Наше бесконечное завтра

      Это не было любовью.       Куникида твердил это себе каждый раз, когда придерживал его за волосы, чтобы тот не захлебнулся собственной рвотой после очередного вечера в баре. Твердил, когда укрывал его одеялом — а тот ворочался, ворчал, жаловался на жару, как капризный ребёнок. Твердил и по утрам, протягивая таблетки от похмелья, — а в ответ слышал упрямое «не нужно, я в порядке», хотя язык у того путался и предательски выдавал правду.       Это не было любовью.       А Дазай — хотел. Он знал: Куникида никогда не предаст свои идеалы, никогда не переступит через собственные принципы. Знал, что тот не сможет — не станет — любить его в ответ. И от этой ноющей боли спасало только дешёвое пиво да случайные любовники, в которых он пытался забыться, хотя бы на несколько часов.       Дазай любил Куникиду. Любил отчаянно. С самой первой встречи в университете — когда увидел того насупленного, ворчливого блондина, который своим диктаторским тоном раздавал всем указания, — Дазай сразу понял: это его судьба. Строгая, до смешного правильная, очкастая судьба. Только вот знал ли он тогда, что эта самая судьба окажется к нему столь жестокой?       Осаму не сразу понял, что влюбился. Каждый раз, когда при виде него внутри разливалось тёплое, щемящее чувство, он не мог понять, что это — и никак не связывал его с любовью. Может, это просто привязанность — думал он. Ведь в этом было что-то до странного притягательное — наблюдать, как очкарик хмурится, как поджимает губы и начинает отчитывать его за очередную детскую выходку. И Дазай повторял это снова и снова — нарочно, потому что ему нравилось смотреть, как Куникида на каждую шалость Осаму раздражённо вздыхает и ругает его, подобно матери. Он специально выводил блондина из себя — раз за разом, всё тоньше прощупывая границы его терпения — и убеждал себя, что делает это лишь ради развлечения, ради этой предсказуемой реакции, за которой неизменно следовали его довольный смешок — и вполне заслуженный подзатыльник. Но позже он понял: дело было совсем не в этом.       Ему нравился взгляд Куникиды — строгий, острый, болезненно колющий, но где-то в самой глубине всё равно тёплый и живой. Дазай ловил его, как нечто редкое и запретное — и цеплялся за него с жадностью, от которой самому становилось не по себе: на лекциях в шумной аудитории, где толпа студентов едва помещалась на своих местах, на улице, когда Куникида спешил за покупками, а Дазай тут как тут, готовый помочь донести сумки, выглядывал из-за дерева. Ему нравились руки Куникиды — тёплые, мозолистые, крепкие. Когда тот хватал его за плечо, притягивая к себе, и срывал с себя всю желчь, накопленную от выходок Дазая, внутри неожиданно становилось тепло и приятно. Ему нравился голос Куникиды — томный, слегка осиплый, уставший от постоянного морализаторства. Как тот устало бормотал «Дазай...», едва сдерживая терпение, а Осаму тут же появлялся на зов, как верный пёс на команду хозяина. И когда Куникида, уже не сдерживаясь, кричал на него, почти переходя на мат: «Дазай, засранец, шуруй сюда!» — и это, вопреки всему, ему тоже нравилось, хотя он знал: кроме лёгкого щелчка по голове и выговора, ему больше ничего не перепадёт.       Он жаждал внимания. И получал его, пусть криво, болезненно, но всё же получал. Куникида мог раздражённо стукнуть за очередную выходку — но для Дазая это уже не имело значения. Ибо пока Куникида был рядом, мир становился чуть светлее. И этого, как ни странно, ему было достаточно. Но лишь до поры до времени.       Когда любовь росла с каждым днём, разгораясь всё сильнее, а понимание того, что Куникида никогда не ответит взаимностью, давило по самым болезненным точкам, Дазай начал искать спасение в алкоголе. Он не помнил, когда впервые прижался к рюмке, да и не хотел вспоминать. Он знал, что Куникида никогда не полюбит его — всё из-за этих чёртовых идеалов, которые Дазай раз за разом пытался разрушить, но которые оставались непреклонными и непоколебимыми. И эта безысходность, с горьким привкусом алкоголя на языке, давила на него, заставляя заходить в бары. Там было легче — выпить, поболтать с такими же потерянными завсегдатаями, забыться. Забыть, что его чувства безответны, что они никогда не будут вместе. Ведь когда спирт ударял в голову, а перед глазами вместо знакомого лица со строгой оправой появлялась красная, пьяная морда незнакомца, лезущего к нему потными руками и шепчущего: «давай отойдем в туалет, малыш», — ему действительно становилось легче.       Дазай пытался затмить боль чем угодно — лишь бы перестать чувствовать. Лишь бы заглушить это давящее ощущение внутри. Он погружался в случайный секс с незнакомцами в тёмных подворотнях, сочетая это с несколькими бутылками сакэ. Но всё это оставляло лишь лиловые засосы на коже, ссадины на бёдрах, головную боль и пустоту, которую нельзя было заполнить ни алкоголем, ни чужими телами — и всё же он отчаянно продолжал пытаться. Дазай знал: идеалы Куникиды никогда не дрогнут. Дрожали лишь его собственные руки, судорожно цеплявшиеся в простыни, пока незнакомец тянул его за волосы и вбивал в кровать. Было ли ему противно от самого себя? Возможно. Хотел ли он что-то менять? Нет. После этих липких встреч он мог часами пялиться в своё отражение в зеркале, думая о том, как остро ему не хватает Куникиды... Но ещё больнее было осознавать, что он не заслуживает любви. Не этой любви. Не от него. И потому он снова и снова собирался в ночной клуб, прихватывая с собой лишь презерватив и натягивая на лицо гадкую, фальшивую улыбку, скрывающую всю его измученную душу.       И сегодня вечер не отличался от всех предыдущих. Пьяный секс в тесной кабинке сомнительного клуба, несколько шотов — оплаченных, разумеется, не им, а любовником, чьё имя он забудет уже к утру — и вот Дазай, неуклюже перебирая ноги, ищет в кармане ключи от квартиры. Он заваливается на стену, облокачиваясь на неё, и рыщет руками в карманах — но тщетно. Ключей нет. Быть может, он обронил их где-то в клубе, пока обжимался с каким-то парнем, а может, кто-то их стащил, пока Дазай был слишком увлечён своей рюмкой. Ему было всё равно.       Собрав последние остатки сил, Дазай постучал в дверь: сначала один тихий стук, потом добавил пару резких, чтобы точно услышали. Но стоять ему было уже не под силу — голова кружилась, колени дрожали, и, пытаясь ухватиться за дверную ручку, он промахнулся. Внезапно накатила тошнота, будто всё то, чем он пытался заглушить свои чувства, собиралось выплеснуться наружу кисло-сладким комком. За дверью послышалось лёгкое шевеление, и через пару секунд она открылась. — Дазай... Дазай... — проворковал Куникида, глядя на дрожащую, пьяную тушу у его ног. Осаму, тупо уставившись в одну точку и героически сдерживая надвигающуюся едкую катастрофу, стоял в позе самого жалкого пьяницы из всех возможных на коленях. В прошлый раз он уже извинялся перед уборщицей за оставленный на лестничной клетке беспорядок — в этот раз, кажется, оправдания ему уже не помогут. — Что же ты доводишь себя до такого состояния, что аж ноги тебя не держат?       Куникида вздохнул устало, но не бросил друга: хотя так хотелось проучить его за бесконечные пьянки и оставить его полуживого на коврике с любезной надписью «Welcome!». Он подхватил под подмышки тяжёлое тело и, стараясь не уронить, занёс его внутрь квартиры.       От Дазая несло перегаром, виски и грязным сексом. Куникида уже привык к этому запаху: каждый раз, когда Дазай возвращался после своих вечерних «мирных посиделок с друзьями в клубе», от него веяло чем угодно — и, к счастью, обычно не рвотой. Куникида терпеть не мог этот кислый, отвратительный запах, но всё равно каждый вечер встречал его, когда Осаму, вновь перевыпив, умоляюще смотрел на него с просьбой принести тазик — иначе всё это месиво могло оказаться на полу.       Куникида кое-как дотащил его до дивана и аккуратно уронил туда обмякшее тело. Осаму распластался, раскинувшись, закрывая глаза и глухо мыча что-то невнятное — но Куникида и без слов всё понял. — Хорошо, принесу, — коротко бросил он и тут же ушёл на кухню.       Дазай чувствовал, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел, и был уверен: если не сейчас, то через пару минут его точно вывернет прямо здесь. Руки предательски дрожали, тело горело, а взгляд плыл, распадаясь на пятна — только иногда в этой мутной пелене вспыхивала светлая макушка Куникиды, который носился по квартире, торопливо перебирая мысли и таблетки, явно переживая больше, чем хотел бы показывать. — Да у тебя жар, — с раздражённой тревогой выдохнул Доппо, прижимая ладонь к чужому влажному лбу. — Ты чем думал, когда так напивался, Дазай? Тебе совсем себя не жалко? — Ик... — Дазай икнул, расплываясь в пьяной, слишком лёгкой улыбке, и потянулся к его руке, ластясь под это прикосновение, Куникида тут же отдёрнул ладонь, наигранно закатывая глаза, намочил тряпку принесённой водой и приложил её к его лбу. Холод ударил резко; Дазай едва заметно дёрнулся, поморщился, но промолчал, позволяя делать с собой всё, что угодно. — Ещё раз так напьёшься — оставлю тебя под дверью, — сухо бросил Куникида, хотя сам прекрасно знал: никогда бы так не поступил. — Будешь спать там, укрывшись ковриком, пьяница.       Он на мгновение задержал взгляд на теле перед собой — и только тогда заметил: бинты на шее разошлись, сползли, обнажая кожу, усеянную фиолетовыми следами и укусами. Они тянулись вниз, распускаясь тёмными бутонами до самых ключиц, и, наверняка, уходили ещё ниже — туда, куда уже не позволяла заглянуть одежда. Куникида сжал губы и резко отвёл взгляд.       Он не хотел влезать в личную жизнь Дазая. Правда не хотел. Но каждый раз выходило иначе — будто Осаму сам упрямо втягивал его туда: когда Куникида вытаскивал его из пьяных драк с местными алкашами, когда расплачивался за его долги, неловко извиняясь за просрочки... Когда перебинтовывал ему запястья после новой попытки самоубийства, пытаясь спрятать предательскую дрожь собственных пальцев, стараясь не задеть открытые раны — лишь бы не причинить ему ещё больше боли... Он и так знал слишком много. И всё же в эту часть чужой жизни он старался не заходить. Это было лишним. Неправильным. И... постыдным.       И Осаму будто пришёл в себя. Внезапно приподнялся — слишком резко, так, что Куникида невольно вздрогнул. Мир у Дазая качнулся, поплыл, в глазах потемнело; на секунду показалось, что он потеряет сознание, но, цепляясь за ускользающую реальность, он всё же тихо спросил: — Я тебе противен, да?       Тряпка нелепо сползла с его мокрого лба, но сам он в этот момент не выглядел смешно — слишком серьёзно. И слишком грустно. — Нет, — коротко ответил Куникида. Дазай попытался поймать его взгляд, но наткнулся лишь на собственное отражение в холодных стёклах очков: перекошенное лицо, разъеденное опьянением до неузнаваемости, мутный, потухший взгляд и липкие пряди волос, прилипшие к вспотевшему лбу. Жалкое зрелище. — Ты мне не противен, Дазай, — повторил он. — Мне противно то, что ты с собой делаешь.       Дазай тихо вздохнул, опуская взгляд на свои дрожащие колени. Смотреть на себя больше не хотелось. Никогда. — Всё же противен.       Куникида медленно протянул к нему руку, осторожно накрывая его ладонь своей. От этого прикосновения Дазай вздрогнул и судорожно сжал его пальцы, будто боялся, что тот сейчас отстранится. — Почему ты так думаешь? — мягче спросил Куникида. Ему хотелось, чтобы на этот раз Дазай не ушёл от ответа — не зря ведь говорят: алкоголь язык развязывает. — Ты... — Дазай запнулся, с трудом подбирая слова. — Ты отвернулся от меня, когда увидел... ну... их. — Я отвернулся, потому что не должен был это видеть, — строго ответил Куникида. — Это личное. — Личное... — едва слышно повторил Дазай, словно пробуя это слово на вкус. — Но каждый, кто оставлял на мне эти следы, так или иначе был похож на тебя, Куникидушка. Не находишь это... странным совпадением? — Прекрати нести чепуху, — оборвал его Куникида. — Лучше ляг и проспись. — А вот и нет, — криво улыбнулся Дазай, медленно приподнимаясь с дивана. Куникида уже хотел его остановить, но тот вдруг устроился прямо у него на коленях. Он дёрнулся, машинально отстраняясь. — Я ведь специально выбирал похожих на тебя. Высокие блондины в очках, красивые, с крепкими руками... и делали они со мной всякое... — Хватит! — громко крикнул Куникида.       Дазай тут же вздрогнул и поспешно приподнялся с его колен. Он не хотел злить его — только не сейчас. Он хотел всего лишь... — Мне всё равно, какие у тебя... любовники, — выдохнул Доппо, сдерживая злость. — И уж тем более — на кого они похожи. Ляг обратно на диван. — Но... — Дазай. — Куникида... я... — Ложись спать. — Да дай я скажу... — Спать.       Осаму лишь разочарованно выдохнул, поняв, что на этот раз его не услышат. Спорить не было сил. Он послушно опустился обратно на диван — и, помедлив, осторожно устроил голову у Куникиды на коленях, Он уже готовился к тому, что его сейчас оттолкнут, но Куникида лишь смотрел на него сверху вниз, тяжёлым, строгим взглядом, и молчал. Несколько неловких минут растянулись в вязкое молчание. Наконец Доппо, будто пересилив себя, заговорил первым: — Я тебе правда нравлю- — Нравишься, — сразу перебил его Дазай, не давая договорить. — Очень нравишься. Иначе я бы не искал тебя каждую ночь в чужой постели, Куникида.       Он лишь нахмурился от очередной пошлости, но на этот раз промолчал. — Прости, Дазай, я просто... — неуверенно начал он, запнувшись на полуслове. — Я не из «тех». И не из «этих». Я просто... — было видно, как трудно ему даётся этот разговор, но раз уж начал, отступать было нельзя. — Я понимаю, что ты из-за меня мучаешься. И... что твои чувства невзаимны — и это тебя ломает. Просто я... не могу отказаться от своих принципов, понимаешь? — Куникида с призрачной надеждой посмотрел на него — но встретил лишь холодный, отрешённый взгляд, направленный прямо в него. От этого взора ему стало не по себе, но, сглотнув ком в горле, он всё-таки сквозь зубы продолжил: — Ты и сам всё понимаешь... Найди кого-то другого, Дазай. Найди второго меня — если тебе так нужно. Но перестань мучить себя. Мне больно смотреть, во что ты себя превращаешь... только потому, что я не ответил тебе взаимностью. Я чувствую вину каждый раз, когда вижу тебя пьяного у моей двери. Но я не могу... понимаешь?.. Не могу полюбить тебя.       Он сделал паузу. — Я не могу полюбить тебя.       И этих слов оказалось достаточно. Достаточно, чтобы больше не слушать Куникиду. Тот растерянно пытался что-то объяснить, неловко оправдываясь — просил лишь одного: чтобы Дазай оставил его в покое и нашёл кого-нибудь другого. Кого-то лучше. Того, кто смог бы полюбить его по-настоящему. Но Осаму уже было плевать.       Куникида отверг его. Отверг его чувства. Снова. Он делал это так часто раньше, но каждый раз это било по нему сильнее, чем прежде.       Завтра начнётся всё как всегда: рюмка, ворчливый голос, что «надо бросать», и снова холодная квартира, снова пустой диван и запах чужих духов на одежде. Дазай будет искать утешения в случайных телах, в бессмысленных поцелуях с незнакомцами, но сердце всё равно будет ломиться туда, где его никогда не ждут.       И ночью он снова будет смотреть в своё отражение — с синяками, засосами, следами чужих прикосновений, от которых внутри будет скручиваться тошнотворный узел. Но он не перестанет разрушать себя, терзать тело и душу, пока не отпустит Куникиду и не выжжет из сердца его имя.       Это не было любовью.       Да. Действительно. Не было. Никогда не было.