Про Неизбежное Между

...

Шум бьющихся о рельсы колес за окном вызывал раздражение и попытки молодого человека, сидящего в тесном купе, привести мысли в порядок и настроить себя на то, что будет происходить дальше.   На фоне этих умных людей, которые даже наверняка не обращали внимания на шум колес, он чувствовал себя не глупо, а скорее, не чувствовал себя кем-либо вообще. Со временем, мысли о своей ненадобности перешли к вопросам, которым парень задавался до этого.   "Я слишком глуп и недостоин этого, не продержусь дольше семестра... Ну значит, можно сдаться сразу... Все равно рано или поздно меня выпнут отсюда," — мысли подобного рода было не тягомотно слушать только самому юноше — "не мог же я по собственной воле попасть сюда.  Даже если бы хотел, не попал бы..."   Вскоре, шум колес и заглушило мурлыканье в переноске, где ото сна проснулся его полу-годовалый британский кот. Тот не требовал еды, но через отверстия не сводил взгляда со своего хозяина. Солнце, постепенно заходящее на горизонт, оставшимися лучиками освещало его прекрасный карий мех, делая его более золотистым. Большие, выразительные, почти не смыкающиеся глаза кота были почти такого же серого цвета как и у парня, но, они казались парню глубже, и даже в какой-то степени умнее, чем у самого юноши. Волосы юного студента имели такой же окрас как у этого пушистого умника, но в отличие от него, густые локоны парня словно выцвели. Рост его был не высокий, а сам он был, вроде и не бледный, но и не смуглый вовсе. Одевался он, не сказать чтобы просто или слишком обычно... скорее не достаточно ярко и подходяще для того, чтобы выделяться, к чему кстати, он всегда стремился.   Начинающий студент смотрел наружу через едва запачканное стекло от прошлых пассажиров, которых он внутренне осуждал. По его словам, подобные неаккуратные особи не позволяли ему рассмотреть всю красоту заката... Вопрос, зачем же он так пристально наблюдает за каждым из этих ежедневных явлений? Словно он находит в них такие ответы и образы, каких он, пока что, никогда не находил в людях, разговорах, на страницах книг и школьных учебников, которые он больше никогда, даже мысленно, не откроет снова.   Оранжевые лучи поблескивали на металлической оправе его очков, отражаясь в измученном взгляде страдающего режущим светом. Но он не отводил глаз от заходящего солнца, на мгновение остановив свои мысли и всматриваясь в каждую деталь, запоминая каждое розовое, словно ватное облако. И вот, уже несколько минут спустя, высоко на небе уже начали появлятся маленькие, белые, мелькающие звездочки. Студент, смотря на это все, не мог не представлять другой мир, другую реальность, совсем другие события, происходящие с ним, и даже этот он, в его другой реальности, был совсем не тот, кто он есть сейчас. Он не был сидящим бедолагой в купе, размышляющим про то, что ему делать в этом несчастном Университете среди всей яркой толпы, прекрасно зная, что он никогда не станет ее частью. Но помимо этого, у него было чувство, что не всю дорогу он будет ехать только в компании со своим котом и навязчивыми внутренними диалогами.   Парень наконец снимает свое серое тонкое пальто, и небрежно ложит его сверху на черную небольшую шляпу. Две вещи, которыми он дорожил сильнее всего в своей жизни (пока в переноске снова засыпала третья), и не было еще ни одного дня, чтобы он не носил какую-то из них. Его рука лениво расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, и он так же небрежно откинулся на спинку дивана, упорно смотря в серый, словно бесконечный потолок, который как будто отдалялся от него, пока он погружался в себя.   Юноша только и думал о том, каким будет его приезд... Ему было страшно представить, каким же все таки окажется это место и люди, что будут там обитать, но не в очень оптимистичном смысле. Скорее, его тело охватывала неприятная дрожь в перемешку с комком в горле, перекрывающее дыхание и возможность оценивать ситуацию, как он всегда это делал в старом городе. Оно и дело, до этого он жил в маленьком, тихо, и даже местами бедном городе, а не в огромном Новосибирске, где на каждом шагу ему в глаза бросалось что-то вовсе ему незнакомое. Незнакомое настолько, что его взгляд автоматически двигался в обратном направлении от неизведанного, из-за чего он даже не смог составить представление о новом месте жительства. Что говорить об этом, если на людей он даже головы поднимать не желает? Любая проходящая мимо бабушка, казалась ему такой авторитетно-устрашающей, что коленки подкашивались от ощущения ее испытывающего взгляда на его вечно поникшую физиономию и опущенные плечи. Один его котенок, безшумно лежащий тогда в своей клетке, со своим привычным сдержанным любопытством, смотревшим абсолютно на всех без разбора с высока, скептически оглядывая новое окружение... Для него же, а отличие от хозяина, все были все так же равны и низки - и жуткие бабушки, и внешне авторитетная молодежь, даже те собаки, которых он не мог терпеть - все в больших глазах его, были маленькими организмами, вовсе не являющимися такой большой проблемой, в отличие от для его хозяина.   В постепенно наступающей тишине, казалось утихли даже колеса. У студента начали слипаться глаза, внутренний голос сбивался на полуслове и становился более размытым. Наверное, он бы уснул на мертво, если не шорох дверью его купе... Тот сразу, хоть и в полу-дреме, повернул голову в сторону шороха и напрягся, придвигаясь еще ближе к окну, в котором мчалось уже почти ночное, наполняющееся звездами небо , придвинув переноску еще ближе к себе, но кот даже не дёрнулся.   Не было слышно ни голоса, ни дыхания, только звук, похожий на тихое топтания тяжелых ботинок. И тот, кто шел до его двери, похоже с трудом перебирал ноги. В один момент, студент просто захотел подумать, что он все еще дремлет, так и желая остаться без нежданных гостей.   По мере того, как шаги приближались, молодой человек то ли от страха, то ли от нетерпения, взял свою черную шляпу в дрожащие руки. Серое пальто едва сьехало в сторону, но тот поймал его ногой, закидывая обратно. Он понимал, что кто бы сейчас не вошёл, в любом случае, он будет выглядеть до горьких слез нелепо...   Вроде бы, он боялся снова показаться в чьих-то глазах идиотом, но в то же самое время, неужели он к этому привык? Даже если и так, старался показывать это как можно реже. Как бы сильно он не желал выделятся и быть максимально запоминающейся личностью, говорящим, кем угодно - лишь бы отпечататься в памяти собеседника или наблюдателя любым, но не таким жалким, срамным способом.   Его передернуло от мысли, что уже каждый, кто приметил его в поезде хоть краем глаза, умудрился посчитать его чудаком, или хуже всего, параноиком или шизоидом, ведь вечно метающийся под тенью шляпы взгляд из угла в угол, дерганье ногой или пальцами (с учетом того, что был один в купе), нервная покусывание губ и почти вечный, хмурый полу прищур автоматически показывали его именно таким дураком в глазах людей, каким он и думал! О, как же тяжело было ему жить с этим осознанием, так и еще эти, цитирую, «чертовы Новосибирские умники» словно наблюдали за ним даже во время всей его (почти) одинокой поездки, видя все каждое его метание и движения даже через стены купе.        Похоже ли, что начал он волноваться даже из-за этого? Ведь он даже не мог, как обычно, сейчас взять и достать из рюкзака, среди своего мелочного барахла, небольшой, на вид устаревший, толстый блокнот, где хранятся весь его внутренний бардак - случайные записи по среди любых дневных активностей, которые он заносил, когда чувствовал, что такая важная деталь не будет долгосрочна в его, снова цитирую, «круглосуточно перенапряженной черепной коробке»; небольшие, глупенькие, даже в какой то степени спонтанные рисунки всяких животных - летающих, рычащих, мурчащих, пушистых, резвящихся, в общем, максимально любых живых объектов попадавшихся на его путях, ну а реже всего, людей, и то это обычно какие-нибудь интересные школьники, которые не боялись самовыражаться, и в скором времени становились его маленькой зарисовкой среди, наверное, тысячи таких же зарисованных.   Ну и пожалуй его любимые стихи... Большинство были чуть длиннее четверостишия, но некоторые из них, занимали же несколько листков. Было неизвестно, что так резко побуждало его писать такие огромные, так еще и довольно складные по смыслу и построению стишки. Да, это наверняка и был его единственный способ приводить спутанность в мыслях на нужные полки в своей голове. Пусть он никому их не показывал, кроме своего кота. Тот, по правде, либо уходил на половине строчек, словно вслух говоря ему «как всегда дичь, Жень», нарочно метая своим хвостом в сторону его, либо вообще не обращал на рассказчика ни капли своего драгоценного внимания.   В любом случае, сейчас не было возможности ни написать, ни зарисовать, и сочинить хотя бы слово о своей никчемности, ведь сию же минуту, еще один стук тяжелой подошвы за дверью - и все снова, как по щелчку, вылетит из его, опять цитирую, «почти круглосуточно перенапряженой черепной коробки». По этой же причине, он даже не пытался, лишь безоговорочно ждал неизбежной встречи с персоной, чье громкое топанье приближается к его купе. Секунды ожидания превратились в вечность. По крайней мере, так казалось для разнервированного паренька. Он быстро и незакономерно постукивал подошвой по полу, и это постукивание ускорилось еще больше, входная дверь не приоткрылась. Сидящий в купе, мигом остановив свое дергающееся колено, опустил голову вниз, не успев разглядеть даже руки вошедшего незнакомца, сделав серьезный думающий вид.   Его глаза пусто опустились на свою не так давно дергающуюся ногу, что уже потеряла былое напряжение, словно смерившись с участью пришедшего незванного гостя...