Кочерга

      Кованая решетка на узком волоковом окне была вмурована намертво, прямо в толстые венцы сруба. Дарья провела подушечкой пальца по холодному, шершавому железу. На коже осталась серая, въевшаяся пыль.       Она стояла посреди чужой светлицы, держа спину неестественно прямо. Животный, парализующий страх сгорел еще там, на дне церковного сундука, когда ей казалось, что она задохнется в кромешной темноте и тесноте. Каждая выбоина на тракте — удар о жесткие доски. Правое плечо и бедро под тканью летника посинело. Губы, стертые в кровь грубой холстиной кляпа мучительно саднило.       В комнате было жарко и так тихо, что было слышно как стучит пульс. Дерево, нагретое на солнце, источало запах смолы, под потолком на крюке висела старая вязанка трав и все ещё пахла сеном. Конечно, на что могла рассчитывать Дарья? На роскошь? Куда там.       Дарья медленно обернулась к наглухо закрытой двери. За ней не раздавалось ни шагов, ни голосов, где-то вдалеке лишь слышался лязг — кто-то точил нож или алебарду.       Даша посмотрела на свои руки и с сожалением вздохнула.       «Сама. Своими ногами».       За толстыми досками раздались грузные, неспешные шаги вразвалочку. Барин заливисто захохотал, сказал что-то, но стены съели слова.       Дарья подобралась, чуть отступив от окна. Отвела взгляд и встала в тени. Былой характер куда-то улетучился.       Створка с глухим стуком отворилась.       На пороге стоял Морозов.       Несостоявшийся свекр перешагнул порог тяжело, чуть втянув живот и наклонив голову. Красное, чуть рябоватое лицо после сытного обеда лоснилось, он сжал широкой рукой небольшую серебряную чашу. Чуть обернулся: за его спиной в сенях маячили двое рослых холопов, но Морозов коротким жестом велел им закрыть дверь.       Оставшись с ней наедине, он подошел к столу, поставил чашу и с кряхтением опустился на резной стул. Дерево жалобно скрипнуло под его пудовым весом.       — Не кручинься, Дарья Григорьевна, — пытаясь отдышаться, сказал барин, маленькими глазками, утонувшими в припухлых веках, внимательно, с ног до головы ощупывая стоящую у стены Дарью. — Стоишь там, словно зверь дикий. Чай, не в темницу тебя бросили. Покои светлые, пух лебяжий. Отведай вот взвару ягодного, с медом. Кровь успокоит.       Даша не пошевелилась. Злоба проявилась на её щеках румянцем.       — Толку от меня, Барин, как от пташки извозчик, я ж девица. Батюшка мой до сих пор во мне дитя видит, — произнесла она. — Да вот немчина не отдаст. Он до государя дойдет. И скажет ему, что ты краденую барскую дочку в темнице держишь. Тебя на дыбу вздернут.       Морозов моргнул. Его одутловатое лицо засветилось в широкой, искренне веселой улыбке. Он потянулся к чаше, отпил глоток и вытер губы пухлым пальцем.       — Батюшка твой, Дашенька, сейчас по двору мечется, аки пес на цепи, — благодушно отозвался боярин. — Гонцов шлет. В Земский приказ, знакомым воеводам, к дьякам московским… Да только гонцы его дальше первой заставы не уедут. Кони захромают, телеги в грязи увязнут. А письма его слезные в болоте сгниют.       Он подался вперед, опираясь локтями о стол.       — В Москве сейчас, милая моя, никому до старого Григория дела нет. Там свои земли делят. А я здесь, рядом. И серебра у меня вдоволь, чтобы любой дьяк глаза закрыл на то, где ты сейчас гостишь. Отец твой стар стал. Хватку потерял. Ему бы уступить по-хорошему, мастера своего мне отдать, да век доживать спокойно. А он заупрямился. Да и ходить далече ненадобно, люди мои скажут всем, что гостила по поводу будущей свадьбы с сыном моим.       Даша резко побледнела и сглотнула, чувствуя, как невидимая удавка на шее затягивается туже. Морозов не лгал. Она слишком хорошо помнила, кто разнёс вести о стёклах, и как медленно работают приказы в столице, если их не подмазывать тяжелыми кошелями. А Морозов перекрыл все пути.       — Ему мастер этот дороже родной крови стал, — покачал головой толстяк, изображая скорбь. — Я ведь ему честный обмен предлагал. И что же твой батюшка?       Морозов сделал паузу, его глаза сузились, впиваясь в лицо Даши, наслаждаясь её реакцией.       — Отвернулся он, Дашенька. Повернул коня и ускакал. Оставил тебя здесь.       Даша едва заметно вздрогнула.       — Врешь… — выдохнула она одними губами.       — Зачем мне врать? — Морозов пожал тяжелыми плечами. — Ты сама подумай. Зачем ему тебя вызволять ценой такого умельца? Этот твой пришлый — он же золото из песка варит. Замки ставит такие, что не вскроешь. Воду речную заставил железо ковать. С таким мастером Григорий через год всё Замоскворечье скупит. А ты… Что ты? Девка на выданье. Одни убытки да приданое собирать. Родит ему новая жёнка сыновей, а про тебя и не вспомнят.       Даша силой воли не заставила себя заплакать, лишь подбородок затрясся.       Морозов тяжело поднялся со стула. Подошел ближе, нависая над ней огромной темной горой.       — А теперь о главном поговорим, Дарья Григорьевна. Отец твой заперся. Двор ощетинил. Мне осаду вести не с руки — это шум, это кровь, это государевы люди пожаловать могут. Мне нужно, чтобы этот немчин сам из-за забора вышел.       — Он не выйдет, — резко бросила Даша. — Ты его не знаешь. Он не пойдет на верную смерть ради девки. Ему моя жизнь — пустой звук. Он сам мне это сказал.       Слова обожгли её собственное горло горечью.       Боярин хмыкнул, поглаживая густую бороду.       — И то правда. Говорят, ледяной человек. Считает каждую крошку, никого не жалеет. Да и воин, как говорят, лучше всякого десятника, а то и сотника. Да только я не на жалость его бить буду.       Морозов наклонился, обдавая Дарью дыханием провонявшим вином.       — Люди шепчутся, что ты вздыхаешь по нему. Что смотрела на него так, как на женихов благородных не смотрела. Он, может, тебя и не любит. Да только гордыня мужская — страшное дело. Он ведь считает твой двор своей вотчиной. Он там всё по своим правилам выстроил. А я залез в его дом и забрал то, что там лежало. Я ему пощечину дал на виду у всей челяди.       Морозов выпрямился, победно оглядывая тонкую фигуру у зарешеченного окна.       — Он придет, Дашенька. Не из любви к тебе. А потому что я его обыграл. И он не сможет с этим жить. Он придет, попытается хитрить, а мои люди возьмут его в лесу тепленьким.       Боярин развернулся и направился к двери.       Взявшись за ручку, он обернулся:       — Сиди тихо. Если будешь умной — когда я получу мастера, выдам тебя замуж за своего сына. Будешь жить в достатке. А если будешь дурить — пущу по рукам своих псарей. Они давно на боярское тело облизываются.       Даша осталась одна. Засов лязгнул, тяжело отсекая её от чужого двора. Она судорожно выдохнула и медленно сползла по гладким бревнам на пол. Слёзы даже не думали появляться — внутри всё выжгло досуха жгучей, темной злостью. ​      Морозов был прав в одном. Андрей не придет спасать «возлюбленную». Он ясно дал понять там, у кузни, что девичьи порывы ему не нужны. Что он повязан клятвой с той, другой, вытащившей его с того света.       ​Но Морозов фатально ошибался в остальном. Он мерил Андрея мерками уязвленной боярской гордыни. Толстяк думал, что мастер попрется в лес махать саблей, пытаясь смыть оскорбление кровью и доказать свою удаль.       ​Даша прикрыла глаза, вспоминая его холодный взгляд. Губы зашептали сами.       — ​Андрей придет. Обязательно придет. Любит — не любит, да, Морозов залез на наш двор. Андрюша придет, чтобы раздавить его, как моль, ибо сосед оказался хуже вражины ливонской.       Даша сжала летник в кулаках.       — Я оказалась в этом капкане именно потому, что пошла к священнику за силами, чтобы отвоевать Андрюшу у призрака. Плен не сломил эту клятву — он лишь сделал меня злее. ​Когда Андрей вытащит меня из этой клетки, я больше не буду рыдать у его ног, как униженная девка. Я встану с ним рядом. Докажу, что живая, горячая кровь сильнее любой лесной нечисти. Я заставлю его увидеть во мне ровню и вырву из мертвой хватки этой безымянной «жены». Чего бы мне это ни стоило. Он всё равно будет принадлежать мне.       Губы зашептались в молитве. Дарья обхватила рукой крестик и повернулась к окну.       Три дня усадьба жила в состоянии глухой, удушливой осады.       Ворота не открывались. Дозорные на вышках до рези в глазах всматривались в осеннюю морось, ожидая нападения, но Морозов не прислал ни одного вооруженного отряда.       К исходу второго дня вернулся первый гонец, посланный Григорием Фёдоровичем в Москву. Вернее, то, что от него осталось. Лошадь под ним пала у самых ворот, а сам он, избитый до полусмерти, выплюнул вместе с кровью зубы и хрипло доложил: заставы на тракте перекрыты морозовскими людьми. Письма к дьякам порвали, а на словах велели передать барину, чтобы готовил гроб или приданое.       Григорий Фёдорович выслушал это, стоя на крыльце. Впервые за всю жизнь его широкие плечи бессильно опустились. Соседи заперлись в своих вотчинах, выжидая, чья возьмет. Правосудие заканчивалось там, где начинались чужие деньги и влияние. Усадьба превратилась в остров, обреченный на медленную смерть.       Отец был сломлен.       В кузне, напротив, кипела работа. Андрей не выходил оттуда трое суток. Он не спал. Короткие провалы в тяжелую, мутную дремоту прямо на колоде прерывались новым приступом яростной точной деятельности.       Игнат работал молча. Он видел, как Кочерга собирает в единое целое те самые мудреные кремневые замки, подгоняя каждую пружину с пугающим упорством. Но кроме них, Андрей заставил кузнеца отлить два толстостенных медных горшка.       — Порохом набьешь? — глухо спросил Игнат, глядя, как Андрей тщательно зачеканивает стыки. — Рванет так, что от рук одни ошметки останутся. Сгинешь, мастер.       — Вся сила пойдет в одно место, Игнат. В створку, — Андрей не отрывался от работы. Он туго обматывал медный бочонок просмоленной пенькой. — Слабое место здесь одно — запальное отверстие. Если прижать эту штуку вплотную к дубовым воротам Морозова, железо выдержит, а дерево разнесет в щепки.       Игнат тяжело сглотнул. Он уже понял, что пришлый мастер не собирается договариваться, писать челобитные или платить выкуп. Он готовил войну. Жестокую, грязную и очень быструю.       К вечеру третьего дня Андрей сложил в тяжелый кожаный мешок пять готовых пищалей с новыми замками и две пороховые петарды. Затянул ремень.       Он вышел во двор, когда сумерки уже проглотили очертания частокола. Холодный ветер ударил в разгоряченное у горна лицо.       На ступенях терема сидел Григорий Фёдорович. Один. Без стражи и челяди. Огромный, постаревший человек с потухшим, мертвым взглядом, уставившимся в осеннюю грязь.       Андрей подошел к крыльцу, остановившись на расстоянии пары шагов.       — Седлайте лошадей, Григорий Фёдорович, — произнес он ровно, без капли сочувствия или показной ярости. — Выводите всю дружину к лесной опушке у Морозовских земель. Ждите до первых петухов. Как только услышите гром и увидите зарево над его двором — бейте в набат и заходите.       Барин медленно поднял голову. В его глазах мелькнула искра, но тут же угасла под тяжестью безнадежности.       — Куда заходить? — хрипло спросил он. — Их там полсотни, а нас горстка. Они нас со стен расстреляют, как куропаток. Не отдам я последних людей на верную смерть.       — Стен не будет. И ворот не будет. Андрей перекинул тяжелый мешок через плечо и, не дожидаясь ответа барина, зашагал к задней калитке.       Горелый дуб стоял на краю глубокого оврага, возвышаясь над лесом черным, расколотым надвое скелетом. Гроза ударила в него много лет назад, выжегши нутро дотла. Место пользовалось дурной славой, крестьяне обходили его за версту, крестясь на обугленные ветви.       Андрей остановился у расщепленного ствола. Ветер гулял в голых кронах, бросая в лицо ледяную морось. Вокруг стояла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием человека, принесшего на своих плечах пудовый мешок с железом.       Он сбросил мешок на прелую листву у своих ног и замер в ожидании. Тень отделилась от соседней ели настолько бесшумно, что Андрей заметил её лишь тогда, когда хрустнула сломанная ветка. За первой тенью появились еще две, затем еще. Из лесной чащи, сливаясь с темнотой в своих вывернутых наизнанку шкурах, выходили люди.       Они окружили его плотным полукольцом, ощетинившись рогатинами и короткими саблями. Никто не проронил ни слова.       Толпа расступилась, пропуская вперед того, кого он ждал все эти дни. Лихой Васька остановился в трех шагах от Андрея. Изуродованное шрамом лицо кривилось в недоверчивой, хищной усмешке. Единственный здоровый глаз мерцал в темноте.       Рядом с атаманом беззвучно переминался Бутуз, кутаясь в свои лохмотья.       — Ты либо вовсе умом тронулся, москвич, либо смерть ищешь, — голос Васьки шелестел, как сухая листва. — Я тебя в прошлый раз до полусмерти забил, а ты снова в мой лес пришел. С мешком. Чего принес?       Андрей смотрел в лицо разбойнику прямо и тяжело.       — Я принес тебе смерть Морозова, — голос Андрея не дрогнул.       Атаман перестал скалиться. Его единственный глаз сузился.       — Морозова? — Васька сплюнул себе под ноги. — Боярин за высокими стенами сидит. У него пушки на башнях и полсотни холопов с пищалями. Я его ненавижу пуще смерти, да только лбом дубовые ворота не прошибешь.       — Ворота прошибать не придется, — Андрей медленно, чтобы не спровоцировать удар копьем, опустился на одно колено и развязал горловину кожаного мешка.       Он достал одну из пищалей. Тяжелый ствол, отполированное дерево ложи. Но вместо привычного фитильного замка с тлеющим шнуром на ней стоял гладкий, безупречно подогнанный кремневый механизм.       Разбойники подались вперед, с подозрением разглядывая оружие.       — Ружье как ружье, — фыркнул кто-то из толпы.       Андрей не обратил на реплику внимания. Он достал из-за пазухи флягу с водой и на глазах у опешившего Васьки щедро плеснул ледяной воды прямо на механизм замка. Вода стекла по металлу, закапала на прелые листья.       Разбойники хмыкнули — оружие превратилось в бесполезную дубину. Тлеющий фитиль погас бы мгновенно, а отсыревший порох на полке никогда бы не вспыхнул.       Андрей поднял пищаль одной рукой, направив ствол в черное небо. Взвел курок.       Щелчок разнесся по оврагу хлестким ударом. Кремень высек сноп ярких, злых искр, которые ударили в закрытую полку. Грохот выстрела разорвал лесную тишину, выплюнув из ствола столб желтого пламени. Оглушительное эхо покатилось по деревьям, заставив разбойников пригнуться и схватиться за сабли.       Запахло сгоревшей серой.       Лихой Васька стоял неподвижно, уставившись на дымящийся ствол пищали в руках Андрея. Его единственный глаз лихорадочно блестел. Он медленно поднял взгляд на его лицо.       — Что ты хочешь взамен? — хрипло выдохнул атаман, подаваясь вперед и скалясь гнилыми зубами. — Ты не из тех, кто раздает такое оружие ради красного словца. Говори цену, москвич.       Андрей не отвел взгляда. Лишь невесело хмыкнул.       — Мне не нужно серебро, Васька, — голос Андрея прозвучал ровно, без капли напряжения. — Мне нужен человек. Прямо сейчас.       Атаман нахмурился, перехватив пищаль поудобнее.       — Человек?       — Человек.       Андрей сделал полшага вперед, сокращая дистанцию.       — Три дня назад с нашего двора ушел человек. Поп. Отец Тимофей. Это он сдал усадьбу и вывез боярскую дочь. Он умен, но он стар и напуган. По тракту он не пойдет — побоится погони. Он будет пробираться к Морозову лесными тропами или отсиживаться в буреломе, пока не рассветет.       Андрей обвел взглядом темные силуэты разбойников, сливающиеся с деревьями.       — Твои люди знают этот лес. Они чуют чужаков за версту. Мне нужен этот поп. Живым, в полном сознании и до рассвета. Вы найдете его и притащите к воротам Григория. Это первая часть платы.       Васька осклабился. В его единственном глазу вспыхнул злой, охотничий азарт.       — Детская забава. Считай старик у тебя. А вторая? — прищурился атаман.       — Вторая начнется, когда ворота Морозова разлетятся в щепки, — Андрей кивнул на тяжелый медный бочонок, стоящий у корней горелого дуба. — Я обеспечу вам проход. А дальше — забирайте его казну, его лошадей, женщин. Мне нужна только девушка.       Атаман коротко, резко кивнул. Он обернулся к своим людям, скрытым во мраке.       — Слыхали? — рявкнул он в темноту. — Ищите чернеца! Собаками гоните, по следам идите! Чтоб к утру эта крыса в рясе у меня в ногах валялась! Ходу!       Лес пришел в движение. Андрей молча поднял с земли медный бочонок, спрятал его обратно в мешок и закинул на плечо. Договор был заключен.       Рассвет над усадьбой Григория Фёдоровича выдался мутным и серым.       Барин сидел в пустой трапезной, он не ел уже третий день. Перед ним стояла нетронутая братина с квасом.       Дверь в горницу распахнулась без стука.       На пороге стоял Андрей. Его зипун промок насквозь, на сапогах висели пуды тяжелой глины, но спина была абсолютно прямой.       — Выходите на крыльцо, Григорий Фёдорович, — произнес Андрей без всяких предисловий. — Ваш товар доставили.       Барин тяжело поднял голову. Раздраженно вздохнул и молча встал и пошел следом за пришлым мастером.       Во дворе было зябко. Туман ползал над землей, цепляясь за колеса телег.       У самого крыльца, прямо в лужу, был брошен человек.       Его ряса разорвалась на локтях и напиталась болотной жижей. Борода свалялась в колтуны, перепачканные еловыми иглами и землей. Отец Тимофей лежал на боку, судорожно глотая ртом воздух, со связанными за спиной руками. Вокруг него полукругом стояли несколько хмурых дворовых, не смея подойти ближе. Лесные люди Васьки сработали чисто — они швырнули попа у ворот еще до того, как проснулись первые петухи, и бесшумно исчезли.       Григорий Фёдорович замер на верхней ступени. Его дыхание сорвалось на хрип. Кровь мгновенно прилила к лицу, окрасив его в багровый цвет.       — Иуда…       Он тяжело, словно медведь, спустился по лестнице. Подошел к лежащему священнику. Тимофей попытался отползти, извиваясь в грязи, как раздавленный червь.       — Батюшка… Григорий Фёдорович… Бес попутал! — заскулил поп, давясь слезами и грязью. — Околдовали! Морозов грозился монастырь сжечь… Не своей волей, Господом клянусь!       Григорий Фёдорович не стал его слушать. Он вытянул из ножен на поясе тяжелый, широкий засапожный нож. Шагнул вперед, занося клинок, готовый перерезать горло предателю прямо здесь, на глазах у всей челяди.       Андрей перехватил его руку.       — Остыньте, — произнес Кочерга, глядя прямо в обезумевшие глаза старика. — Зарезать его сейчас — значит спустить пар. Нам нужна Даша, а если убьёте, то окончательно проиграем. Этот кусок мяса нам еще нужен. Он — наш билет за ворота Морозова.       — Что ты задумал, немчин? — прохрипел он.       — Мы принимаем условия Морозова, — Андрей отпустил руку барина и повернулся к скулящему в грязи Тимофею. — Он хотел получить мастера. Мы отправим ему мастера. С доставкой прямо к порогу терема.       Андрей шагнул к священнику, схватил его за ворот разорванной рясы и рывком, не обращая внимания на треск ткани, вздернул на колени.       — Фома! — крикнул Андрей, не оборачиваясь. — Готовь крытую телегу. Ту самую, с крепким дубовым дном. Лошадь запряги самую старую, которую резать не жалко.       Андрей склонился к лицу бледного, дрожащего Тимофея.       — Ты хотел служить Морозову, святой отец? — тихо, почти ласково спросил Андрей. — Твои молитвы услышаны. Ты поедешь к нему в гости.       Посреди земляного пола амбара стояла крытая рогожей телега. Андрей работал молча. На дно телеги он установил тяжелый медный бочонок, до краев набитый пороховой мякотью, смешанной с рубленой железной крошкой и старыми гвоздями. Петарда была закреплена намертво, притянутая к доскам толстыми кожаными ремнями, чтобы ни один ухаб на дороге не сдвинул её с места.       Рядом, прямо над запальным отверстием бочонка, Андрей закрепил один из своих кремневых замков. Он жестко прикрутил его проволокой к массивному дубовому брусу.       Тимофей, переодетый в немчина, сидел в углу амбара, связанный по рукам и ногам. Его рот был туго стянут грязной холстиной. Глаза священника следили за каждым движением Андрея с нарастающим, сводящим с ума ужасом. Он не понимал точного назначения этих медных и железных приспособлений, но он видел мертвую сосредоточенность на лице мастера и нутром чуял свою неминуемую, страшную гибель.       Андрей подошел к попу. Подхватил его под мышки и волоком потащил к телеге. Тимофей замычал сквозь кляп, забился, пытаясь упереться ногами в землю, но Андрей легко, словно куль с мукой, забросил его на дно повозки.       Он усадил Тимофея прямо на медный бочонок.       — Сиди ровно, отче, — глухо сказал Андрей, пропуская толстую пеньковую веревку подмышками священника и намертво привязывая его к дубовым бортам телеги. — Твоя задача — обеспечить тяжесть.       Тимофей мычал, из его глаз катились градом слезы, размазывая грязь по впалым щекам. Он извивался, пытаясь высвободиться, но веревки врезались в плоть, не давая двинуться ни на дюйм.       Андрей не обращал на него внимания. Он достал моток тонкой, прочной бечевки. Один конец он ювелирно привязал к спусковому крючку кремневого замка, нависающего над пороховой полкой. Затем он вывел бечевку наверх и намертво пришил её к краю тяжелой рогожи, которая закрывала заднюю часть телеги.       Он осторожно натянул ткань, проверяя ход. Стоит кому-то с силой откинуть рогожу, чтобы заглянуть внутрь — бечевка дернет шептало. Кремень ударит по огниву. Искра упадет на порох.       Смертельная ловушка была взведена.       Андрей отступил на шаг, критически оглядывая свою работу. Из-под рогожи виднелись только перепачканные грязью сапоги священника. Для любого, кто посмотрит снаружи, в телеге лежал связанный человек. Пленник.       Он подошел к Тимофею в последний раз. Священник дрожал так крупно, что телега мелко вибрировала. Его глаза умоляли, кричали о пощаде.       — Когда он откинет рогожу, — Андрей наклонился к самому его уху, и голос его прозвучал сухо, как щелчок затвора. — Постарайся не закрывать глаза. Это будет быстро.       Он задвинул рогожу, скрыв бьющегося в путах попа в темноте телеги, и завязал наружные тесемки слабым, легко поддающимся рывку узлом.       Осенний день клонился к вечеру. Туман немного рассеялся, но небо оставалось тяжелым и свинцовым.       К высоким кованым воротам усадьбы Морозова медленно, скрипуче подъехала одинокая крытая телега. На облучке сидел один из самых старых, глуховатых конюхов Григория Фёдоровича, которому просто велели довести лошадь до ворот и передать слова барина. Старик даже не подозревал, какой груз он везет.       Дозорные на вышках мгновенно подняли тревогу. Залаяли собаки.       Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить телегу во внутренний двор. Внутри её уже ждали. Морозовская челядь, ощетинившись рогатинами, окружила повозку плотным кольцом. Старого возницу грубо стащили с козел и швырнули в грязь, вырвав вожжи.       На широкое резное крыльцо терема неспешно, тяжело ступая, вышел сам Морозов. На его одутловатом лице блуждала самодовольная, маслянистая улыбка. Андрей её видел, сидя на дереве.       — Ну что, привезли голубчика? — певуче протянул боярин, спускаясь по ступеням. Его свита почтительно расступилась, пропуская хозяина к телеге.       Старый конюх, кряхтя, поднялся на колени в грязи.       — Велено передать, батюшка… Григорий Фёдорович велел… Смерда прислал. Веревками скрученного. Воля ваша, говорит…       Морозов довольно крякнул. Он подошел вплотную к заднему борту телеги.       — Не терпится посмотреть в глаза этому заносчивому московскому мастеру, который думал, что умнее всех. Как представлю страх на его чужеродном лице, как прикажу высечь его прямо здесь, готовь-ка вожжи, Ефрем, собью спесь перед тем, как бросить к горнам. А ну-ка, покажи личико, мастер, — проурчал Морозов.       Он протянул свою толстую, унизанную золотыми перстнями руку к краю тяжелой рогожи.       Внутри телеги Тимофей, услышав голос Морозова, задергался с нечеловеческой силой. Он мычал сквозь кляп так громко, как только мог, его глаза лезли на лоб от ужаса. Он пытался предупредить, пытался закричать, но издавал лишь приглушенные хрипы.       Морозов услышал эту возню. Он усмехнулся.       — Бьется, собака. Чует хозяйскую руку.       Боярин крепко ухватился за край рогожи и резким, широким жестом рванул её на себя и вверх, распахивая нутро телеги.       Бечевка натянулась до предела.       Смертоносный механизм не подвёл. Во дворе раздался щелчок.       Кремень с силой ударил по стальному огниву. Сноп ярких, злых искр брызнул прямо на открытую пороховую полку.       Морозов успел сделать лишь полвдоха. Улыбка на его лице застыла, а маленькие глазки в ужасе расширились, когда вместо избитого мастера он увидел выпученные, залитые слезами глаза отца Тимофея, сидящего верхом на медном бочонке.       И в этот миг мир перестал существовать.       Оглушительный, чудовищной силы взрыв разорвал тишину. Медная петарда, разорвавшись в замкнутом пространстве телеги, высвободила всю свою спрессованную ярость в одном направлении — наружу.       Дубовые борта повозки разлетелись в тысячу острых, дымящихся щепок. Тело Тимофея испарилось, превратившись в кровавую пыль. Ударная волна, несущая в себе шрапнель из железной крошки и гвоздей, ударила прямо в Морозова, стоявшего в упор. Боярина просто смело, разорвав его тяжелое тело на куски и отбросив то, что от него осталось, на несколько саженей назад, к самым ступеням крыльца.       Свиту, стоявшую полукругом, скосило, как траву. Людей отбрасывало взрывной волной, калечило летящими обломками дерева и металла. Огненный смерч ударил в открытые створки ворот, срывая их с кованых петель и обрушивая часть тяжелого частокола.       Над морозовским двором поднялся гигантский черный гриб дыма. Земля дрогнула.       Звук этого взрыва громом прокатился по лесу.       Там, на опушке, всего в трех сотнях шагов от ворот, в густых зарослях ельника сидели в засаде люди Лихого Васьки и конная дружина Григория Фёдоровича.       — Дарья моя не пострадает? — обеспокоенно спросил Григорий Фёдорович.       — Испугается только, — ответил Андрей, слезая с дерева.       Как только над лесом ударил гром и взметнулось зарево, Андрей взобрался в седло рядом с атаманом, молча вытянул из ножен саблю.       — Твой выход, — холодно бросил он. — Забирай все что хочешь.       Разбойничий атаман издал дикий, торжествующий вой, поднимая над головой кривой клинок.       Лавина всадников и пеших головорезов, жаждущих крови и добычи, сорвалась с места, устремляясь к зияющей, дымящейся бреши в обороне Морозова. Андрей пришпорил коня, пробиваясь сквозь дым и хаос.       — Верни мне её живой, Андрюша! — крикнул вслед Григорий Фёдорович.