звонок

Вечер. Пятница. В квартире темно. Только в ванной комнате тускло горит свет – жёлтое пятно на кафеле, вырывающее из темноты очертания раковины, край унитаза, мокрое полотенце на полу. На полу сидит Леша. Спина прижата к холодной стене, ноги согнуты в коленях, пальцы дрожат, зажимая сигарету. На домашней футболке – тёмные пятна. Запах въелся в кожу, в волосы, в мысли. Глаза красные. То ли от слёз, то ли от выкуренного косяка, то ли просто от всего сразу. Он снова это сделал. Он снова здесь. Каждый приём пищи заканчивается тут. Унитаз стал его молчаливым исповедником, принимающим всё, что Леша не может оставить в себе. Он заебался. Честно, до дрожи в руках, до онемения в кончиках пальцев. Но перестать не может. Механизм включается автоматически. Стоит съесть что-то – и тело становится чужим. Он начинает трогать себя: живот, бёдра, запястья. Проверяет, не появилось ли лишнего. Каждый миллиметр кажется раздутым, неправильным, отвратительным. Руки кажутся толстыми. Лицо кажется отекшим. Он подходит к зеркалу, смотрит на себя и не понимает, кто это смотрит в ответ. Глаза – чужие. Скулы – слишком широкие. Шея – слишком полная. Он знает, что это неправда. Где-то глубоко знает. Но когда смотришь в зеркало и видишь другое – сложно поверить в обратное. Поэтому проще не есть. Проще вообще не чувствовать этот вкус во рту, не чувствовать тяжесть в желудке, не чувствовать отвращение, которое подступает раньше, чем вилка касается губ. Он всё чаще морит себя голодом. День. Два. Потом срыв. Потом снова унитаз, снова стена, снова сигарета. Сегодня как раз был срыв. Он сидит на полу уже час. Смотрит в одну точку на кафеле. Думает о том, что завтра понедельник и надо будет улыбаться людям, разговаривать, делать вид, что всё нормально. Что он нормальный. В кармане вибрирует телефон. Леша не смотрит. Потом ещё раз. И ещё. Он знает, кто это пишет. Саша пишет каждый вечер. Коротко, без надоедания. – Ты как? Чё делаешь? Завтра увидимся? Леша отвечает через раз. Иногда просто сбрасывает звонок. Иногда пишет что-то короткое и сразу же убирает телефон. Он не хочет, чтобы Саша видел его таким. Не хочет, чтобы кто-то видел. Телефон снова вибрирует. Леша тушит сигарету в пустую банку, подтягивает колени к груди и закрывает глаза. Завтра он придумает отмазку. Завтра он скажет, что занят. Завтра он снова никуда не поедет. А сегодня — сегодня он просто посидит здесь ещё немного. В темноте. В тишине. Один. *** Друзья не знают. Хотя догадываются. Невозможно не заметить, как человек на всех общих посиделках ничего не ест, не пьет, а если и пьёт – то только воду. Когда кто-то предлагает заказать еду, Леша нервно отводит глаза. Невозможно не заметить, как он похудел за последние месяцы. Как осунулось лицо. Как потухли глаза. И как сильно стали выступать рёбра. Илья пытался спросить первым. Месяца два назад. Просто, без кого-либо рядом. Но не вышло. – Лёш, ты вообще ешь? Может, у тебя проблемы какие? Если что, я всегда помогу, ты только спроси. Леша тогда посмотрел на него своими тёмными глазами – пустыми, непроницаемыми – и просто промолчал. Встал и ушёл в другую комнату. До конца вечера не выходил. Яцкевич понял: туда нельзя. Не то что нельзя – человек не готов поделиться. А значит, надо подождать. Потом он поднимал эту тему в компании. Когда Леши не было. Но отклика от ребят не получил. – Пацаны, вы видели его? Он же вообще не ест. Я серьёзно, с ним что-то не так. У него что-то случилось. Мы же друзья, нам надо ему помочь. Данила отмахивался и лишь с усмешкой отвечал Илье: – Слушай, ну если человек не хочет, лезть смысла нет. Сам разберётся. Ты что, мамочка ему? – Он просто не хочет говорить, – добавлял Влад, не отрываясь от телефона. – Бывает. Не лезь. Ермолаев пытался сам. Однажды, когда они остались вдвоём на кухне, спросил аккуратно, без напора: – Лёх, может, расскажешь, что происходит? Мы же волнуемся. Леша тогда резко встал, уронив стул, и ушёл, хлопнув дверью. В тот вечер он уехал домой, хотя договаривались, что все ночуют. После этого разговоры прекратились. Слишком больно, слишком тяжело. Каждый раз, когда они пытались открыть эту дверь, с той стороны било током. Они решили: если человек сам не хочет – значит, не надо. *** Утро субботы. Квартира Влада. Почти все в сборе. Влад сидит на подлокотнике дивана, решает какие-то дела. Данила развалился в кресле, допивает остывший кофе. Илья подключает колонку к ноутбуку, копается в плейлисте. Ермолаев курит на балконе, стряхивая пепел в пустую банку. – Лёши опять нет, – Илья говорит в пустоту, не поднимая головы. – Он сказал, что занят, – Данила пожимает плечами. – Работа, дела... – Работа, – Илья фыркает. – У него уже месяц работа без выходных. Ты сам-то веришь? Данила молчит. Не верит, конечно. Но что он может сделать? Влад отвлекается от телефона: – А Саня где? Обычно он первый приезжает. Илья пожимает плечами. И вправду, обычно всегда пунктуальный Парадеев вдруг начал опаздывать. Не просто опаздывать — иногда даже днями не читает сообщения, не отвечает на звонки. – Понятия не имею. Вчера писал — не ответил. Сегодня утром тоже тишина. Повисает пауза. Они переглядываются. В последнее время оба — и Леша, и Саша — ведут себя странно. Леша уже привычно отмазывается от встреч, а Саша... Саша просто пропал. Не в прямом смысле, но что-то явно происходит. Он стал реже писать в общий чат. Перестал звать тусоваться. А когда приезжает — выглядит так, будто не спал несколько ночей. – Может, у них там свои дела, – Данила ставит кружку на стол. – Не наше дело. – А если нет? – тихо спрашивает Илья. Все замолкают. На балконе Ермолаев тушит сигарету и смотрит на серое утреннее небо. Вспоминает тот хлопок дверью. Вспоминает глаза Леши — пустые, чужие. И думает о том, что, может, они все облажались. Может, не надо было отступать так быстро. В прихожей слышен звук открываемой двери. Все оборачиваются. *** В прихожей стоит блондин с пакетами в руках. На удивление ребят, сегодня он выглядел куда живее. Без этих тёмных кругов под глазами и вечно взъерошенных волос. – Бля, ребят, сорри, опоздал, – Парадеев ставит пакеты на пол и начинает снимать куртку. – Я вроде успевал, а потом вспомнил, что продукты так и не купил. – Ну хотя бы пришёл, уже что-то, – Илья с улыбкой на лице закатывает глаза и направляется к другу. Илья берёт пакеты и заносит их на кухню. Начинает раскладывать продукты по местам, бурча себе под нос что-то неразборчивое. – Дурацкий Деревяшкин, как так можно. Столько дней уже не виделись, а он как бабка старая, дома сидит. Сань, ты хоть с ним виделся? Блондин неловко замирает в проходе. Он знал, что такой вопрос будет. Но почему-то не знает, как на него ответить. – Д-да, виделись, – ставит бутылки с алкоголем в холодильник. – И как он? Всё хорошо? Или также? – Всё хорошо. Мне кажется, даже лучше чем тогда. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Яцкевичу хватает и такого ответа. Хорошо – и ладно. – Рад, что всё хорошо. Ладно, пошли. Ребята заждались, наверное. Сегодня вечером намечалась вечеринка у Влада. Поэтому с утра ребята решили собраться, чтобы всё обсудить, собрать треки. Да и выпивка с закусками сама себя не купит. Фрама всё так же стоит на балконе. Сигарету он уже не курит. Просто стоит. Через пару минут он всё-таки возвращается в помещение. – Народ, я спать. Ближе к вечеру разбудите, – уходит в дальнюю комнату и практически бесшумно закрывает дверь. Почти весь день прошёл в тишине. Лишь изредка Илья показывал тиктоки, и все смеялись, а потом снова затихали. Ближе к шести вечера Данила направился к Фраме. – Эй, соня! Уже вечер за окном. Скоро все начнут подтягиваться, а ты спишь. – с грохотом открывает дверь. – Ну блять, Горилыч... Ладно, сейчас встану, – Саша медленно приподнимается на локтях и садится, медленно потирая глаза. Гости потихоньку подтягивались. Сначала пришли какие-то знакомые Влада – шумные, громкие, с пивом и своими темами. Потом ещё. И ещё. К восьми вечера квартира напоминала клуб, а не жилое помещение. В квартире уже вовсю играла подобранная днём музыка – басы долбили так, что дрожали стёкла. В воздухе витал густой, тяжёлый запах: алкоголь, дым, чей-то парфюм и что-то сладкое, приторное, от чего к концу вечера начинало мутить. Голоса смешивались в сплошной гул, из которого то тут, то там вырывались отдельные взрывы смеха, мат, чьи-то крики: «Да бля, ты чё, давай ещё по одной!». В гостиной кто-то уже устроил танцы, хотя места катастрофически не хватало. Двое каких-то незнакомых Саше парней пытались выбить друг у друга бутылку, ржали как кони и постоянно задевали проходящих. На диване, в самом углу, кто-то уже откровенно целовался, никого не стесняясь. Влад сидел в кресле с таким видом, будто происходящее – последнее, что он хотел бы сегодня видеть, периодически вливал в себя что-то явно крепкое и довольно щурился. На кухне творился полный пиздец. Стол ломился от бутылок, банок, надкусанной еды, рассыпанных чипсов. Кто-то пролил пиво, и по линолеуму растеклась липкая лужа, на которую всем было плевать. Илья стоял у окна с какими-то двумя парнями, что-то вещал, активно жестикулируя, и явно кайфовал от этой атмосферы. Данила о чём-то спорил с каким-то незнакомым парнем – спор был принципиальным, судя по тому, как они размахивали руками, речь шла о футболе или чём-то столь же важном. Саша стоял на кухне, облокотившись на гарнитур, и молча наблюдал за этим всем. Ему было тошно. Этот гул, эти чужие люди, эти пустые разговоры, этот дым, от которого щипало глаза – всё это давило на виски, раздражало, выматывало. Он не был здесь своим. Он вообще нигде не был своим в последнее время. К нему несколько раз подходили, что-то спрашивали, звали выпить, но он отмахивался, делал вид, что в телефоне, и снова утыкался в пустой экран. В голове крутилось только одно: «Нахуя я вообще сюда припёрся?» Он поймал взгляд Ильи – тот махнул рукой, мол, идём, поболтаем. Саша просто покачал головой и отвернулся. Не хотелось. Никого не хотелось. Только тишину. *** Солнце уже зашло за горизонт, раскрасив небо в грязно-алые оттенки, которые быстро сменились густой, непроглядной чернотой. Город шумел за окном, но его шум тонул в этом квартирном бедламе. Народу стало совсем не протолкнуться. Найти место, чтобы удобно устроиться, было уже невозможно. Везде кто-то сидел, стоял, лежал. Бутылки от выпитого алкоголя стояли на каждой горизонтальной поверхности – на подоконниках, на полу, даже на колонках. На кухне хаос достиг апогея: еда перемешалась с окурками, кто-то разбил стакан, и осколки тускло поблёскивали в свете одинокой лампы. Саша больше не мог здесь находиться. Его лёгкие требовали воздуха, а уши – тишины. Молча, никому ничего не объясняя, он начал пробираться сквозь толпу к прихожей. Кто-то задел его плечом, даже не извинился. Кто-то крикнул вслед: «Эй, ты куда?», но он не обернулся. В прихожей он долго копался в куче курток, наконец нашёл свою, накинул на плечи и уже взялся за ручку двери, когда в кармане завибрировал телефон. Он хотел сбросить. Думал: «Потом перезвоню». Но глянул на экран. Лёша. Сердце ёкнуло. Лёша практически никогда не звонил сам. А тут. Блондин вышел в подъезд, хлопнув дверью так, что, наверное, заглушил музыку. И быстро ответил на звонок. – Алло? – голос Саши дрогнул, хотя он пытался говорить ровно. В трубке было тихо. Секунда. Две. Потом он услышал дыхание. Прерывистое, с хрипами, будто человек только что задыхался или... или плакал. – Лёш? – Саша уже не контролировал голос. – Лёша, блять, что случилось? Тишина. Дыхание. И потом – тихий, чужой, сдавленный голос, которого он никогда раньше не слышал: – Сань... Ты можешь приехать?