Кочерга

      Агафья остановилась у резной двери в девичью светелку, зябко кутаясь в накинутую поверх рубахи теплую шаль. Сон не шел к ней уже битый час. С тех пор как Дарья Григорьевна выбежала во двор после того злополучного разговора у кузни, ключнице было не по себе. Она ждала, прислушивалась к шагам, думала, что барышня поплачет в темноте, остудит горячую голову и вернется. Но время шло, лучина в людской догорела, а на женской половине стояла мертвая, нежилая тишина.              Агафья осторожно толкнула дверь.              — Дарья Григорьевна? — позвала она вполголоса, боясь разбудить барина, чья опочивальня находилась в другом крыле.              Ответа не было.              Ключница шагнула внутрь, щурясь в густом полумраке. В нос ударил запах остывшей печи и сгоревшего воска. Толстая свеча у киота оплыла бесформенной лужей, фитиль давно погас, оставив после себя лишь тонкую ниточку едкого дыма.       Агафья подошла к широкой кровати. Откинула тяжелое, расшитое золотыми нитями покрывало. Постель была идеально ровной, нетронутой. Ни смятой подушки, ни вмятины на перине.       В груди у Агафьи неприятно, липко похолодело. Она метнулась к сундукам — все платья лежали ровными стопками. Теплый соболий салоп, без которого в такую ночную стынь на улицу не выйдешь, висел на деревянном крюке у двери.              Барышни в тереме не было.       — Господи Иисусе… — пробормотала ключница, пятясь к выходу. Дыхание перехватило.              Она выскочила в сени, заметалась, заглядывая в пустые клети, в молельную комнату, на лестницу. Пусто. Страх холодным потом пробежал по спине сенной девки, её и без того большие глаза распахнулись от ужаса. Дворовая девка, сбежавшая ночью — это порка. Боярская дочь, пропавшая с охраняемого двора — это смерть для всех, кто не углядел.              Агафья вылетела на высокое крыльцо. Двор тонул в непроглядной, сырой темноте. Ни огонька, ни звука, лишь мерный стук капель с крыши да далекий скрип флюгера.              И тогда она закричала истошным, утробным воем животного ужаса, который распорол ночную тишину усадьбы от края до края.       — Пропала-а-а-а! Барышня пропала-а-а!       Двор взорвался мгновенно.       Словно в муравейник сунули горящую ветку. Зашлись хриплым, бешеным лаем цепные псы. Загромыхали засовы на дверях людской. В темноте замелькали желтые, дергающиеся пятна зажигаемых на ходу смоляных факелов. Люди выскакивали на мороз в чем спали — босые, в одних исподних рубахах, спросонья не понимая, где пожар и кого бьют.       На крыльцо вылетел Григорий Фёдорович. Он был страшен. В одной распахнутой на волосатой груди рубахе, босой, с всклокоченной седой бородой и безумными, выкатившимися от ужаса глазами. В его руке тускло блестел обнаженный широкий сабельный клинок.              — Кто кричал?! — его рев перекрыл и собачий лай, и людской гомон. Голос барина сорвался на хрип, в котором не было ни капли привычной хозяйской спеси, только голая, первобытная паника отца, потерявшего единственного щенка. Агафья, трясясь как в лихорадке, рухнула перед ним на колени прямо на обледенелые доски настила, закрывая голову руками.       — Батюшка… Григорий Фёдорович… Нетути её! Постель не смята, салоп в горнице висит! Весь терем обыскала — сгинула Дарья Григорьевна!              Григорий Фёдорович пошатнулся. Сабля в его руке дрогнула, острие со стуком опустилось на доски. Он смотрел на ключницу, и его широкое, изрезанное морщинами лицо на глазах становилось пепельно-серым. Морозов. Эта мысль ударила его в висок тяжелым молотом. Морозов нашел способ достать его в самом защищенном месте.              — Искать… — прохрипел барин, а затем, внезапно обретя голос, заорал так, что с крыши сорвалась стая перепуганных ворон: — Искать, сучье племя!!! Все клети взломать! В каждый угол, в каждый сундук заглянуть! Подворья перевернуть вверх дном! Кто найдет — озолочу! Если со двора увели — всех на кол посажу, живьем шкуру сдеру!       Двор превратился в преисподнюю.              Десятки людей с факелами заметались по территории. Затрещали выламываемые двери амбаров. Мужики с вилами исступленно протыкали стога сена на скотном дворе, бабы с визгом переворачивали корзины в ледниках. Игнат, выскочивший из кузни с тяжелым ломом в руках, вскрывал запертые клети одну за другой, бросаясь в темноту и шаря по углам.              Григорий Фёдорович метался по двору вместе с ними. Он хватал попадавшихся под руку холопов за грудки, швырял их в снег, рычал, требуя ответа. Он забежал в пустую баню, выскочил оттуда, тяжело дыша, с безумным взглядом.       Андрей вышел из пристройки кузни, когда паника достигла своего апогея.              Остановившись на крыльце, он плотно запахнул ворот кафтана и тяжело, медленно выдохнул. Внутри было мрачно и холодно. Он стоял и всматривался в мечущиеся огни, стараясь подавить гул в ушах.       Она исчезла. Как сквозь землю провалилась.       Взгляд Андрея скользнул по частоколу. Высокие бревна темнели в ночи монолитной стеной. Собаки не рвали никого у забора, нигде не было видно сломанных кольев или переброшенных лестниц. Никто не лез через стену. Это физически невозможно сделать тихо, тем более — таща с собой отбивающуюся девушку. Он посмотрел в сторону главных ворот. Массивный деревянный засов спокойно лежал в железных пазах. Врата заперты.       Андрей сбежал по ступеням и, не обращая внимания на суету, быстрым шагом направился к воротам. Там, вжавшись спинами в бревенчатую стену, стояли двое ночных караульных. Лица у них были белее снега. Они тряслись, понимая, что сейчас до них доберется барин.              — Барин! Вот они! Стража ночная! — завопил кто-то из дворовых, указывая на караульных.              Григорий Фёдорович круто развернулся. Он ринулся к воротам, ослепленный горем и яростью. Сабля в его руке хищно сверкнула в свете факелов.              — Вы… — прорычал барин, нависая над стражниками. — Вы, псы слепые… Кто выходил со двора?! Кто заходил?! Говорите, пока я вам головы не снес!              Один из караульных рухнул на колени, судорожно крестясь и захлебываясь словами:              — Никто, батюшка! Самим Богом клянемся, никто со двора не выходил! Как вечерню отзвонили, мы ворота на засов взяли! Мышь не проскочила бы!              Григорий Фёдорович с размаху ударил его ногой в грудь. Мужик охнул и отлетел в грязь. Барин занес саблю над вторым охранником, который от ужаса закрыл голову руками и заскулил.       — Стой!       Андрей шагнул вперед, перехватывая занесенную руку барина. Его пальцы жестко сомкнулись на запястье Григория.              Григорий Фёдорович дернулся, его налитые кровью глаза впились в Андрея.       — Пусти, немчин! — прохрипел барин, пытаясь вырвать руку. — Я их на куски порежу! Они Дашку проспали!              — Остынь, Григорий Фёдорович! — голос Андрея прозвучал резко и тяжело. Он смотрел в обезумевшие глаза отца, чувствуя, как бьется жилка под его пальцами. — Зарубишь их — сам концы в воду спрячешь. Тын целый, ворота заперты изнутри. Никто через забор с девкой на плече не прыгал. Понимаешь? Тот, кто ее забрал, вышел в открытую дверь.       Андрей с силой оттолкнул руку барина вниз, заставляя опустить саблю, и повернулся к трясущемуся караульному. Присел перед ним на корточки, оказавшись с ним на одном уровне.              — Вспоминай, — сказал Андрей, стараясь говорить четко и спокойно, чтобы пробиться сквозь панику мужика. — Кто вечером пересекал двор? Любой человек. Обоз, гости, кто угодно. Вспоминай всё.              Караульный всхлипнул, растирая грязь по лицу.              — Не было никого… Ни купцов, ни боярских людей. Только свои. Да батюшка Тимофей приходил…              У Андрея внутри всё оборвалось. Словно под ребра плеснули ледяной воды. Поп Тимофей. Как он мог забыть про попа? Тот самый человек, чьи воровские схемы он вскрыл, оставив его затаить злобу. Человек, которому в этом веке доверяли больше, чем родной крови.              — Зачем он приходил? — голос Андрея упал, стал глухим и напряженным.              — Так исповедовать барышню, — караульный нервно сглотнул, заикаясь. — Дарья Григорьевна сама велела пропустить. Батюшка зашел с двумя служками. Молились они в пономарке, долго молились… А потом вышли.              — С чем они вышли? — Андрей подался вперед, уже понимая ответ, но нуждаясь в том, чтобы услышать это вслух.              — Да с чем… С сундуком церковным. Сказывали, десятина монастырская, утварь старая… Сундук тяжелый был, служки его еле до телеги дотащили. Батюшка нас перекрестил, мы ворота и открыли. Они и уехали.       Григорий Фёдорович, слушавший этот сбивчивый рассказ, тяжело пошатнулся. Сабля с глухим стуком выскользнула из его руки и упала в грязь.              Андрей медленно поднялся на ноги. Он чувствовал, как скулы сводит от злости на самого себя.       — Вот и всё, Григорий Фёдорович, — глухо произнес Андрей, глядя на оседающего в грязь барина. — Искать во дворе нечего. Ваша дочь уехала в сундуке с монастырской десятиной. Морозов нашел способ зайти в дом.              Григорий Фёдорович сидел на обледенелых досках у ворот, уронив тяжелую голову на широкие, мозолистые ладони. Плечи его вздрагивали. Вокруг него бесновался двор, бабы голосили, но барин уже ничего не слышал. Он был сломлен.       Рассвет выдался гнилым. Октябрьский туман висел над землей тяжелым влажным покрывалом, оседая на лицах и одежде мелкой, пронизывающей до костей моросью.       Дружина выходила со двора в глухом, напряженном молчании. Два десятка конных — лучшие люди Григория Фёдоровича, закованные в кольчуги и тегиляи, с хмурыми, суровыми лицами. Копыта лошадей с хрустом ломали тонкий ледок на глубоких лужах, грязь с чавканьем летела из-под подков.              Григорий Фёдорович ехал впереди. Он сидел в седле прямо, как вколоченный, накинув поверх панциря тяжелую медвежью шубу. Барин не проронил ни слова с того момента, как отдал приказ седлать коней.              Андрей ехал чуть позади, вплотную к головному дозору.              Холодный ветер забирался под воротник кафтана, но Андрей не чувствовал мороза. Внутри него всё стянуло тугим, колючим узлом. Впервые за очень долгое время он испытывал это забытое, почти тошнотворное чувство. Вину. Не абстрактную ошибку в расчетах, не промах в деловой стратегии, а тяжелую, человеческую вину.              Это он оставил дверь открытой. Он всё внимание обратил на высокие заборы, на стражу, на железные замки, но совершенно забыл о том, как устроен этот мир изнутри. Он не учел слепую, дремучую веру, которая открывала любые засовы перед человеком в рясе.       Его ошибка. Его просчёт. И оплатить его должен он сам.              Дорога до морозовских земель заняла около часа. Никто не гнал лошадей в галоп — по такой распутице это означало бы загнать скотину насмерть до начала боя. Они шли плотным, грозным шагом.       Усадьба Морозова начала проступать сквозь туман неровной, черной громадой. Она была крупнее двора Григория Фёдоровича. Высокий, заостренный частокол казался неприступной стеной, над которой возвышались сторожевые вышки. На них уже маячили темные силуэты дозорных с бердышами и пищалями.       Григорий Фёдорович поднял руку, останавливая дружину в полусотне шагов от закрытых кованых ворот.       — Эй, на стенах! — голос Григория Фёдоровича разорвал стылую тишину, ударившись о мокрые бревна. В нём не было срыва, только тяжелый, рокочущий металл. — Зови хозяина! Скажи, сосед в гости пришел!              Ждать пришлось недолго. Засов на воротах лязгнул с такой силой, что лошади тревожно захрапели. Тяжелые дубовые створки медленно, со стоном поползли внутрь, открывая вид на широкий, вымощенный бревнами двор.              Там, выстроившись полукругом, стояло не меньше четырех десятков боевых холопов. Злые, тертые мужики с саблями и рогатинами, готовые по первому слову хозяина броситься в рубку.              А на высоком, крытом резьбой крыльце терема стоял сам Морозов.       Андрей впервые видел соседа-врага так близко. Морозов оказался человеком грузным, откровенно толстым. Широкое, одутловатое лицо с двойным подбородком терялось в густой русой бороде. На нем был богатый вишневый охабень, подбитый дорогим мехом, на груди тускло поблескивала массивная золотая цепь. Он тяжело опирался обеими руками на высокий посох, и каждый вздох давался ему с легким сипом.              Его маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на приехавшую дружину цепко, весело и торжествующе. Он чувствовал себя абсолютным победителем.       — Григорий Фёдорович! — голос Морозова оказался неожиданно тонким для его комплекции, певучим и ласковым. — Какими судьбами поутру? Никак в гости пожаловал? А что ж с саблями наголо да с дружиной? Негоже так к соседу-то… Григорий Фёдорович даже не шелохнулся в седле.       — Ты зубы мне не заговаривай, Морозов, — тяжело, роняя каждое слово как камень, произнес барин. — Ты знаешь, зачем я здесь. Где моя дочь?              Морозов притворно вздохнул, покачав головой, словно огорчаясь такой грубости. Он сделал тяжелый шаг к краю крыльца.              — Дочь твоя, Григорий, у меня. В тепле, в светлой горнице сидит, сдобными калачами потчуют. Никто её пальцем не тронул, не изволь сомневаться. Мы ж не тати лесные, чай, свои люди, бояре.              — Выводи её, — Григорий Фёдорович сжал поводья так, что конь под ним жалобно всхрапнул. — Выводи, иначе я твой терем по бревнам раскатаю, а тебя на этих самых воротах вздерну.        Свита Морозова угрожающе сомкнула ряды. Зазвенело оружие. Но сам хозяин лишь снисходительно усмехнулся.       — Раскатаешь? С двумя десятками людей против моих полусотни? Да еще и под моими же пищалями со стен? — Морозов мягко рассмеялся, отчего его живот под вишневым сукном заколыхался. — Окстись, Григорий. Ты стареешь. Кровь горячая, а разум мутится. Не будет здесь никакой сечи. Мы с тобой люди торговые, деловые. Зачем нам кровь лить, дворы сиротить? Я тебе честный обмен предлагаю.              Морозов перевел свой цепкий, холодный взгляд с лица Григория на конных за его спиной. Его маленькие глазки безошибочно выхватили в толпе Андрея. Толстяк растянул губы в широкой, довольной улыбке.       — Вот он, — Морозов ткнул коротким толстым пальцем в сторону Андрея. — Мастер твой заморский. Тот, что лёд нетающий варит да замки мудреные кует. Ты, Григорий, из-за него всю нашу округу взбаламутил. Жадность тебя сгубила. Захотел всё серебро московское под себя подмять. А так дела не делаются.       Морозов тяжело оперся на посох и подался вперед.       — Отдашь мне мастера. Добровольно, без боя. А я тебе — дочь твою, целую и невредимую. Честный торг. Ты получаешь свое дитя, я получаю свое ремесло. И разойдемся миром, как добрые соседи.              В воздухе повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было только, как ветер свистит в зубцах частокола да фыркают озябшие лошади.       Григорий Фёдорович медленно, словно у него затекла шея, повернул голову. Он посмотрел на Андрея.       Кочерга посмотрел на ухмыляющегося на крыльце Морозова. Андрей прекрасно понимал, что ждет его за этими воротами. Подвал. Цепи. Ежедневный, изматывающий труд у печи под плетьми морозовских надсмотрщиков. Его будут держать как скот, выжимая из него секреты стекла до тех пор, пока он не станет бесполезен. А потом просто свернут шею.              И всё же… Это был правильный ход. Единственный верный выход из этого тупика. Если он откажется, Григорий бросит дружину на верную смерть. Они все полягут здесь, на этом проклятом дворе, а Даша так и останется в руках Морозова, превратившись в сироту и бесправную наложницу.              Андрей почувствовал, как напряглись мышцы спины. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие ледяным осенним воздухом.              Он готов.              Андрей встретился взглядом с Григорием Фёдоровичем и коротко, твердо кивнул ему. Это был мужской знак. Знак готовности принять последствия. Он уже подался вперед, перенося вес тела на стремена, готовясь перекинуть ногу через седло и спешиться в эту промерзлую грязь. Он собирался сам, добровольно пойти к крыльцу Морозова, чтобы закрыть этот долг.              Но Григорий Фёдорович вдруг перехватил его движение.       Барин не сказал ни слова. Он просто поднял руку в кожаной перчатке — тяжело, властно, останавливая Андрея на полпути.              Затем Григорий снова повернулся к крыльцу. Его лицо, до этого искаженное мукой выбора, вдруг странно разгладилось. Оно окаменело.              — Честный торг, говоришь? — голос Григория Фёдоровича прозвучал глухо, но до жути спокойно. Он обвел взглядом самодовольного Морозова и его ощетинившуюся железом охрану.              Морозов довольно крякнул, предвкушая победу.              — Честнее некуда, сосед. Отдавай смерда, забирай девку.              Григорий Фёдорович долго, не мигая, смотрел на толстяка. В его глазах не было готовности сдаться. В них горел тот самый темный, упрямый огонь, который когда-то заставил его собственными руками отправить проворовавшегося Архипа на дно оврага.              Григорий Фёдорович, боярин старой закваски, знал главное правило этого волчьего мира. Отдашь своего человека под угрозой силы — и ты перестанешь быть хозяином. Сегодня Морозов забирает мастера. Завтра он потребует земли. Послезавтра он придет и заберет саму жизнь, потому что поймет, что Григория можно сломать, надавив на больное. Если он сейчас бросит Андрея толпе, его собственные дружинники поймут: их барин слаб. Он сдает своих. Григорий Фёдорович тяжело скрипнул зубами.       — Подумаю, — бросил он коротко. Всего одно слово, упавшее в грязь, как кусок свинца.       Улыбка на лице Морозова дрогнула и медленно сползла, обнажив мелкие желтоватые зубы.              — Думай, Григорий, думай, — прошипел Морозов, и голос его утратил всю слащавость, став тонким и злым. — Да только не затягивай. Девка молодая, в неволе сохнет быстро. Даю тебе сроку до завтрашнего полудня. Не приведешь мастера — пеняй на себя.              Григорий Фёдорович даже не удостоил его ответом. Он резко, с силой рванул поводья. Его конь взвился на дыбы, едва не ударив копытами в грязь перед лицами морозовских стражников, развернулся на месте.              — За мной! — рявкнул барин своей дружине.              Всадники, так и не доставшие сабель из ножен, угрюмо, как один, развернули лошадей.              Андрей замер в седле, ошеломленный. Он смотрел в спину удаляющегося Григория Фёдоровича, не понимая, что только что произошло. Почему он его не отдал? Почему не обменял свою плоть и кровь на него, на пришлого мужика, который и заварил всю эту кашу?       Он бросил последний, короткий взгляд на крыльцо, где всё так же тяжело дышал разъяренный Морозов, стиснул зубы и ударил лошадь пятками, догоняя свой отряд.              Обратный путь был страшнее, чем дорога к усадьбе врага.       Туман сгустился, превратив лес по обочинам в размытые, враждебные тени. Дружина ехала в абсолютном, мертвенном молчании. Никто не переговаривался, лошади шли шагом, уныло меся рыжую глину.       Григорий Фёдорович ехал впереди, ссутулившись и постаревши на десяток лет… Он смотрел в гриву своего коня, и Андрей видел, как тяжело вздымается его спина под медвежьей шубой.              Кочерга смотрел на грязную дорогу впереди. И чувствовал ярость. Не на Морозова, не на Тимофея. На себя. И на этого упрямого старика, который только что поставил на кон жизнь собственной дочери ради того, чтобы не прогнуться перед врагом.              И вместе с этой яростью пришло осознание Морозов дал им сутки. Времени на долгие раздумья больше нет. Если барин не хочет менять его на Дашу, значит, Андрею придется забрать её самому. Без условий. Без переговоров.       И на этот раз он не оставит Морозову даже пепелища.       Тяжелые кованые ворота усадьбы со стоном захлопнулись, отсекая серую промозглую хмарь лесного тракта. Лязгнул засов. Дружина втянулась во двор, лошади тяжело прядали ушами, сбрасывая с себя дорожное напряжение, с их мокрых боков валил густой пар. Грязь шматками отваливалась от копыт и сапог, смешиваясь с истоптанным снегом.              Григорий Фёдорович спешился так тяжело, словно на его плечах лежал свинцовый свод. Он не отдал поводья подбежавшему конюху, просто бросил их в грязь. Прошел к крыльцу терема, ступая жестко, вбивая каблуки в деревянный настил. Остановился на верхней ступени и обернулся.              Двор уже знал. Дурные вести летят впереди всадников. Люди стягивались к терему молча, жались друг к другу — конюхи, кузнецы, бабы в темных платках, стражники с алебардами. Все смотрели на барина, ожидая приговора.              — Где Тимофей? — холодно спросил Григорий Фёдорович.              Вперед неловко выпятился ключник Фома, комкая шапку побелевшими пальцами.              — Сгинул, батюшка… Как вы за ворота вышли, я в пономарку сунулся, да в келью его. Пусто. Ни рясы запасной, ни креста серебряного, ни самого. Сбежал Иуда. Загодя всё подготовил.              Григорий Фёдорович медленно закрыл глаза и сжал кулаки так, что кожа на костяшках натянулась до предела, готовая лопнуть.       Он открыл глаза и обвел взглядом замерший двор.       — Слушать всем! — рокочущий бас барина ударил по бревенчатым стенам. — Морозов думает, что взял меня за горло. Думает, раз украл мою дочь, так я ему ключи от двора на блюде принесу. Не бывать этому! Мой род эту землю не для того держал, чтобы первому же вору в ноги падать!              Григорий выпрямился. Вся его медвежья, грузная стать вдруг налилась тяжелой, непоколебимой силой человека, загнанного в угол, но готового рвать зубами.              — Запирать всё наглухо! Дозоры удвоить! — рубил он приказы. — Завтра с рассветом шлю гонцов в Москву. К дьякам в Земский приказ, к воеводам, с кем под Казанью кровь лил. Я подниму все связи. Я до самой боярской думы дойду! Морозов хочет войны — он её получит. Мы его грамотами и государевыми людьми так обложим, что он сам рад будет откупиться! Ни шагу назад!              Андрей стоял в тени у холодной стены кузни. Сложив руки на груди, он молча слушал раскаты баярского голоса.       Слова Григория били по ушам, но в голове Андрея они переводились на совершенно иной, до боли знакомый язык. Он смотрел на этого разъяренного старика в медвежьей шубе, а видел перед собой владельца крупной компании, столкнувшегося с агрессивным рейдерским захватом.              Ничего не изменилось. Абсолютно ничего.              Двадцать первый век, шестнадцатый — разница была лишь в декорациях. Вместо тонированных внедорожников — взмыленные кони. Вместо дорогих итальянских костюмов — тяжелые охабни и кольчуги. Но механика власти оставалась той же.              Морозов нашел уязвимость. Подкупил топ-менеджера — попа Тимофея, у которого был высший уровень допуска к делам и телу владельца. Выкрал ключевой актив — Дашу, чтобы заморозить действия конкурента. И теперь Григорий Фёдорович делает ровно то же самое, что сделал бы любой современный бизнесмен, прижатый к стенке: отказывается идти на условия террористов и включает «административный ресурс». Поднимает связи. Звонит нужным людям в правительстве, подключает силовиков, готовит юридическую и физическую осаду.              Люди жрут людей. Сильные поглощают слабых. Интриги, шантаж, предательство тех, кому доверял больше всего. Сменились только технологии убийства и связи, но гнилая, жадная человеческая природа осталась прежней, застывшей в своей жестокой неизменности.              Андрей криво усмехнулся своим мыслям, чувствуя глухую, тягучую усталость. Связи Григория сработают не сразу. Бюрократия и в этом веке неповоротлива. А Морозов ждать не будет. Он начнет ломать Дашу, чтобы сломать отца.              Вдруг боковым зрением Андрей уловил движение.       Рядом, шаркая босыми, почерневшими от грязи ногами, возник Бутуз. На шее тихо звякнули деревянные и медные кресты, надетые поверх разодранной холщовой рубахи.       Блаженный пускал слюни, мотая лохматой головой, и бессмысленно улыбался, глядя куда-то в сторону крыльца, где барин продолжал раздавать указания. Но когда он поравнялся с Андреем, его тело на мгновение замерло.              Безумная, блуждающая улыбка исчезла. Бутуз скосил глаза на Андрея — взгляд был острым, трезвым, холодным как лед. Юродивый едва заметно кивнул в сторону слепой зоны за старым дровяником, у самого частокола. И тут же снова зашаркал ногами, бормоча под нос какую-то бессвязную молитву про огненных ангелов.              Андрей не шелохнулся. Он выждал несколько долгих минут, пока толпа дворовых не начала рассасываться по своим местам, выполняя приказы барина. Затем, не привлекая внимания, медленно отделился от стены кузни. Обогнул поленницу, скользнул в густую тень между сараем и забором, куда не доставал свет ни от одного факела.              Бутуз уже был там.       Он больше не горбился. Не пускал слюни. Юродивый стоял прямо, расправив плечи, его худая, жилистая фигура казалась натянутой от напряжения. Исчезла дерганая моторика безумца. Перед Андреем стоял собранный, опасный человек, привыкший жить в лесу и убивать без лишнего шума.              — Есть решение, как Дашку спасти, — пробасил Бутуз ровно, глухо и чисто. Никаких подвываний, никакого юродства.              Андрей не выказал удивления.              — Слушаю, — коротко отозвался Андрей, подходя ближе, чтобы ветер не унес слова.              Бутуз стер грязной ладонью слюну с подбородка, окончательно стирая с себя маску блаженного.       — Васька воротится через три дня, — сказал он, глядя Андрею прямо в глаза. — Он сейчас с людьми за рекой, обоз щупает. Как вернется — мы можем всё сделать. Он Морозова люто ненавидит, должок за ним кровавый числится. Васька своих парней поднимет, Морозовский терем вскроет и девку твою вытащит чисто, без государева шума.              Бутуз сделал паузу, оценивая реакцию Андрея, и чуть понизил голос:              — Только плату хорошую ему надо дать. Риск большой. На боярский двор лезть — не купеческие сани на тракте щипать. Задарма никто головы под пищали не подставит.              Андрей сжал челюсти. Всё сводилось к одному универсальному знаменателю. Деньги.              — Что он хочет? Серебро? Порох? Железо? — спросил Андрей, быстро просчитывая активы, которые мог бы изъять из кузни без ведома Григория.              — Серебра у Васьки своего хватает, — Бутуз качнул головой. — Ему другое надобно. Такое, чтоб Морозову хребет переломать, а Ваське силу дать. Он цену сам назовет, как в лес к нему придешь. Но учти, москвич: торговаться он не любит. Согласишься на его цену — девка через три дня дома будет. Откажешься — ищи её потом по морозовским подвалам.              Юродивый сделал шаг назад, растворяясь в густой тени. Его спина снова сгорбилась, руки безвольно повисли, а лицо искривилось в привычной безумной гримасе. Он готовился снова стать дурачком, на которого никто не обращает внимания.              — Через три дня на старом месте у горелого дуба, — шепнул Бутуз снова высоким голосом. — Приходи один.              Он зашаркал ногами по грязи и вывалился из-за сарая на свет двора, громко подвывая и крестясь на пролетающих ворон.              Андрей остался стоять в темноте. Воздух был холодным и сырым. Три дня. У Морозова есть три дня, чтобы сломать Дашу. У Григория есть три дня, чтобы понять, что его связи не работают. А у него, Андрея, есть три дня, чтобы решить, какую цену он готов заплатить лесному дьяволу за жизнь боярской дочери.