всё еще прижимая к груди кружку.              — Не доезжая до застав, возьмешь вправо, — продолжил Андрей, глядя прямо в расширенные зрачки возницы. — Дорогу до усадьбы я тебе укажу. Довезешь до самого крыльца — отсыплю серебром так, что новую лошадь купишь. А пикнешь кому из приказных по пути…              Андрей не стал договаривать. Он просто посмотрел на кривой, иззубренный засапожный нож, торчащий из голенища возницы, а затем снова перевел взгляд на его лицо.              Этого хватило. Возница затрясся мелкой, противной дрожью и торопливо, прерывисто закивал.              — Сделаю... Всё сделаю, милостивец. Не губи только. Как скажешь, так и повернем. Лошадку только сейчас свежую перепрягут, сена брошу... и поедем. Вправо, так вправо.              Андрей выпрямился. Давить больше не имело смысла — мужик был сломан и теперь выполнит всё в точности.              — Жду в телеге, — бросил Андрей.              Он развернулся и пошел к выходу. Толкнул тяжелую дверь и шагнул обратно в серую ливонскую хмарь.              Дождь на улице усилился, превратившись в плотную, секущую стену, но Андрею было всё равно. Он вдохнул сырой воздух полной грудью. Легкие работали как кузнечные меха — мощно и безболезненно.              Он подошел к своей телеге. Свежая лошадь, крепкая мышастая кобыла, уже нетерпеливо переступала копытами в грязи, всхрапывая и прядая ушами.              Андрей забросил ногу на деревянное колесо, подтянулся на руках и перевалился через борт. Он сел прямо на солому, прислонившись спиной к передней стенке повозки. Ему больше не нужно было лежать пластом, боясь каждого толчка на ухабах. Он надвинул ворот тулупа повыше, закрывая шею от ветра.              Из дверей ямской станции, торопливо натягивая на ходу дырявую шапку, выскочил возница. Он с опаской покосился на Андрея, юркнул на облучок, стараясь держаться как можно дальше, и торопливо разобрал мокрые вожжи.              — Но-о, пошла! — крикнул мужик, с силой щелкая кнутом над ушами кобылы.              Телега дернулась, деревянные оси взвыли, и колеса начали медленно месить глубокую осеннюю грязь. Ямской двор с его покосившимися сараями и лающими собаками быстро остался позади. Впереди снова раскинулся бесконечный, угрюмый тракт. Но теперь этот путь больше не был дорогой смерти.