Право на уязвимость

Тот вечер был лучшим в жизни Шейна. Кубок стоял в центре стола, переливаясь в свете софитов. Команда пила шампанское, хотя большинство предпочитало виски. Джеки сменила лицо на «победную диву» - глаза огромные, губы блестят, щеки горят румянцем. Она носилась между столиками, организуя фотосессии и интервью. Брок, расслабившись после трёхмесячного сухого закона, рассказывал К'ауи какую-то историю из техасского детства, активно жестикулируя и расплёскивая виски. Мексиканец слушал, закатывая глаза, но улыбался. Его смуглое лицо сияло от счастья, бионические ноги были вытянуты под столом, и он в такт музыке постукивал металлическим носком ботинка. Пайпер сидела в углу с бокалом белого вина и устало улыбалась. Её светлые волосы рассыпались по плечам, так как она наконец распустила свой вечный пучок. Она так устала, если честно держать, почти лет пять строгое английское лицо. По этому сегодня, девушка решила дать себе отдых, отчего её серые глаза, казались мягче обычного. Импланты эмпатии давали о себе знать, и она буквально купалась в счастье команды и упивалась этим редким моментом покоя. Саймон, несмотря на победу, сохранял обычную хмурость, но в его единственном живом глазу плясали чёртики. Красный имплант мигал реже обычного - тренер позволил себе расслабиться и даже выпил пару глотков виски, чего не делал никогда за последние десять лет. Шейн сидел рядом с Ильей. Русский был пьян. По-настоящему, по-русски пьян, когда глаза горят, язык заплетается, но тело ещё слушается. Илья смеялся, запрокидывая голову, и Шейн не мог отвести взгляда от линии его шеи, от адамового яблока, от тёмной щетины на подбородке. – Чего смотришь? – спросил Илья, заметив его взгляд. – Думаю, как мне повезло. – Илья фыркнул. – Это мне повезло. Приехал в чужую страну, один, без ничего, а нашёл... – он запнулся, подбирая слово. – Что нашёл? – Дом, – сказал Илья просто. И посмотрел на Шейна так, что у того перехватило дыхание. В тёмно-карих глазах русского не было ни грамма пьяной бравады. Там была чистая, неприкрытая правда. Илья Розанов, который никому не доверял, который прошёл через предательства и боль, который носил в себе столько боли, что хватило бы на десятерых, - этот человек смотрел на Шейна и видел в нём дом. Шейн улыбнулся и взял его за руку под столом. Сплёл пальцы, чувствуя тепло и твёрдость металлических вставок под кожей. – Я тебя никому не отдам, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал. – Знаю, – ответил Илья так же тихо и улыбнулся. – Поэтому и остался. Здесь. С тобой. – Потом был салют над заливом, и они стояли на набережной, прижавшись друг к другу, не обращая внимания на холод. Илья кутался в куртку Шейна, потому что свою где-то потерял, и Шейн чувствовал, как русский вибрирует от холода, но не жалуется, а лишь сильнее прижимается ближе. – Надо возвращаться, – сказал Шейн, когда зубы Ильи начали выбивать дробь. – Надо, – согласился тот, но не двинулся с места. – Шейн... – М? – Я тебя люблю. – Три слова. Простые, короткие. Но Илья произнёс их так, будто признавался в чём-то постыдном, будто отдавал последнее, что у него было. Шейн развернул его к себе, заглядывая в тёмные глаза. – Я тоже, – сказал он. – С первого дня, как ты вышел на этот чёртов лед. – Илья улыбнулся своей той самой редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только для Шейна. – Тогда пошли домой. – И они действительно пошли. Домой. Вместе.