Про Неизбежное Между

...

Студент молчал, не подняв взгляда, и желая избежать любого контакта с человеком, что стоял в дверном проёме перед тем, как тот шагнул внутрь купе.   Пока опущенный взгляд его, оставался не подвижным, нежеланный гость, неспешными, в каком-то смысле даже томными шагами, подошел к абсолютно такому же диванчику на против сидящего, и, опустившись на него, студент смог, не поняв взгляда, увидеть черные, идеально чистые сапоги на высокой подошве... Не говоря уже о том, что он снова почувствовал нахлынувшее на него унижение, он не мог не заметить что-то до острой боли знакомое.   Шли минуты молчания. Взгляд его так и не поднялся.   “...Женя? Рябошапкин?” — внезапно раздался низкий, спокойный, даже чарующий голос. Тот не поднял головы сразу, лишь снова почувствовал укол того же самого, особенного, знакомого унижения.   Так называемый Женя Рябошапкин, наконец поднимает голову, спустя секунды бездействия. В глазах, и в правду, появилась та самая фигура, что намертво запомнилась ему со страшей школы.   Высокий, миловидный брюнет с немного растрепанными волосами чуть короче плеч, которые, как всегда, были собранные в небольшой хвост... Строгая одежда, состоящая из белой рубашки, черного пиджака и таких же брюк; мягкие, почти завораживающие черты его бледного лица, слегка прищуренные голубые глаза, смотрящие не насквозь, но прямиком в глаза Евгения. Все было не только знакомым, но и заново пробуждающим какую-то давящую обиду внутри, притаившуюся еще со школьнего времени.   “Ну, как видишь.” — в своей привычной, более резкой, колющей манерой ответил Евгений, его взгляд навострился. Но в этом, казалось бы, уверенном голосе была ущемленность, которой обычно у него не было ни с кем.   В чем же все таки заключалась обида его? Тут, пожалуй, стоит вернуться в начало старшей школы, класса восьмого, когда к нему как раз таки и перевелся этот брюнет, именуемый как Штербен Борислав. Женя учился в одной из самых обеспеченных школ города. Он ни как ни мог понять, что этот высокий идиот забыл не только в этой школе, а в этом месте в целом. Среди всех огромных мест, где у каждого человека, особенно у этого симпатичного парня, могло бы быть огромное будущее, его богатенькая семья выбрала это? Слишком безрационально, как говорил Женя.   Как только Борислав перевелся в класс Евгения, начались изменения - не в жизни Жени, а скорее в коллективе, в который он не старался вливаться, но пристально наблюдал за происходящим; много кто начал обращать внимание на новенького, а в скоре, вокруг него, конечно же, начала крутится масса женского внимания. Затем, он завел и нормальных, неодноразовых друзей, даже пытался сдружится и с самим Женей — но тот, как всегда, без лишних разговоров, остранялся, и продолжал молча наблюдать.   Не сказать, что за пару лет совместной учебы Евгений его возненавидел, но где-то глубоко, пряталась черная, глубокая зависть, ведь Борислав был тем, кем он всегда мечтал быть - умел выделяться, привлекать внимание, при этом не прикладывая особых усилий. Казалось, после выпуска, Евгений уже забыл про это все как страшный сон, но каково же ему было, когда этот человек сейчас ехал с ним в одном купе, направляясь прямиком туда же, куда и он? Похоже ли это все на то, что история про вечное наблюдение со стороны и накипающую внутреннюю зависть будет повторятся еще одним, еще более мучительным кругом?   “И на кого ты решил поступать?” — не меняя спокойного тона, и стараясь выглядеть как можно более дружелюбно спрашивает Борислав, наверняка, уже приметив напряжение Жени.   “Лингвистика, переводчиком... Тебе зачем?” — Женя бормочет почти невнятно, немного тише и неитральнее, но не сбавляя настороженности.   “Надо же, какое совпадение. Я тоже, только на преподавателя Английского языка.” — брюнет ответил, скрестив руки на груди, как бы понимая, что собеседнику не особо комфортно. С одной стороны, брюнету было не привычно, когда хоть кто-то в его присутствии напрягается - это тут же значит для него, что его очарование теряет былую силу, но с другой, он ни разу не видел, чтоб этот шляпник хоть когда-нибудь был по настоящему доволен, или хотя бы не ворчлив.   “Ну а мне почём знать?”   “Иначе ты будешь думать, что я слежу за тобой.”   Хотел бы уже Женя ответить: “А разве не так?”... Но что то в тот момент заткнуло ему рот.   “...С чего бы мне думать о тебе?”   “Зная тебя, наверняка бы не только думал, но и убегал от меня.”   “Да что ты вообще обо мне знаешь?” — тон шляпника немного повысился, а брови снова опустились.   “Много чего. Но ты голову лишним не забивай," — говорит тот с усмешкой, стараясь сбавить напряжение в воздухе, что получается довольно плохо — "и не суетись по поводу меня, я ведь, все же, не за твоей жизнью сюда еду.”   Эти слова даже как-то вразумили Евгения. Наконец, ему ударило в голову новым облегчением, но в тот же миг, он снова напрягся, не понимая, реально ли он считал шуточные слова Штербена реальностью еще до того, как он их произнес? Задумался он, а затем, с удивительной решимостью для самого себя, говорит:   “С чего бы? Твоя и так слишком хороша, чтоб отнимать чужие.”   Борислав замолчал. Полуулыбка его, словно застыла между непониманием и чем-то еще.   “Может быть. Но твои выводы слишком уж поспешны для того, кто лишь наблюдает со стороны.” — он отвечает, слегка приподняв брови в знак передразнивания, но уже без прежнего, столь расслабленного тона.   Женя, уже осмелился и хотел было огрызнуться, но в горле застрял комок. Шли секунды, пока он размышлял над его ответом, не сводя глаз с его фигуры. В какой то степени, ему даже стало легче общаться с Бориславом.   “Хочешь сказать, я что-то упустил, когда ты так резвился со всеми ними?”   "Тяжко, тяженько все, спешу огорчить, или обрадовать."   “Тяжко на столько, что ты не боишься говорить мне об этом на прямую?”   “А чего бояться? Ты ведь единственный среди них, кто старался меня раскопать все это время, не так ли? Пусть даже и общались единожды с момента моего перевода к вам.”    Женя замолчал — он не может принять все его слова как правду, отчаянно разыскивая подвох на его лице, в словах, и в его, кажется, лестном голосе. Хотелось уже по привычке заткнуть его своим острым языком, но любопытство впервые одолело его сдержанность, и он слабо, будто с сарказмом кивнул ему головой, побуждая его рассказать все, что тот позорно проглядел в нем за всю старшую школу.   Борислав, приняв его одобрение как знак начать, немного замедлился, словно пытаясь правильно подобрать слова и не солгать. Шатен, в целом, не торопил его, а наоборот, использовал свободный момент на подготовку. Былой чувствительный анализ вернулся к нему, намереваясь запомнить и услышать даже то, что он не скажет ему вслух.   Насколько хорошо запомнилось Бориславу, по его словам, богатое детство, но кромешной тьмой покрытым молчанием, холодом и безразличием в его семье. Отец его, был обеспеченным офицером в Германии, решивший создать семью тогда, когда ему уже почти стукнуло 40 лет. Что еще смешнее, что он выбрал в жены не какую-нибудь такую же обеспеченную даму его возраста, а девушку которая едва отучилась в институте. Однако, благодаря связям, он устроил неопытную беднягу на черт-те какую должность, за которую, на удивление, платили ей не мало.   “Был у него еще некий парнишка на работе, тоже офицер. Хоть и младше, но по опыту равный, а более того, на лицо милее. Бесило старого порой, что тот юноша был такой состоявшийся, достаточно мозговитый и окрепший для того, чтобы не только прираниваться по силе, статусу или опыту - но и уметь привлечь внимание его молодой невесты, а точнее, матушки моей, с которой у них, кстати, отдельная история.” — брюнет рассказывал это без улыбки, но и без грусти одновременно. Лицо его не было даже неитральным. И как раз таки, больше слушателя беспокоило то, что он рассказывал это настолько спокойно, словно не нёс эмоций в своих словах, хоть и прежде эту историю не кому не рассказывал.   "Расскажешь, если не секрет?" — Рябошапкин спрашивает, подавляя любопытство, и стараясь не попрошайничать о ненужных событиях, но одновременно продолжать раскапывать глубже о прошлом Борислава.   "Мало что запомнилось со слов матери, но главную суть ее я уловил." —  тот отвечает, уже словно расслабившись, позволив шатену полностью копать внутрь его рассказа. — "Закрутился у нее с этим молодым тайный, самый печальный роман... Нет, их никто не застал и не узнал об этом, но забеременнела мною она, как раз во время того, как эта их запретная, но настоящая, по ее словам, любовь, подходила к концу... Как только новость о беременности ее стала известна, официальный жених тут же посадил ее на долгую отсрочку, переехал в другой город и ухаживал за ней, как потерпевший, особенно часто отстраняясь в будние дни по пустякам, из-за что, он кстати, чуть не лишился работы. Никто даже и не догадывался о том, что он и не мог быть моим отцом." — Борислав сказал, со вздохом, уже как вкопанный сидя на месте, порой останавливаясь между словами, вспоминая и продумывая следующую речь. Его голубые глаза были устремленны в окно, так не спокойно глазея на темнеющий гаризонт. Он чувствовал на себе взгляд сероглазого, но это его ни чуть не напрягало. "Мама рассказывала это мне еще тогда, когда я лежал в больнице... Лечение мое, уже подходило к концу, как вдруг мама, очередной раз посещая меня одна, рассказала мне все это. После этого мое состояние снова ухудшилось, ну, думаю, ясно из-за чего... В последствии этой новости, я остался в больнице на подольше." — он тяжело и устало вздохнул, так и не сводя взгляда окна. — "ну а ведь, матушка относилась ко мне лучше, чем вечно занятой и суровый, так называемый, мой отец. Я даже не успевал заметить, как из сильного, доброжелательного офицера, рядом со мной он превращался в холодного и безразличного человека. А может, он всегда был таким, и просто скрывал это от остальных, вымещая все свои недовольства и злобу на мне? Я... Я так и не понял, был ли это знак доверия и открытости от него, ведь все же, я его единственный сын, ведь даже ‘любовь’ моей мамы была выдавленной и наигранной, он даже, наверное, со временем, начал осознавать, что все таки, за его спиной, она обрела настоящую любовь с молодым офицером, с которым он их разлучил." — выдохнул рассказчик, словно уже не в силах дальше трепать языком на эту тему. Обоих настигло молчание. Скорее глубокое, тихое, нежели неловкое; Женя перерабатывал в уме все сказанные брюнетом слова, принимая попытки расслышать то, что не сказал ему Борислав. Но это было тщетно — ни тон его, ни взгляд и не лицо не выглядели напряжёнными, не сейчас, не во время рассказа. Он был невероятно спокоен, словно не желал утаивать ни единой личной подробности. Евгению было это не знакомо, на протяжении всего времени его окружали люди с миллионами бессмысленных замков внутри, открыть которые было привилегией. Но этот парень был слишком, слишком открытым с ним, учитывая количество их коммуникаций до этого.   Борислав и в правду рассказал тому пол своей тайны - и это не требовало углублений, что тот так старался отрицать. Все его исканные ответы лежали на поверхности, но он так слепо смотрел сквозь них.   Но спустя какое-то время молчания, Женя начал осознавать все положение Борислава. Он был не более, чем измученным человеком, который находил "утешение" в поддельных школьных компаниях, которые порой, случайно, давали ему знать, что если бы его семья не была такой широко обеспеченой, а его почти до наивности щедрая душа не была бы такой открытой, то и среди них он казался бы таким же ничтожным, как и сам Женя.   "А сейчас?" — уже без былой осторожности спрашивает Евгений.   "А сейчас все так же. Нечего не изменилось, разве что, теперь я буду в дали от них, жить, возможно, более спокойной жизнью, но совесть будет грызть меня за то, что по сей день пользуюсь их деньгами..." — отвечает брюнет, его глаза с каждым словом слипались все сильнее. Была заметна его потребность в том, чтобы задремать прямо сейчас, ибо больше разговаривать на эту тему у него не было желания и сил.   Евгений, замечая его поведение, расслабился еще сильнее. Засыпающий рядом собеседник не вызывал у него удивления, потому что тот был совой еще со школы, порой дремля прямо на уроках или даже шумных переменах, не обращая внимания на происходящее вокруг, чем сейчас до сих пор являлись шумящие колеса, тихое бормотание, словно слитых во едино чужих голосов в параллельных купе, и взгляд Евгения, который, казалось, говорил по своему.   Он не тревожил его все то время, пока он засыпал. Кот в переноске уснул так же быстро как и Борислав, один юноша остался наедине с собой и тишиной их спящего купе.