becoming 17

      Сухо знал Шиына задолго до того, как Шиын узнал Сухо.       Сначала это было простое наблюдение: Сухо каким-то чудом бодрствовал на одном из уроков, и его взгляд блуждал по кабинету, всё ещё привыкая к новым лицам и выискивая уже знакомые.       Он довольно неплохо знал ребят со своего класса, или, по крайней мере, они-то уж точно знали Сухо.       Но одно лицо оставалось ему незнакомым.       Сухо мог бы узнать большинство одноклассников, встретив их в коридоре, прикинуть, где кто сидит в столовой (если не точное место, то хотя бы приблизительный круг), — в целом имел хотя бы общее представление о каждом. Но этого парня он не видел никогда. Вообще.       Он что, новенький? Почему Сухо заметил его только сейчас?       На нём была светло-серая кофта на замке поверх школьной формы, что выделяло его среди моря одинаковых рубашек и брюк. Тогда Сухо не понимал, да и сейчас до конца не понимает, но именно в тот момент, когда он впервые увидел Шиына, в сердце поселилось зёрнышко, и оно, казалось, лишь упрямо прорастало сквозь его кирпичные стены.       Первое, на что Сухо обратил внимание в нём, была его необычная, тихая натура.       Если его вызывали к доске решить задачу по математике или по чему-либо ещё, он вставал, подходил, решал и возвращался на своё место. Ни замечаний, ни вопросов — словно смотришь на зомби: движения отточены, но в них нет ни капли жизни.       Он ходил, прижав к бокам руки, которые никогда не покачивались. Всегда немного сгорбленный, немного уставший, с кругами под большими, как у оленёнка, глазами и губами, всегда чуть сухими и розовыми.       Разумеется, Сухо не узнал всего этого сразу. Подобные наблюдения требовали времени, совсем как научный эксперимент — что, кстати, было недалёко от истины: необходимо было наблюдать, проверять, применять метод проб и ошибок.       Сухо внимательно следил за Шиыном, когда это было возможно. К концу первого учебного года он заметил, что парень обзавёлся наушниками «AirPods» — новыми, только что вышедшими, с функцией шумоподавления.       И если замкнутость и безэмоциональное выражение лица ещё не могли оттолкнуть Сухо, то эти наушники уж точно подействовали, став последней каплей.       Парень явно никого не хотел видеть, и Сухо, как ни странно, в каком-то смысле уважал это.       В основном потому, что лаконичная, отрывистая манера речи у Шиына (Сухо как-то слышал, как он так разговаривал с другими одноклассниками) принесла ему кое-что.       Хорошие оценки.       Однажды, когда учительница вызвала его к доске, ему вручили грамоту.       «Первое место по математике».       Глаза Сухо расширились скорее не из-за того, что Шиын не выглядел умным, а оттого, что Сухо и представить себе не мог, что все те часы, проведённые сгорбившись за партой, были ради чего-то подобного.       Тем не менее, похвала не произвела на Шиына особого впечатления. Он даже не улыбнулся, скорее неохотно склонил голову и направился обратно к своему месту, держа грамоту в руке.       Едва уловимая зависть, прежде чем Сухо успел её пресечь, кольнула его. Как можно быть таким равнодушным и неблагодарным за нечто подобное?       Была ли это неблагодарность? Или же что-то совсем иное?       Сухо полагал, что его врождённое любопытство так и останется на уровне взглядов издалека. Он продолжит свои тихие наблюдения, мысленно накапливая ответы на все вопросы о Ён Шиыне, а потом они просто выпустятся со школы, так и не обмолвившись ни единым словом.       Оставалось лишь надеяться, что всё сохранится в этой спасительной простоте — без попыток усложнить то, чего между ними никогда и не было. Но правда заключалась в том, что Сухо жаждал перемен. Он хотел узнать парня, который умудрился завладеть всем его вниманием, не проронив при этом ни звука.       И в этом крылось своего рода откровение: Сухо, который знал каждого в этой школе, искренне заинтересовался единственным человеком, который не удостоил бы его и секундным взглядом, даже попроси он об этом. Возможно, это и была причина для проявления интереса. Все вокруг так или иначе осознавали присутствие Сухо — кто с чистым восхищением, кто со страхом, — но Ён Шиын понятия не имел, кто он такой. Ему было попросту плевать. Это подкупало. В этом было нечто… освежающее.       Определённо, дело было в этом. Никакой другой причины для любопытства не существовало. Он был в этом уверен.       Их настоящая встреча происходит в одну из его «курьерских» ночей. Адрес, указанный в приложении, привёл его в жилой комплекс, планировка которого была за гранью понимания: хаотично разбросанные корпуса, лишённая логики нумерация квартир, да ещё и ночное небо, в тени которого едва угадывались стёртые буквы и цифры.       Впрочем, неважно. После этого заказа оставался всего один, и его смена наконец-то должна была закончиться.       Вдоволь поплутав, Сухо всё же отыскал нужный подъезд и этаж. Он взбежал к двери и замер в ожидании привычного шарканья шагов, последовавшего за его громким: «Доставка!»       К его удивлению, за дверью почти не слышалось движения. Никто не бросился открывать, не раздалось даже шарканья ног. Внутри царила почти полная тишина.       Он уже собирался позвонить снова, когда дверь наконец отворилась, и перед ним возник знакомый обладатель кротких, как у оленёнка, глаз. Существо ростом заметно ниже самого Сухо в упор смотрело на него снизу вверх.       Эти глаза, спустя столько долгих месяцев, наконец-то были обращены на него.       Сухо не стоило бы так нервничать, но было что-то в пристальном взгляде Шиына, отчего невозможно было не чувствовать себя совершенно беззащитным.       — О, книжный червь?       Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их придержать. Оглядываясь назад, это было не лучшее начало для их первого разговора. Шиыну ни к чему было знать, что все эти месяцы Сухо молча наблюдал за ним, изучал его и гадал, что же он за человек.       Шиын отвёл взгляд от лица Сухо и посмотрел на пакет в его руках.       — Я ничего не заказывал, — его голос звучал на удивление низко, спокойно и бесстрастно. Так, что Сухо не смог бы прочесть его эмоции, даже если бы очень постарался.       Он ошибся номером квартиры.       А может, это была сама судьба? Возможно, им так или иначе суждено было встретиться, стать друзьями или, по крайней мере, прийти к молчаливому согласию, что они не враги. Однако Сухо всё ещё не до конца понимал свою странную, почти навязчивую тягу узнать Шиына поближе.       Почувствовав сухость во рту, он бесцеремонно прошёл внутрь и присел на ступеньки в прихожей Шиына, прислонившись головой к холодной стене. Сухо не особо рассчитывал, что тот его послушает и уж тем более принесёт воды, о которой он попросил, но Шиын сделал это.       Пусть даже и пробормотал под нос какое-то ругательство, он всё равно протянул ему бутылку воды и молча подождал, пока тот допьёт. Он ждал, когда нервная болтовня Сухо не сменится тихим поклоном, и Сухо, вдоволь повозившись с замком дрожащими руками, наконец-то не выберется наружу.       Что ж, это был не самый достойный его поступок. Сухо гадал, почему взгляд Шиына заставлял его так ёрзать — это не было похоже на чувства к симпатичной девушке или даже к парню, с которым просто хочется подружиться.       В груди разливалось... тепло.       Лучше всего он мог описать это именно так. Сухо не стал забивать себе голову лишними раздумьями: он просто задвинул Шиына в категорию «парни, с которыми я не прочь подружиться», и на том успокоился.       То, что после этого они начали видеться постоянно, казалось чистым совпадением. Сухо замечал его в автобусе по дороге домой, они то и дело сталкивались в школьных коридорах. И впервые, казалось, Сухо перестал быть для Шиына безликим пятном в толпе. Под его методичным и изучающим взглядом он обрёл чёткие контуры. Сухо был единственным, чьё лицо не скрывала маска, единственным, кого Шиын высматривал в толпе, и единственным, с кем он действительно разговаривал.       В этом Сухо видел повод для гордости, почти триумф: ему удалось приручить Шиына, этого пугливого книжного червя, который раньше ни с кем не разговаривал и даже не смотрел в чужую сторону.       То, что начиналось с совместных обедов в столовой и работы над школьными проектами, постепенно переросло и во встречи после уроков. Кафе, ресторанчики... Сухо — вопреки воле самого Шиына — однажды даже умудрился затащить его на партию в бильярд.       Шиын медленно открывался ему, словно цветок, лепесток за лепестком сбрасывая свою невидимую броню. А внутри, в самой сердцевине, скрывалось солнце: тёплое и ослепительно яркое.       Прошло несколько недель, прежде чем Сухо наконец поймал его улыбку и, честно говоря, считал себя единственной причиной её появления. Они сидели в ресторане, и Сухо невзначай сказал, что у Шиына красивые глаза. В этом не было ничего странного, просто факт. А потом добавил, что очень рад их дружбе.       Шиын улыбнулся. Не обнажая зубов, едва заметно, такой милой, «перевёрнутой» улыбкой, словно пытался её скрыть. В этот момент сердце Сухо пропустило удар, и в груди стало как-то странно.       Друзья. Шиын не стал этого отрицать. Он лишь улыбнулся в ответ на это признание, и вся неопределённость между ними окончательно исчезла. Они были друзьями. Пожалуй, даже лучшими.       А потом поползли слухи.       Сухо не знал наверняка, ни того, где они родились, ни когда именно это случилось. Всё, что он помнил — это как в один обычный день он шёл по школьному коридору в сторону класса, а Шиын, с которым они только что отошли к автомату, привычно семенил рядом. Сухо увлечённо разглагольствовал о новой игре, которую хотел опробовать вместе с ним: мол, и графика там на высоте, и геймплей что надо.       Слишком занятый разговором, он не замечал одного — на них пялились.       А вот Шиын заметил. Ткнув его в плечо и прервав поток мыслей, он спросил:       — Почему все на нас так смотрят?       Он крепче сжал лямки рюкзака, снизу вверх заглядывая Сухо в глаза.       Тот огляделся, то и дело пересекаясь взглядами с теми, кто ещё не разошёлся по кабинетам. Кто-то неловко утыкался в пол или поспешно отворачивался, но другие глазели в открытую, без капли стыда, словно на зверей в клетке. Кое-кто перешёптывался, склонившись друг к другу. К счастью, их слова не долетали до ребят, но было такое чувство, будто они стали героями какой-то дурацкой и злой шутки, сути которой сами не понимали.       — Не знаю, — пробормотал Сухо, нервно теребя карандаш в кармане и стараясь унять нехорошее предчувствие, зашевелившееся где-то под ложечкой. — Забей. Пошли в класс.       Вообще-то Сухо было плевать на сплетни, в своё время он и так наслушался их сполна.       Болтали, что он бездомный, что приторговывает наркотиками, что балуется граффити (откуда взялось последнее, он и сам не понимал), ну и, конечно, ходили миллионы слухов о том, с кем он крутит романы.       Но ни один из них никогда его не задевал.       Он никогда не пытался выследить источник сплетен — ему было попросту плевать. Даже когда домыслы долетали до учителей и его вызывали «на ковёр» в кабинет директора, Сухо и бровью не вёл: он просто спокойно отвечал, что всё это ложь.       Но сейчас всё ощущалось иначе, хотя он до сих пор и сам не понимал, почему. В сущности, это был просто очередной слух, а какая разница, о чём болтают, если в большинстве случаев сплетни — это всего лишь сотрясание воздуха? Ни одна из басен, что прежде сочиняли про Сухо, не имела ничего общего с реальностью и никогда не трогала его так сильно, как эта.       Правда открылась ему чуть позже, во время обеда с Шиыном. Сухо весь день пребывал в радостном предвкушении сегодняшнего меню и прожужжал другу все уши про кимчи чиге.       Шиын поставил поднос на стол, скинул рюкзак и бросил, что скоро вернётся. Сухо лишь кивнул, слегка надув губы — он любил обедать вместе с Шиыном. Теперь же он сидел в ожидании, напоминая преданного пса, у которого уже текут слюнки, но которому только что запретили притрагиваться к лакомству. И это было почти правдой.       Он наблюдал, как пар от супа поднимается вверх и тает в воздухе сизыми завитками, и лениво ковырял палочками рис, разделяя его на мелкие порции. В животе предательски заурчало.       В этот момент к нему подошли двое учеников. Сухо их почти не знал и решил, что они просто пройдут мимо. Но они не прошли.       — Сухо, а где твой парень?       Сухо моргнул. Он привык к подобным выпадам — язвительным подначкам, единственной целью которых было вытянуть из него хоть какую-то реакцию. Он давно усвоил, что их пламя лучше не раздувать.       — Не знаю. В туалет отошёл, кажется.       У парня справа глаза полезли на лоб.       — Значит, это правда?       Сухо недоумённо нахмурился:       — Что правда?       — Что вы двое встречаетесь.       Пальцы Сухо сильнее сжали палочки. Кровь внутри него заледенела.       Такого он не ожидал. Когда он предполагал, что о нём шепчутся, то думал, что это очередная вздорная сплетня, не имеющая ничего общего с реальностью; нечто такое, что не задевает никого другого, а уж тем более Шиына.       Но это... это было куда серьёзнее масштабов всей школы, серьёзнее, чем пара едких комментариев. Это объясняло и шепотки, и взгляды, из-за которых они чувствовали себя экспонатами в зоопарке.       Если бы в этой сплетне фигурировал кто-то другой — к примеру, та девчонка, с которой он ходил на свидание пару месяцев назад — ему было бы всё равно. Спроси его кто-нибудь, он бы просто ответил правду: он ни с кем не встречается. Одного его слова хватило бы, чтобы слух развеялся так же быстро, как и возник, тем более что Сухо никогда не сближался ни с кем всерьёз. А уж с девушками, с которыми его порой связывали, и подавно.       Но теперь под удар попал Шиын. Не то чтобы в этом была хоть доля правды, просто Сухо понимал, что если не пресечь это в корне, основной удар насмешек придётся как раз на Шиына. Он же был сосредоточен лишь на учёбе. Приходил в школу учиться, а после сразу же ехал на курсы. Сухо не нужно было спрашивать, чтобы понять: меньше всего на свете он хотел бы оказаться втянутым в нечто подобное.       Сухо поднялся, переводя взгляд с одного на другого. Его кулаки сжались с такой силой, что кожа на костяшках натянулась до белизны, а под ногтями запульсировала кровь.       — Кто пустил этот слух? — его голос прозвучал глухо и угрожающе низко. Он говорил так, чтобы его не услышал никто посторонний.       Ради Шиына он обязан был что-то предпринять. Сделать так, чтобы до того никогда не дошли эти бредни, чтобы никто не смел его беспокоить. Чтобы Шиын в итоге не пожалел о том, что вообще когда-то подружился с Сухо.       Хотя, в конечном счёте, это всё не имело никакого значения. Слухи всё равно, так или иначе, достигли бы Шиына. И если бы Сухо не начал его избегать, если бы продолжил по-дружески закидывать ему руку на плечо, если бы и дальше за него цеплялся... их дружба просто не пережила бы старшую школу.       Тот парень, что стоял слева, судорожно сглотнул, покосился на приятеля и снова перевёл взгляд на Сухо.       — Мы не знаем, честно, — пробормотал он.       От его былой самоуверенности, с которой он только что подошёл, не осталось и следа. Теперь в его глазах застыл страх загнанного в угол зверя.       Сухо так и не узнал, кто именно пустил этот слух. Он просто упрямо распутывал этот клубок, переходя от одного звена к другому. Стайка девчонок, какой-то ботан, компания парней, дымящих за школой, затем кучка старшеклассников... Сухо казалось, что этой нити нет конца. И он сам безнадёжно в ней запутался.       То время теперь слилось для него в одно мутное пятно. Он забросил учёбу и, что было невыносимее всего, самого Шиына. Эту часть Сухо ненавидел в себе больше всего, ведь он начал специально опаздывать к началу занятий, лишь бы их не видели вместе; он внезапно исчезал в обеденный перерыв, одержимый этой чёртовой сплетней, желанием найти её сердце и раздавить его.       Этот слух отравлял каждую его мысль, разрушая ту чистую, искреннюю дружбу, что была между ними. Теперь, каждый раз глядя на Шиына, Сухо слышал лишь язвительные смешки и шёпот. Он начал болезненно анализировать каждое их взаимодействие, внезапно слишком остро ощущая положение своих рук, слишком чётко контролируя выражение собственного лица.       Проще было просто избегать его. Хотя бы несколько дней.       В конце концов спустя какое-то время он нашёл Шиына одного в его квартире. В животе у того урчало от голода, а сам он был в той же пижаме, в которой Сухо видел его почти неделю назад. Его глаза стали впавшими и в них читалась бескрайняя, выматывающая усталость. Сухо должен был это предвидеть: он знал Шиына как облупленного и прекрасно понимал, что случится, если оставить его одного слишком надолго.       Сухо перестал его игнорировать, но поиски не прекратил. Он днями напролёт прогуливал работу, цепляясь за любую новую зацепку и любую ниточку, ведущую к отгадке. Он испепелял взглядом каждого в школьных коридорах, кто осмеливался пялиться на него и Шиына. Он совершал жестокие поступки в глухой тишине школьной крыши, сбивая людей с ног и не обращая внимания на их мольбы о пощаде.       Сухо давно решил для себя, что завязал с драками, но здесь, ради Шиына, он обязан был переступить черту. Шиын даже не догадывался, что Сухо занимался ММА, и Сухо не собирался ему об этом рассказывать. Но школа — это тесный аквариум, где всё тайное рано или поздно становится явным, всплывая на поверхность.       В конце концов те ночи, что Сухо провёл в роли детектива, всё-таки аукнулись ему. Шиын обо всём узнал. Рассказал ли ему кто-то другой или он оказался достаточно умён, чтобы во всём разобраться самому — Сухо не имел и малейшего понятия.       Но та ночь навсегда отпечаталась в его памяти.       Стояла та самая обманчивая весна: пора выпускных экзаменов уже была не за горами, а улицы города были полны восторга из-за цветения вишни. Ночи постепенно становились теплее, но в воздухе всё ещё гулял резкий ветерок, колючими искрами задевающий кожу. Сухо отчётливо помнил, как его собственное дыхание, согретое внутренним жаром, вырывалось изо рта маленькими, тающими в полумраке облачками пара.       Он стоял в тесном, зажатом между домами переулке. Здесь ужасно воняло залежалым мясом вперемешку с тошнотворным духом гниющих продуктов. Этого запаха было достаточно, чтобы глаза предательски заслезились, а горло сдавило спазмом при каждом чересчур глубоком вдохе. Ни одна живая душа не осмеливалась заглядывать в это забытое богом место, что делало его идеальным для того, что должно было произойти.       Сухо заставил Ёнбина опуститься на колени.       Он был абсолютно, до дрожи в руках уверен: именно этот подонок был зачинщиком всего кошмара. Сухо нашёл его здесь с сумкой, набитой какой-то дрянью — наркотиками, название которых он даже не мог выговорить. И в ответ Ёнбин лишь выдавил тупую, издевательскую ухмылку, от которой перед глазами у Сухо всё залило багровым.       Удар кулаком последовал незамедлительно. Затем — сокрушительный выпад коленом в живот, такой силы, что из лёгких противника выбило остатки кислорода. Сухо хотел причинить ему настоящую физическую боль. Если этот ничтожный человек с такой лёгкостью пустил в ход слух, способный в одночасье перечеркнуть жизни и Сухо, и Шиына, то Сухо в естественном порядке вещей просто обязан был отплатить ему той же монетой. Ёнбин рухнул, впечатавшись лицом в холодную поверхность грязного бетона.       Сейчас его щека стремительно наливалась синевой и распухала, а волосы превратились в грязное воронье гнездо. Но Сухо был ещё бесконечно далёк от финала.       — Это ты всё начал? — прошипел он, вцепляясь в чужие волосы мёртвой хваткой, от которой Ёнбин невольно вскрикнул.       — Начал… что? — невнятно выдохнул тот, мучительно сводя к переносице густые брови.       — Тот слух, — процедил Сухо. Боже, если бы этот кретин только знал, как сильно он разрушил его мир. Чего стоило Сухо защитить Шиына, какой ценой он вытаскивал его из бездны, когда нашёл в пустой квартире полностью одинокого, сломленного, не видевшего нормальной еды несколько дней. — Слух о том, что мы с Шиыном встречаемся.       Несмотря на своё унизительное положение, Ёнбин хрипло рассмеялся. Смех был слабым, надломленным и быстро перешёл в сухой, надсадный кашель.       — Нет… не я это начал.       — Не верю, — бросил Сухо и ударил снова. С такой яростью, что голова Ёнбина опять мотнулась к земле.       Тихий голос, до этого момента ютившийся где-то на задворках сознания, был лишь неясным шёпотом: «Не переступай грань, остановись, не переходи…», но стоило Сухо податься вперёд и занести ногу для решающего удара, как этот голос сорвался на истошный, парализующий крик.       Сухо понимал, что пора остановиться. Он выбил из этого подонка ответ, пусть тот и не принёс ему желанного облегчения. Но гнев не желал отступать — нет, Ёнбин определённо приложил руку к этим гнилым слухам. Даже если он не был их первоисточником, он наверняка стал тем, кто распространял их. Иначе и быть не могло. В эту секунду Сухо не хотел колебаться, в его душе не осталось места для милосердия. Он по-настоящему жаждал его смерти.       Вдруг раздался тихий звук, прорезавший тяжёлую тишину переулка.       — Сухо?       Он резко обернулся. Из тени навстречу ему медленно выступала фигура. С каждым шагом черты лица становились всё отчётливее, пока в тусклом свете не проявился он.       Шиын. Ён Шиын. Человек, ставший для Сухо надёжным якорем.       — Сухо, что ты делаешь? — Шиын заговорил снова, прерывисто дыша, будто бежал сюда со всех ног, не разбирая дороги.       Весь его тщательно продуманный план, все те тайны, которые Сухо так усердно оберегал от Шиына, в одно мгновение рассыпались в прах, превратившись в ничто.       — Ничего. Тебе нужно уйти, — выдавил он из себя.       «Только не смотри на меня так».       Но Шиын смотрел.       Сухо никогда раньше не замечал этого, но сейчас в глазах друга, помимо привычного спокойного любопытства или едва уловимой искорки тепла, застыло что-то иное.       Страх.       Боялся ли Шиын того, что может произойти? Или того, что уже совершилось?       А может… он боялся самого Сухо?       — Сухо-я, — выдохнул он. Взгляд Шиына лихорадочно метался между распростёртым на земле, почти бесчувственным телом Ёнбина и лицом Сухо. Он отчаянно вцепился в локоть друга, пытаясь оттащить его. Голос его был надломленным и умоляющим. — Пожалуйста, остановись.       Шиын. Единственный маяк в его беспросветной жизни. Единственный человек в мире, ради которого Сухо был готов переступить любую грань, и единственный, чьё одно лишь слово, могло заставить его мгновенно остановиться. Ради него Сухо мог бы не задумываясь разрушить всю свою жизнь.       И именно эта мысль пугала его до дрожи в коленях.       — Я слышал эти слухи, — наконец заговорил Шиын. Он тяжело сглотнул, всё ещё вцепившись в руку друга, словно боясь, что тот сбежит. В его глазах металось такое отчаяние, какого Сухо прежде никогда не видел. — Я знаю, ты пытаешься найти того, кто их распустил, но мне на них наплевать.       — А мне — нет, — вырвалось у Сухо прежде, чем он успел себя остановить. — Я не хочу для тебя подобного дерьма.       — Почему? — спросил Шиын.       Сухо не знал, что ответить. Да и смог бы он?       Как вообще начать объяснять, что Шиын с ним делает? Что всё это совсем не похоже на дружбу с кем-либо другим — будь то парень или девушка; что он думает о нём постоянно; что когда они рядом друг с другом, жизнь перестаёт казаться такой непосильной ношей. Что Сухо, кажется, любит его и жаждет чего-то большего, чего-то более глубокого так сильно, что это желание стало нужнее дыхания.       И что он не должен чувствовать ничего подобного к своему лучшему другу.       Когда стало ясно, что ответа не будет, лицо Шиына окаменело.       — Сухо, пошли, — бросил он и потянул его за собой с такой силой, что тот невольно подчинился.       На улице стемнело. Полнолуние и свет фонарей очерчивали профиль Шиына; он явно сдерживал гнев. И всё же он не бросил Сухо там, не позволив ему переступить ту черту, из-за которой нет возврата.       Вскоре они оказались в квартире Шиына, в привычной обстановке, которая давно стала для них домом. Они молча сели на диван. Шиын не произнёс ни слова, лишь тихо обрабатывал порезы и ссадины на кулаках Сухо, бинтуя их с той особенной нежностью, которая предназначалась ему и только ему.       Наконец Шиын заговорил.       — В тот день, когда ты пришёл, — начал он, осторожно касаясь раны на коже, отчего Сухо невольно поморщился. — Когда я не ел и не мылся несколько дней, а ты помог мне принять ванну… Ты ведь тогда не был занят на самом деле, верно?       Они впервые на самом деле решились обсудить ту ночь. Сухо старался не придавать ей значения, потому что тот Шиын, позволивший себя вымыть, вовсе не был собой.       Это был лишь измученный зомби, принявший его облик, и поэтому Сухо всё это время терзало чувство вины, не только потому, что он сам стал причиной такого состояния друга, но и потому, что Шиын тогда едва ли осознавал происходящее. Но теперь, когда они заговорили об этом, Шиын не казался обиженным — скорее, в его голосе сквозило любопытство. Сухо избегал его вовсе не из-за экзаменов или прочей чуши, которой он так нелепо прикрывался. Он глупо верил, что если они станут реже видеться, слухи утихнут. Но затея обернулась катастрофой, когда Сухо понял, что оставшись без присмотра, Шиын просто погубит себя по чистой неосторожности.       — Не был, — Шиын ничего на это не ответил, и Сухо продолжил: — Я думал, если мы будем проводить меньше времени вместе, сплетни прекратятся.       Шиын негромко хмыкнул, принимаясь бинтовать его вторую руку. Он сосредоточенно следил за каждым движением своих пальцев.       — Не делай так больше.       — Как «так»?       — Не смей скрывать от меня, если что-то случится, — ответил он, подняв на Сухо серьёзный, пронзительный взгляд. — Ты можешь мне это пообещать?       И нет, Сухо не мог. Даже если бы очень сильно хотел. Не тогда, когда он отчаянно пытался запереть свои чувства внутри, потому что у него их не должно было быть.       Уж точно не по отношению к парню.       — Обещаю, — всё равно ответил он с пустой улыбкой на лице.       Сухо знал: всё изменится, как только они покинут стены школы. Как только они разомкнут объятия в выпускную ночь, внезапно осознав, что это их последний раз в одном здании. Когда они оба решат разойтись по разным университетам, понимая, что теперь они будут видеться редко, как бы сильно им ни хотелось обратного.       И всё же Сухо не покидало предвкушение.       Университет должен был избавить его от этого чувства, которое вцепилось в него мёртвой хваткой и невольно стало частью его самого. Шиын был для него одновременно и лекарством, и ядом. И раз уж его больше не будет рядом двадцать четыре часа в сутки, Сухо перестанет постоянно думать о нём, гадая, чем тот занят и где находится.       Впрочем, у Сухо ещё не было того оправдания, которое должна была дать учёба, чтобы держаться от Шиына подальше, и всё лето они провели не разлей вода: всё делали вместе, всюду ходили вдвоём. Сухо выкладывал фото с ним после каждой их встречи, методично удаляя гомофобные комментарии, пока те лишь глубже вбивали в его сердце осознание этого чувства. Того самого, из-за которого Сухо ненавидел себя.       В перерывах между их прогулками Сухо пробовал заходить в приложения для знакомств. Он не говорил об этом Шиыну и не постил ничего со своих свиданий на случай, если тот увидит. Иррациональная часть его сознания твердила, будто он изменяет своему лучшему другу.       Но они не были вместе. И в «таком смысле» не будут никогда.       Свидание за свиданием, девушка за девушкой — все они сливались в одно серое марево. Ни одна из них не казалась по-настоящему интересной, ни одна не заставляла его чувствовать то, что пробуждал в нём Шиын. Сухо чувствовал себя сломанной игрушкой. Неужели так всё и должно быть? Или люди в этих приложениях и впрямь такие скучные?       Как бы ни выглядела девушка, как бы удачно она ни шутила, он не мог выкинуть Шиына из головы. Не мог, как ни пытался.       А потом он снова встречался с ним после всех этих свиданий, и ему становилось хорошо. Он чувствовал себя живым. И от мысли, что так будет всегда, что он по уши влюблён в парня, от осознания, что он просто таким родился, его буквально выворачивало наизнанку.       Но университет его исправит. Он был в этом уверен.       Там он сможет знакомиться с девушками по старинке. Бабушка как-то рассказывала, что один из его дядек именно так и встретил свою жену. У Сухо в этом возрасте тоже никогда не было серьёзных отношений, если не считать встреч из приложений или приставучих девушек из старшей школы, а здесь его ждал настоящий и почти бесконечный выбор для знакомств.       И вот, нервно подёргивая ногой в ожидании начала лекции по экономике, Сухо наблюдал, как аудитория заполняется чужими телами. Он скользил взглядом по лицам, невольно задумываясь, что сказал бы обо всём этом Шиын. Наверное, что-нибудь язвительное о том, как вычурно и претенциозно все разодеты. Сухо поймал себя на том, что улыбается в пустоту, просто ведомый своими мыслями.       И тут он увидел её.       Девушку с аккуратным каре, сияющими глазами и розовыми прядями в волосах. На ней была простая одежда. Джинсы и укороченное худи, что было приятным контрастом на фоне тех, кто явился в зал чуть ли не в официальных костюмах.       Она милая. Сухо вполне мог бы в неё влюбиться.       Каким-то чудом она направилась именно к ряду, за которым он сидел, и спросила свободно ли место рядом. Он кивнул и подобрал ноги, давая ей пройти слева от себя, а она проскользнула мимо и с размаху плюхнулась на сиденье.       — Эта дыра охренеть какая огромная.       Сухо моргнул. Эта внезапная вульгарность позабавила его.       — Да, есть такое, — он согласился и принялся разглядывать помещение вместе с ней, следя за её взглядом. — Я Сухо, кстати, — произнёс он спустя мгновение, заставив её резко повернуться к нему и расплыться в улыбке.       — Ёни, — ответила она на удивление мягко.       Сухо справится. Он сможет полюбить кого-то симпатичного и женственного. Он сможет полюбить девушку, если просто очень постарается.       Всё обязательно получится.       Следующие несколько месяцев Сухо окончательно внушает себе, что она та самая. Внушает, что пусть он и не чувствует к ней того же, что к Шиыну, — в этом и нет нужды. Они проводят вместе всё больше времени, Сухо всё чаще выкладывает фото с ней в надежде, что Шиын их не увидит, и продолжает игнорировать его сообщения. Это стало рутиной, в которую он охотно провалился, ведь так было легче о нём не думать.       И всё же Сухо просматривает уведомления обо всех присланных им сообщениях, не открывая их в приложении. Даже те, которые Шиын в итоге удаляет. Сухо жалеет, что так и не увидел селфи, которое тот прислал однажды ночью. Он успел лишь мельком разглядеть его на всплывающем окошке уведомления.       А затем он тут же одёргивает себя, вспоминая, почему ему нельзя чувствовать «неправильное» по отношению к Шиыну, и заставляет себя обо всём забыть.       Тоска, в конце концов, медленно отступает, и Сухо даже удаётся сосредоточиться на учёбе. Но в основном он просто тусит с Ёни где угодно: в клубах, барах и караоке.       И всё это без Шиына.       Даже если на фото и в сториз, которые она постит в Инстаграм, он выглядит абсолютно счастливым — танцует, во весь голос поёт баллады о любви, — всё это не трогает его сердце. Не по-настоящему. Он просто убеждает себя, что на самом деле это так.       Ближе к концу семестра он решает предложить ей встречаться всерьёз. Он думает, что, какой бы ответ не прозвучал, его всё сможет устроить. В любом случае, он всегда сможет попробовать с кем-то другим, ведь это всего лишь его «студенческий опыт».       Сейчас они сидят в ресторанчике, который ей нравится и Сухо вызывается оплатить счёт. Она задумчиво жуёт ттокпокки, показывая большой палец, когда Сухо спрашивает всё ли ей нравится, и через пару минут уже вовсю смеётся над его шутками. Всё действительно проходит идеально.       — Ёни, — начинает Сухо, облизывая губы и тяжело вздыхая. — Ты не хочешь пойти со мной на свидание? Ну, по-настоящему.       Его сердце колотится, и ему хочется верить, что это от страха услышать отказ.       Она на мгновение замирает, склоняет голову набок, смотрит на стол, а затем снова на него.       — Сухо, мне нравятся девушки.       Он хочет почувствовать разочарование. Хочет ощутить тот укол от отвержения, который, как он знает, люди испытывают в такие моменты. Он буквально молит себя понять это чувство.       Но всё, что он ощущает — это облегчение. Он делает глубокий выдох, который, сам того не замечая, затаил в груди.       — И я думала, что тебе нравятся парни.       Сухо крепче сжимает палочки.       — Это не так, — отрезает он.       Что именно его выдаёт? Его одежда? То, с какой тоской он смотрит на контакт Шиына в телефоне, мечтая ответить ему, сказав хоть что-нибудь?       Дело не в том, что Сухо задевает ориентация Ёни — он явно и сам этому рад. И не в том, как он относится к ориентации других людей. Просто когда дело касается самого Сухо… всё иначе.       Сухо не может быть таким. У него нет на это права.       Для начала, Шиын ведь его не любит — это он знает наверняка. Знает, что меньше всего на свете Шиын хотел бы, чтобы их отношения стали глубже. А если бы и захотел, то что тогда?       Они снова станут мишенью для издевательств? Снова проживут всё то, что произошло в старшей школе?       Но хуже всего то, что в таком случае пострадает не Сухо. Пострадает Шиын.       А бабушка… Сухо даже не представлял, как она на самом деле к этому относится. Однажды она обмолвилась, что одной из его тётушек не нравятся люди противоположного пола, и при этом даже бровью не повела. Но он не был уверен, что она отреагирует так же, скажи он это о себе. Она любит его, Сухо это прекрасно знал; даже если бы он признался — и себе, и ей, — она бы ни за что в жизни от него не отвернулась.       И всё же. Всё же.       Сухо перестал бы быть для неё просто обычным внуком, он стал бы «внуком-геем». Это определение навсегда приклеилось бы к нему, стало бы неотъемлемой частью его образа, и он совершенно не знает, как бабушка смогла бы это принять. И, что более важно, Сухо совсем не знает, как он сам смог бы продолжать с этим жить.       Всё это, вкупе с пугающе реальной угрозой, что Шиын может пострадать из-за него, не давало Сухо прийти к миру с самим собой. Очень долгое время. Он решил, что будет бежать от своих чувств, будет притворяться, что всё в порядке, пока его силы не закончатся.       Рано или поздно они либо утихнут сами, либо рванут с новой силой. Может, идя по такому пути он даже потеряет Шиына. И это ничего. Если в итоге с ним всё будет хорошо, Сухо готов принять такой финал их общения.       Он обязан его принять. Хоть раз в жизни Сухо не может позволить себе быть эгоистом. Только не в этом случае.       — Ладно, проехали, — хмыкнула Ёни. Сухо не совсем понял, что она нашла в этом смешного. — И что теперь? Кинешь меня, потому что ты гомофоб, или как?       Несмотря на её напускное спокойствие, Сухо заметил, как у неё дрожат руки.       — Нет, конечно нет, — ответил он, даже не задумываясь. — Я всё ещё хочу быть друзьями.       Сухо слишком хорошо понимал её страх. Тогда она заметно расслабилась и улыбнулась:       — Я тоже.       Сухо кажется, что его чувства почти угасли, и именно поэтому он впервые за долгие месяцы отвечает на сообщение Шиына.       Этот поступок кажется ему импульсивным и даже безрассудным. Ему стыдно за то, что он сначала игнорировал его бесчисленное количество времени, а теперь пишет как ни в чем не бывало. Поступать так эгоистично и решать в одиночку, что он готов к разговору только сейчас, было крайне несправедливо по отношению к Шиыну.       Однако это его не останавливает.       В тот миг, когда он видит его у порога и когда все вокруг внезапно становится слишком знакомым, прежние чувства возвращаются. Им овладевает желание обнять Шиына, осыпать лицо поцелуями и согреть свои ладони о тепло его тела.       Сухо не знает, что делать с этой щемящей тоской, а его разум твердит лишь о том, что нужно продолжать бежать от неё.       Но он остаётся на месте, потому что не хочет ранить Шиына ещё сильнее, чем уже успел сделать своим молчанием. Он подавляет свои порывы и позволяет увести себя в комнату. Они устраиваются рядом так естественно, словно детали пазла, и Сухо кладёт голову на колени Шиына. Его сердце то и дело замирает от волнения.       Сухо это ненавидит.       Когда Сухо смотрит на Шиына снизу вверх и изучает его лицо так пристально, будто боится забыть его черты, он замечает, что тот сильно похудел. Поскольку Сухо не было рядом и некому было следить за его питанием, Шиын, скорее всего, снова начал непреднамеренно пропускать приёмы пищи.       Сухо обхватывает его лицо ладонями и физически ощущает, какой тонкой стала там кожа.       — Я знаю, что почти не писал тебе. Прости, я не нарочно.       Сухо гадает, понимает ли Шиын, что он нагло лжёт. Однако тот ничего не говорит об этом и просто проглатывает эти слова. Сухо на это также ничего не говорит — у него нет права на упрёки, ведь он отсутствовал в его жизни долгие месяцы.       Шиын накрывает руку Сухо своей тёплой ладонью и вопреки всему доверчиво льнёт к этому прикосновению. Сухо проваливается в свои чувства ещё глубже, ощущая, как сердце подкатывает к самому горлу.       — Хорошо, — это всё, что отвечает Шиын ровным голосом.       — Я всё исправлю, обещаю.       Изначально Сухо не собирался говорить ничего подобного, ведь сегодняшний визит был лишь попыткой прощупать почву. Он хотел понять, что чувствует к нему и сможет ли вести себя как обычно. И он получил ответ: нет, не сможет. Эта встреча должна была стать окончательным прощанием, а не едва слышным обещанием.       Но тут Шиын улыбается искренне, той самой милой и немного застенчивой улыбкой, которую он пытается скрыть за румянцем на щеках.       И теперь Сухо не уверен, что когда-нибудь сможет снова уйти.       В перерывах между попытками искупить вину перед Шиыном и встречами с Ёни Сухо пробует и другие способы отвлечься.       Он посещал клубы и бары уже достаточно часто, чтобы они осточертели ему до тошноты, но ни разу не пробовал привести кого-то к себе домой. Каждый раз его что-то останавливало: то подступающая от алкоголя дурнота, то беспокойство о том, где сейчас находится Ёни, с которой он в этих местах и находился. Ему никогда не удавалось зайти даже дальше первого поцелуя. Ему не удавалось становиться инициатором, потому что рядом был кто-то другой, а не Шиын.       Это выглядело жалко. Ему не следовало испытывать подобные чувства к лучшему другу.       Не имело значения, сколько тел прижималось к нему в танце, ведь они никогда не могли сравниться с тем единственным, чего он желал на самом деле. Выпивка лишь обостряла это ощущение и делала навязчивые мысли ещё громче.       Грохот в клубе стоит почти невыносимый, музыка пульсирует прямо в груди, а огни слишком яркие, отчего в голове начинает зарождаться боль. Танцпол забит самыми разными людьми, и каждый в своём лучшем наряде пытается найти кого-то, с кем можно будет уйти в конце ночи.       Сухо выпил уже достаточно, чтобы утихомирить ту часть себя, которая не хотела здесь находиться и молила лишь о том, чтобы он пошёл домой и проспался. К тому же он и так начинает заболевать, а всё это только ухудшит его состояние.       Он отпускает всё лишние мысли и находит взглядом девушку, танцующую в одиночестве. На ней облегающее чёрное платье, которое подчёркивает изгибы её фигуры, но это не вызывает у Сухо никакого отклика. Он убеждает себя, что она просто не в его вкусе и что так будет даже легче.       Но легче не становится.       Сухо подходит ближе и встречает её приглашающий взгляд. Он приказывает себе стереть из головы всё, что не касается этой девушки. Она улыбается ему и кокетливо хлопает ресницами, но Сухо ничего не чувствует.       Он стоит уже так близко, что его руки лежат на её талии. Она двигается в такт музыке, покачиваясь в манере, которая должна казаться сексуальной, но внутри у Сухо по-прежнему пустота.       Она наклоняется к нему, и теперь он видит поры под слоем макияжа, чувствует её жаркое дыхание и замечает густой блеск на губах. Стоит опустить взгляд, и он увидит вырез её платья, но вместо этого он смотрит в потолок, полагая, что так будет проще.       Он закрывает глаза и представляет того, о ком думать не должен. Он ощущает прикосновение её влажных и липких губ, а в нос ударяет фруктовый парфюм. Запах кажется слишком женственным и резким, он кажется абсолютно неправильным.       Сухо отталкивает её прежде, чем успевает это осознать.       Он моргает, удивлённый собственным поступком. В ответ на её недоумённое и возмущённое фырканье он виновато кланяется и слегка улыбается, после чего поспешно отступает вглубь толпы. Он вытирает рот рукавом, буквально оттирая губы, словно пытается забрать назад всё, что только что сделал.       Сухо решает, что ему просто нужен свежий воздух и что во всём виноват алкоголь, от которого снова кружится голова.       Он выходит из клуба и подставляет кожу лица и разгорячённые губы прохладному воздуху. Наблюдая за огнями проезжающих машин, он думает, что стоит вызвать такси, ведь там, внутри, для него никого нет.       — Сухо-я, — слышит он голос, который вырывает его из раздумий.       Он оборачивается на звук и видит Шиына. Тот стоит в джинсах и худи, переводит взгляд на здание клуба и хмурится.       — Ты ходишь по клубам?       Для Шиына это явно в новинку, хотя для Сухо в таком досуге больше нет ничего необычного.       Он видит, как на лице друга сменяется целая гамма эмоций, и чувствует на себе его осуждающий взгляд.       — И когда ты начал заниматься подобным?       Шиын прячет руки в карманы и смотрит так, будто пытается вытянуть из него правду, хотя и старается не показывать излишнего интереса.       — Не знаю, — отвечает Сухо. — Наверное, с тех пор как встретил Ёни.       Он пожимает плечами. Это не ложь, хотя он и умалчивает об истинных причинах.       — Ёни там, внутри?       — Нет, — произносит Сухо, глядя на тротуар и проходящих мимо людей. — Сегодня я здесь один.       Шиын издаёт неопределённый звук, будто собирается добавить что-то ещё, но в итоге просто делает шаг вперёд и берёт его за запястье.       — Пойдём ко мне, — предлагает он.       Сухо восхищается этой способностью Шиына игнорировать то, как Сухо старательно рушит собственную жизнь. Его поражает умение друга так глубоко заталкивать гнев на всю эту ситуацию внутрь себя, чтобы в конце концов самому начать верить в сказку, где с ними всё в порядке. На самом же деле Сухо хочет лишь одного: оказаться в тёплой постели — именно в постели Шиына — чтобы наблюдать за мерным дыханием и прижиматься к нему всем телом.       Но он больше не может себе этого позволить, во всяком случае не сейчас. Алкоголь всё ещё течёт по его венам, затуманивая зрение и мешая принимать здравые решения. Сухо не уверен, что сумеет сдержаться, ведь если он даст волю чувствам, всё может измениться навсегда.       — Нет, — произносит он и осознаёт это лишь тогда, когда Шиын отстраняется, словно обжёгшись. — Всё в порядке, мне пора домой, потому что завтра утром есть дела.       Это звучит как очень слабая отговорка, и оба это прекрасно понимают, тем более что завтра они всё равно собираются встретиться в общей компании.       — Ладно, — бросает Шиын и взмахом руки ловит такси.       Он всё ещё заботится о нём, что бы Сухо ни творил, и от этого осознания становится только тяжелее.       — Тогда увидимся завтра в караоке.       Шиын кивает без лишних слов, и выражение его лица невозможно прочесть. Как только Сухо усаживается в машину, Шиын громко хлопает дверью и уходит, даже не дожидаясь слов прощания.       Всё начинает ускользать из рук Сухо, и он чувствует, как их связь с Шиыном медленно расходится по швам. Хуже всего то, что он почти ничего не делает для спасения ситуации и просто наблюдает за пожаром со стороны, словно не в силах ему помешать.       Поход в караоке проходит ровно так, как он и ожидал. Присутствие Ёни, которая служит своего рода связующим звеном, лишь сильнее подчёркивает растущую между ними пропасть. Весь вечер Шиын бросал на неё сердитые взгляды, напоминая кота, готовящегося прыгнуть и напасть на мышь, и Сухо это заметил, хотя она, к счастью, ничего не почувствовала.       Сухо его не винит.       Они не разговаривали месяцами из-за плотных графиков, а точнее потому, что Сухо его игнорировал. Тем не менее за это время Сухо успел завести друга, который фактически занял место Шиына в его жизни. Или, по крайней мере, со стороны это выглядело именно так.       Сухо слишком хорошо знает Шиына и понимает, что тот расстроен, пусть и не показывает этого. Однако он не знает, как его успокоить, и даже не уверен, хочет ли этого на самом деле.       Ведь именно того, чтобы Шиын его возненавидел, он и добивается ради его же безопасности.       Да, именно так.       Они могли бы остаться просто знакомыми и видеться пару раз в год, если повезёт. Со временем они станут чужими людьми, каждый найдёт себе пару, и это странное нечто между ними угаснет, чтобы они оба могли наконец вписаться в этот мир так, как им и было предначертано. Без косых взглядов и без боли.       Всё это ради Шиына. Ради Шиына. Ради Шиына. Ради Шиына.       — Я пойду за напитками, — внезапно заявляет Шиын.       Их время в караоке скоро истечёт, и им придётся либо уйти, либо продлить аренду ещё ненадолго. Шиын не спрашивает, что они хотят, а просто выходит за дверь и направляется к торговому автомату.       Ёни пересаживается на его место и начинает листать список песен.       — Он тебе нравится, не так ли? — спрашивает она, даже не глядя на него.       Сухо сглатывает, ощущая, будто она вскрыла его грудную клетку и вырвала оттуда сердце.       — Я не понимаю, о чём ты, — отвечает он и начинает нервно перебирать пальцами, поскольку его защитные механизмы сработали и возвели вокруг него глухую стену.       Ёни вздыхает.       — Я тоже когда-то через это прошла, поэтому и живу в общежитии. Мои родители меня не приняли, — тихо говорит она, бесконечно прокручивая список песен и даже не вчитываясь в названия. — Но я не стану лезть тебе в душу. Просто надеюсь, что в итоге ты будешь счастлив, понимаешь?       Эти слова действительно немного трогают его.       — Спасибо.       Сухо встаёт и моргает, стараясь скрыть внезапно увлажнившиеся глаза, потому что воздух в комнате кажется слишком тяжёлым.       — Пойду проверю, как он там.       — О, спроси его, не хочет ли он продлить комнату ещё на час! — восклицает она, снова становясь весёлой и беззаботной.       — Хорошо, — бросает он на ходу, направляясь вслед за Шиыном к автомату с напитками.       Рождество не приносит желанного облегчения, и бабушка всё же убеждает Сухо пригласить Шиына к ним домой. Он пытался было сказать, что тот по уши в делах и готовится к следующему семестру, но она велела звать его в любом случае и не принимала никаких отказов.       Сухо соглашается. В основном потому, что он чувствовал бы себя ужасно, нарушив их традицию, хотя изначально именно это и входило в его планы. И, конечно, вовсе не потому, что он дорожит временем, проведённым вместе.       Он тратит целую вечность на поиски достойного подарка, обходит всевозможные магазины канцтоваров, чтобы найти именно те ручки, которые любит Шиын, и новый пенал, полагая, что тот ему пригодится. Шиын никогда не менял вещи, пока те не приходили в полную негодность.       Когда мысли заходят в тупик, в груди у Сухо болезненно колет.       Он смотрит на всё, что купил для Шиына, и понимает, что этого недостаточно. Ему всегда будет мало. Он скупил бы для него хоть весь магазин, если бы мог, но больше всего его беспокоит другое: он понятия не имеет, что Шиыну сейчас нужно или что ему нравится.       Разумеется, у него есть общее представление о вкусах друга, ведь в старшей школе они были практически неразлучны. Их подарки на дни рождения и праздники всегда были безупречны. Стоило Сухо о чём-то обмолвиться, как Шиын запоминал это и преподносил при первой же возможности.       Но теперь, после долгой разлуки, Сухо совершенно не представляет, чего тому не хватает.       А вдруг он недавно сам купил себе ручки? Или уже обзавёлся новым пеналом?       Эта мелочь кажется пустяковой, но сама мысль о собственном неведении буквально убивает его. Всё действительно изменилось, причём именно так, как Сухо и планировал, пусть это и не приносит ему радости.       — У меня появилась идея, — сказала бабушка, когда он сидел, ссутулившись над подарком и бесконечно сокрушаясь. — У меня есть немного ниток для вышивания, которые ты можешь использовать, и я могу помочь тебе сплести для него браслет.       Это кажется… неплохой идеей.       Раньше они никогда не дарили друг другу ничего сделанного своими руками. И если план Сухо по отдалению от Шиына должен был создать между ними пропасть, то этот жест вёл в совершенно ином направлении.       Тем не менее он соглашается. Он рассматривает это как прощание с их общей жизнью и чувствами, которые либо останутся в прошлом, либо навсегда станут их частью. Это своего рода ода друг другу.       Несколько дней он проводит рядом с бабушкой, пытаясь повторить узор, который она терпеливо объясняет снова и снова. Она не теряет самообладания в отличие от Сухо.       Первый браслет выходит слишком тугим, маленьким и неровным. Второй получается чересчур рыхлым и разваливается по швам. Третий и вовсе перекашивает набок, и к этому моменту Сухо, потративший на него больше всего времени, начинает по-настоящему капризничать.       — Это невозможно! — едва не кричит он, запуская пальцы в волосы.       Бабушка лишь улыбается и кладёт ладонь ему на спину, что мгновенно его успокаивает.       — Вовсе нет, просто ты слишком много думаешь головой.       — Что? — спрашивает Сухо, надувшись и недоумённо сводя брови.       — Когда делаешь браслет для любимого человека, нужно помнить, ради чего ты вообще это затеял, — начинает бабушка, снова раскладывая перед ним цветные нити, пока её руки непроизвольно дрожат. — Подумай о том, почему он тебе так дорог, что ты готов пойти на все эти трудности. Не забивай голову порядком нитей, просто думай о Шиыне.       Сухо краснеет и принимается за работу снова. Он делает вдох, затем выдох, на мгновение прикрывает глаза и открывает их уже с новой решимостью в каждом движении.       Он связывает нити у основания и вспоминает, как Шиын помогал ему готовиться к празднику в честь дня рождения бабушки, когда они вместе надували воздушные шары. Шиыну никак не удавалось их завязать, ведь его пальцы оказались на удивление неуклюжими. Они постоянно путались, и у него ничего не выходило. Его раздражение росло, между бровей залегала складка, а с губ то и дело срывались тихие вздохи. Тогда Сухо узнал, что у него в роду был артрит и что в последнее время он проявлялся у Шиына всё чаще, потому что тот часами сидел сгорбившись и слишком крепко сжимал карандаш, когда записывал лекции.       Позже в том же году Сухо купил ему специальный фиксатор для кисти. Завершив одну секцию, Сухо видит, как вырисовывается зигзагообразный узор. Он думает об улыбке Шиына и сплетает следующую часть. Он вспоминает, как Шиын обрабатывал его разбитые костяшки пальцев и как он был явно разгневан, но при этом делал всё возможное, чтобы не сорваться на него. Сухо начинает вплетать бусины.       Он думает о его губах и нанизывает бусину. О его глазах, и добавляет ещё одну. О его маленьком аккуратном носе, и следом вплетает следующую.       Сухо даже не замечает, что делает всё сам, что бабушка уже давно не помогает ему и не показывает пример на своём браслете. Прежде чем он успевает это осознать, он уже связывает концы готового украшения.       Он моргает, а затем потрясённо смотрит на неё.       — У меня получилось, — произносит он почти с недоверием.       Она улыбается и гладит его по спине, а он прижимает браслет к своей груди.       Сухо сглатывает, когда Шиын открывает подарок, и пытается унять бешено колотящееся сердце, пока чужие пальцы скользят по упаковке к ручкам. Глаза его сияют, и он с нетерпением тянет за пластик, едва сдерживая волнение.       Шиына легко расстроить, но и порадовать его так же просто. Даже когда он думает, что канцелярия и есть весь подарок, он всё равно улыбается и выглядит как ребёнок на Рождество, что, в общем-то, не так уж далеко от правды. Каждый раз, когда Сухо дарит ему что-нибудь, на его лице появляется одно и то же выражение. Из-за того, что в его жизни было так мало праздников, он привык радоваться таким мелочам.       — Там есть ещё кое-что, — говорит Сухо, указывая на коробку, и смотрит, как глаза Шиына расширяются и опускаются к самому дну. — Хальмони помогла мне это сделать. Мне пришлось переделывать его миллион раз, но смотри, у меня есть такой же, и на них наши имена.       Сухо надеется, что его голос не выдаёт нервозности.       Он наблюдает, как Шиын разглядывает вещь с непроницаемым выражением лица, а потом начинает улыбаться. По-настоящему улыбаться.       — Мне нравится.       И все чувства снова молниеносно возвращаются к Сухо. Его сердце быстро колотится и застревает где-то в горле.       Шиын возится, пытаясь надеть браслет. Его пальцы сводит, и на лице снова появляется раздражение. Сухо помогает ему, затягивает застёжку.       — Вот. Теперь мы связаны.       Он не задумывается над словами, произнося их как нечто естественное, и тут же убеждает себя, что может позволить себе быть эгоистом хотя бы сегодня вечером. Всего на немного. Они могут вернуться к тому, какими были раньше, пусть даже только на эту ночь. В собственном пузыре тепла посреди зимы.       В ту ночь Сухо почти не спит. Не с Шиыном, прижавшимся к нему так тесно.       Раньше это не было проблемой. Тогда Сухо утешал себя мыслью, что никому не обязательно знать, что происходило между ними за закрытыми дверями и что именно он цепляется за Шиына во сне, как коала.       Но теперь, став старше и осознаннее, Сухо понимает, что это неправильно. Он не должен так делать, не должен быть настолько близко, чтобы пересчитывать ресницы лучшего друга, не должен хотеть поцеловать его, чтобы разбудить.       Несколько раз он пытается высвободиться из объятий Шиына, но чувствует, как тот перекатывается и утыкается макушкой ему в грудь.       Боже. Сухо понятия не имеет, откуда вообще у Шиына взялась мысль, что это Сухо приставучий во сне. Это ведь явно не так.       Он не знает в какой момент засыпает, но когда просыпается, Шиына в постели уже нет. Сухо думает, что тот ушёл, не попрощавшись, но, встав и выйдя на кухню, видит…       …его и свою бабушку.       Шиын помогает ей разбивать яйца в миску, начинает взбивать их и внимательно следует каждому её указанию. Она поддразнивает его за скромные кулинарные познания, но он, кажется, не возражает. Лишь потирает щёку, когда она слишком больно её щиплет.       Сухо долго смотрит на них. Думает о своём будущем и с трудом представляет его без Шиына.       Чёрт. Ничто из того, что он делал, не помогает вывести Шиына из его головы.       После завтрака Сухо упаковывает вместе с Шиыном его вещи. На улице всё ещё холодно, поэтому он помогает ему надеть пуховик и милый шарф — Шиын от этого кажется ещё меньше, чем обычно.       — Увидимся на Новый год? — спрашивает Сухо, умоляя о ещё одном дне вместе, чтобы снова оказаться вдвоём в своём маленьком уютном мире.       Шиын надувает губы и качает головой.       — Мои родители хотят сводить меня на шоу фейерверков.       Челюсть Сухо сжимается. Если бы родители Шиына действительно заботились о нём, если бы они действительно пытались понять своего ребёнка, они бы знали, что Шиын не любит фейерверки. Они слишком громкие, яркие, и уже не раз доводили его до такого состояния, что он замыкался и терял дар речи.       — Я должен просто украсть тебя оттуда, — говорит Сухо.       — Я бы не возражал, — отвечает Шиын, так легко, будто даже не думает о смысле своих и чужих слов.       Сухо фыркает и прижимает его к себе, решив на какое-то время не думать о том, что это может быть их последний Новый год вместе.       — Тогда до скорого. Напиши, когда будешь дома, — бормочет он ему в ухо, вдыхая запах одежды Шиына, на которой уже давно чувствуется запах дома Сухо.       — Напишу, — и тихо добавляет: — Я буду по тебе скучать.       Сухо еле сдерживает слёзы.       — Я тоже буду по тебе скучать.       Дни превращаются в недели, недели — в месяца, прежде чем они снова встречаются.       Весенний семестр оказывается куда тяжелее: Сухо так привык к вводному осеннему, что прежде, чем он успевает это осознать, его затягивает в учёбу с головой. И на этот раз он, в каком-то смысле, и правда занят.       Будни по вечерам он проводит, сгорбившись над учебником в библиотеке. В руке у него всегда энергетик или, на худой конец, кимбап из круглосуточного магазина, просто чтобы сил хватало хотя бы на что-то.       А выходные он всё равно проводит с Ёни, несмотря на вину, что крутится у него в животе, когда он, вопреки всему, выкладывает фотографии с ней в Инстаграм. И в этот раз он действительно надеется, что Шиын их увидит.       И тот видит — судя по сообщению, которое вскоре получает Сухо. Оно настолько внезапное и почти импульсивное с его точки зрения, что он ловит себя на мысли, что смотрит на экран куда дольше, чем нужно.       «Встретимся сегодня в 21:00 на реке Хан. Пожалуйста».       Он долго прокручивает смс-ку в своей голове и поначалу думает, что смысла идти нет. Он и так знает, чем всё это закончится. Может, так даже будет менее больно для них обоих.       Что толку быть честным? Изменит ли это хоть что-нибудь? Или они просто позволят своей дружбе увянуть?       Сухо тратит слишком много времени, решая, идти или нет. Он понимает головой, что должен пойти, ведь в итоге всё равно окажется там, хочет он этого или нет. Он не выносит мысли о том, что, возможно, Шиын зовёт его вовсе не для этого. Он пытается истолковать сообщение десятками способов, пока слова перед его глазами вовсе не теряют смысл.       В итоге он приходит поздно. Он не планировал опаздывать, даже если нарочно шёл чуть медленнее, оттягивая неизбежное.       Шиын был опорой их отношений. Он бы не отпустил Сухо, если бы тот прямо об этом не попросил.       Сухо видит, как Шиын пристально смотрит на воду — в его глазах застыло нечто мутное и нечитаемое. Он никогда раньше не видел у него такого выражения лица.       — Привет, извини, опоздал.       Собственные слова кажутся ему пустыми.       — Привет, — отвечает Шиын, отворачиваясь от перил и скрещивая руки на груди. Он ещё больше похудел, и худи на нём теперь пугающе висит. Сухо чувствует себя полным дерьмом.       — Ну, в чём дело? — он старается держать голос ровным, старается не выдать, что почти год избегал этого разговора.       Но он никак не ожидает услышать:       — Я сегодня скачал Инстаграм.       Сухо моргнул. Возможно, сегодня этого разговора не будет. Похоже, Шиын тоже пытался его избежать — притвориться, что у них всё по-прежнему в порядке и ничто не обязано меняться, пока они сами не позволят этому случиться.       — А, — Сухо кивает, сглатывает. — И всё?       Неужели он ждал совсем другого разговора? Того самого, от которого он бежал бы до последнего, пока это его не погубило?       Шиын продолжает:       — Нет, — Сухо снова смотрит на него. — Я… видел твой профиль.       Ему было интересно, что тот постит. Боль от безразличия Сухо была настолько сильной, что Шиын нашёл его страницу, ведомый любопытством и тревогой. Сухо вспомнил обо всех постах, которые он посвятил Шиыну, — особенно учитывая, что все они были выложены без разрешения. Это... это нормально. Шиын просто хочет, чтобы он удалил фото с ним, всё ещё не так серьёзно.       — Ты хотел, чтобы я удалил твои фотографии?       И всё же он надеется, что Шиын не скажет «да».       — Нет, я просто… — Шиын замолкает, а его руки бессильно опускаются вдоль тела. — Я просто думал, что в этом семестре ты будешь писать мне чаще.       Вот оно. Сухо вздохнул.       — Послушай, Шиын... — пора с этим покончить. Так будет лучше для него самого.       И для тебя тоже, верно?       — Нет, — продолжает Шиын. Он выглядит таким изнурённым. Видимо он тоже не хочет этого разговора. Его губы обветрились и потрескались до крови, щёки впали, а мешки под глазами стали ещё заметнее. С каждым словом его голос звучит всё более надломленно. — Ты не занят, я видел твои фотографии.       В Шиыне, несмотря на то, сколько всего он прошёл, всё ещё осталась капля желания бороться. В нём она есть всегда. Сухо издаёт короткий нервный смешок, пытаясь игнорировать то, как Шиын буквально раздевает его догола своим взглядом, словно вот-вот вытащит наружу каждый его страх. Никто не знал Сухо так же хорошо, как Шиын.       — И что?       Шиын выглядит так, будто его ударили под дых. Всего одно слово, и он сразу же понимает, что разговор идёт совсем не туда, куда ему хотелось бы; что Сухо воспринимает все его слова в штыки. И если бы Сухо сейчас просто промолчал, Шиын, скорее всего, тут же взял бы свои слова назад.       — Шиын, прости меня, правда, я обещаю, что буду чаще с тобой общаться, я просто-       — Ты говорил так уже в нашу прошлую встречу, и в ту, что была до неё, — продолжает Шиын, и его голос срывается на крик. — Ты не можешь так просто... игнорировать меня.       Сердце Сухо разлетается вдребезги. Шиын кажется таким маленьким — меньше, чем когда-либо раньше.       Сухо понимает: он ничем не лучше всех тех людей, которые когда-либо причиняли Шиыну боль, которые когда-либо поднимали на него руку. Сухо не может вынести то, как Шиын смотрит на него сейчас — будто он только что навсегда утратил веру в своего бога.       — Я не игнорирую тебя, Шиынни.       Да и как он мог? Каждая мысль Сухо с момента пробуждения принадлежала Шиыну. Его разум, тело и душа всегда были в его власти. И это не изменится, пока один из них не решится что-то предпринять.       — Ты не отвечаешь ни на одно из моих сообщений. Я думал, что ты просто занят, но у тебя всегда находится время для других друзей, — с его щёк начали капать слёзы. Хотя Шиын смотрел в пол, Сухо слышал это по его дрожащему голосу. Сухо подавил желание потянуться к нему и вытереть эти солёные дорожки, ведь он давно потерял на это право. — Просто скажи, что больше не хочешь со мной разговаривать.       Но это было именно то, чего он совершенно не хотел. То, чего он боялся больше всего на свете.       Но Шиын, парень, которого Сухо будет любить всегда, но которому никогда не сможет в этом признаться, должен был идти дальше, оставив Сухо позади, а их переплетённым душам следовало погибнуть прямо здесь и сейчас.       — Боже, — пробормотал Сухо, и собственный голос показался ему чужим. Он видел, как напряглось тело Шиына, и это почти заставило его сдаться и забыть о своей затее. — Шиын-а, ты не моя девушка.       В его собственных ушах это прозвучало жалко и неуверенно. Он понял, что совершил ошибку, как только увидел насколько Шиын выглядел уничтоженным. Сухо пожалел о сказанном в ту же секунду, когда встретился глазами с парнем напротив.       Сухо больше никогда не хотел смотреть в зеркало. Отражение теперь напоминало бы ему о каждом, кто распускал о них слухи, и о каждом, кто отпускал в их адрес гомофобные шутки. Он превратился во всё то, с чем когда-то боролся. Во всё то, от чего так отчаянно пытался защитить Шиына.       Но это ничего. Если Шиын возненавидит его, пусть так и будет. По крайней мере, он будет в безопасности. По крайней мере, эти чувства, разьедающие его душу, наконец прекратятся.       Сухо едва осознавал, что Шиын говорил дальше. Он лишь видел, насколько тот разбит, и замечал новые слёзы, которые никак не останавливались. А затем Шиын засучил рукав.       Нет. Нет. Только не это.       Шиын сорвал с запястья браслет и швырнул его в Сухо.       — Оставь себе, я ведь не твоя девушка.       Возможно, Сухо стоило что-то сказать и остановить его. Возможно, нужно было броситься вслед за ним. Сделать хоть что-то, а не стоять на месте как идиот. Теперь же между ними не осталось ничего, кроме звуков резкого ветра и рокота реки.       Шиын ушёл. И он забрал с собой всё, что составляло личность Сухо.       Сухо понимает, что произошедшее — его вина. Он знает, что после случившегося всё никогда не будет прежним, даже если ему очень хочется обратного.       Где-то глубоко внутри он осознаёт, что должен что-то сказать, попытаться исправить то, что разрушил, или хотя бы дать Шиыну нормальное объяснение вместо своих жалких подобий на извинения.       Но он бездействует. Он решает, что так будет лучше для них обоих. Убеждает себя в этом каждый раз, когда берёт в руки телефон и его палец замирает над именем Шиына в списке контактов. А затем он заставляет себя заниматься чем угодно, лишь бы отвлечься.       Лишь бы это не было связано с Шиыном.       Всё это глупо, и винить ему некого. Он даже не может по-настоящему упрекать Шиына за его реакцию, потому что его собственные слова были глупыми и жестокими. С чего он вообще мог бы начать свои извинения?       А хочет ли он вообще извиняться?       Шиын был последней ниточкой, связывающей Сухо с его прежней жизнью, со школой и с пониманием того, откуда брались эти странные чувства в его груди. Теперь же, когда Шиын ушёл, всё должно было измениться, ведь так? Должно измениться.       Ведь Сухо не знает, сколько ещё сможет выносить это бесконечное томление.       Это случается, когда Сухо возвращается из клуба.       Он пошёл туда с Ёни, сказав ей, что ему нужно выбраться из дома и развеется, — за эту неделю он говорил это уже в пятый раз — она посмотрела на него с сомнением, но в итоге согласилась. Лишних вопросов она не задавала, и Сухо это нравилось в ней, пожалуй, больше всего.       Но сколько бы он ни пил, выбросить Шиына из головы у него не получалось. К тому моменту, когда Ёни наконец поймала такси и привезла их к дому его бабушки, он был уже почти без сознания.       Она закидывает его руку себе на плечи, пытаясь удержать его на ногах, но при её хрупком телосложении это оказывается почти невозможным. Они, спотыкаясь, добираются до входной двери, и когда им всё же удаётся войти внутрь, оказывается, что свет везде выключен. В доме почти кромешная тьма.       Сухо натыкается на стены и на обувную полку, а потом чуть не спотыкается о что-то, лежащее на полу. Он даже не понимает, о что именно.       И только когда они уже собираются идти в комнату Сухо, или в то место, которое они принимают за его комнату, над ними внезапно загорается свет. Они оба резко замирают, а после оборачиваются.       В дверях гостиной стоит бабушка Сухо. Брови её приподняты, морщины на лице складываются в недовольную гримасу.       Для Ёни это становится знаком, что пора сваливать.       Она снова садится в такси, которое ещё не успело отъехать от дома, а Сухо остаётся на диване. Бабушка поит его стаканом воды и даёт шипучий Алка-Зельтцер.       — Сухо, — начинает она, без злости, по крайней мере без той, которую Сухо может опознать в таком состоянии.. Она берёт его руку и зажимает её между своими ладонями. — Что случилось?       Голова у него словно набита ватой, и он едва владеет своими конечностями. Сухо хмурится и с трудом осиливает стакан воды.       — Что ты имеешь в виду?       Он трезвее, чем когда вошёл в дом, но совсем чуть-чуть. Единственное, что отличается, это то, что к горлу подступает тошнота и усиливается головная боль. Алка-Зельтцер ещё не подействовал, а Сухо уже почти молит его об этом.       Она вздыхает и убирает прядь волос с его взмокшего лба.       — Ты в последнее время слишком много выпиваешь, — бормочет она. Её ладонь ложится ему на щёку. — Я боюсь, что это университет так на тебя влияет.       Сухо невольно фыркает, качает головой и откидывает её назад на подушки.       — Это не из-за универа, — признаётся он хрипло и обессиленно.       — Тогда из-за чего? — тихо спрашивает она.       Может быть, так на него действует алкоголь, а может, внезапное чувство, будто он оказался маленьким ребёнком, которого бабушка учит ходить и говорить, но в уголках глаз у Сухо начинают собираться слёзы.       — Хальмони, — начинает он. Выходит надломленно и влажно.       Он поднимает голову и смотрит на неё. Она слушает внимательно.       — Я просто… Мне кажется, что я гей.       На мгновение бабушка замолкает. Сухо чувствует, как по щекам текут слёзы. Сколько бы он ни тёр лицо и ни моргал, пытаясь их сдержать, они всё равно продолжают литься не останавливаясь. Но теперь с груди будто спадает тяжесть, словно он наконец может свободно вдохнуть.       А после она мягко улыбается.       — Сухо, — теперь она держит его лицо обеими руками. — Всё хорошо.       Он издал сдавленный всхлип и подался вперёд, уткнувшись лицом в её плечо. От неё пахло цветами и его детством.       — Хальмони-       — Я знаю, — ответила она, поглаживая его по спине и позволяя слезам мочить свою ночную рубашку. — Я всё ещё люблю тебя, и это никогда не изменится. Ты всё тот же мой маленький Сухо.       Судорожный всхлип сотряс всё тело Сухо, а его ладони сжались в кулаки. Внезапно он вдруг снова стал восьмилетним мальчишкой, который возвращался из школы и бросался в объятия бабушки, потому что какой-то ребёнок его обидел.       «Мой маленький Сухо, — говорила она тогда, поглаживая его по волосам, — злые люди будут встречаться тебе повсюду, но никогда не позволяй им лишить тебя своей искренней доброты. Не позволяй им заставить тебя перестать быть хорошим. Не давай им победить».       И он не позволил. Не позволил, когда избил Ёнбина до полусмерти в старшей школе. Когда выслеживал каждого, кто мог причинить вред Шиыну, лишь потому что хотел защитить его. Когда не понимал значения своих чувств и знал только одно: он хочет всегда быть рядом с Шиыном и готов защищать его вечно. И что его губы кажутся такими желанными для поцелуя, хотя он никогда не должен был так думать о своём лучшем друге.       — Прости меня, — произнёс он сейчас, всё ещё вцепившись в ткань её одежды, словно пытаясь обрести почву под ногами.       Он и сам не знал точно, за что извиняется. И перед кем ему нужно извиниться: перед ней или перед кем-то другим, кто заслуживает этого гораздо больше.       Она поцеловала его в висок. Его плач стих, превратившись в тихое хныканье, а затем он бессильно обмяк в её руках.       Сухо просыпается среди ночи и бежит в ванную.       Он благодарен, что в целом чувствует себя более менее, если не считать того, что перед глазами всё ещё плывёт, а от шлёпанья собственных босых ног по коридору голова буквально раскалывается.       Сухо вырвало всем, что в нём было: чёрт знает чем, с чем смешался алкоголь, курицей, которую они заказывали с Ёни, и даже лекарством. Всё его тело прошиб пот. Он бессильно сполз по стене ванной, почти не чувствуя облегчения.       Звуки рвотных позывов разбудили бабушку. Она постучала в дверь и вошла. Вытерла его подбородок полотенцем и на мгновение замерла. Она что-то тихонько промычала, приложив руку к его лбу, нахмурилась и помогла ему встать, чтобы отвести на кухню.       Она помогла ему усесться на один из их неудобных деревянных стульев, протянула ещё стакан воды и ещё одну таблетку Алка-Зельтцера.       — Сухо-я, по-моему, ты заболеваешь, ты весь горишь.       Он ничего не ответил, лишь разжевал таблетку и выпил ещё воды.       Сухо думает о том, что произошло несколько часов назад. О том, что он до сих пор находится в доме и его по прежнему не выставили на улицу. О том, что бабушка сама всё ещё рядом и всё так же заботится о нём. Она не заперлась у себя в комнате, чтобы оплакивать того внука, которого знала раньше. Вот она, стоит перед ним, тревожась о его температуре.       От этой мысли он подавил очередной всхлип.       Она измерила температуру, сунув металлический наконечник градусника ему под язык, а затем нахмурилась и цокнула.       — У тебя жар, я дам тебе лекарство.       У него едва хватило сил кивнуть. Он почувствовал, как голова тяжело опустилась на холодное дерево стола.       Бабушка вернулась с микстурой — той самой, которую Сухо ненавидел — и заставила его выпить весь флакон. Единственным плюсом было то, что от неё клонило в сон. А меньше всего на свете ему сейчас хотелось в трезвом уме осознавать весь тот беспорядок, который он натворил.       Она помогла ему вернуться в постель, но прежде чем она успела уйти, он перехватил её за запястье.       — Хальмони, — он снова почувствовал себя тем капризным маленьким ребёнком, — можешь поспать здесь? На случай, если меня снова вырвет.       На самом деле эта причина мало волновала Сухо, он просто хотел, чтобы она была рядом.       Она тихо рассмеялась, но согласилась и легла под одеяло рядом с ним. Когда становилось слишком жарко, он сбрасывал одеяло, а затем снова засыпал.       Утром он не обнаружил себя в луже своей рвоты, так что счёл это маленькой победой.       Бабушка уже встала. Сухо слышал, как она что-то делает на кухне, если судить по звуку раздающегося от сковородок.       Он чувствовал, что словно тонет в простынях, которые казались влажными от пота. Лихорадка всё ещё не прошла, и он едва мог пошевелиться.       Сухо остался наедине со своими мыслями.       И ни одна из них не была приятной.       Но по крайней мере, несмотря на то, как паршиво он себя чувствовал, на душе ему стало легче. И нет, он говорил так не потому, что его желудок был абсолютно пуст.       Признаться... в этом бабушке — то, чего он никогда не планировал делать. Он и подумать не мог, что найдёт в себе достаточно смелости, чтобы признаться в подобном даже самому себе.       Но теперь его внезапно осенило, что он сам всё слишком усложнял. Они с Шиыном могут просто любить друг друга. И Сухо не должен отдаляться от него по какой-то глупой причине, оправдывая это защитой, будто он в любом случае не собирался всегда быть рядом и оберегать его.       Хотя, возможно, сейчас, в состоянии лихорадки, он плохой защитник.       Бабушка вошла в комнату с тарелкой горячей рисовой каши.       — Сухо, доброе утро.       — Доброе утро, хальмони, — пробормотал он, не в силах заставить себя даже сесть нормально.       — Не перенапрягайся, — сказала она, медленно помогая ему сесть. — Не стоило тебе так много пить, ты сам довёл себя до болезни.       Сухо не был уверен, что это работает именно так.       Она поставила ему на колени маленький столик для завтрака, и он тут же принялся за еду.       — И не ешь так быстро.       — Прости, — пробормотал он с полным ртом, а затем проглотил всё. — Я хотел поговорить с тобой кое о чём, чего не упомянул вчера.       Она кивнула и присела на край кровати.       — Шиын, — начал он, откашлявшись. Слова словно застряли где-то в глубине горла. — Кажется, я люблю его. И мне кажется, я всё испортил.       Он попытался сдержать навернувшиеся на глаза слёзы, но они всё равно покатились по щекам. Боже, как же он ненавидит болеть.       — Так вот в чём всё дело? — она улыбнулась с пониманием в глазах. — Сухо, я видела, как он на тебя смотрит. И знаешь, такое невозможно испортить.       — Откуда ты знаешь? — спросил он, нахмурившись.       Она убрала чёлку с его лба. За последние несколько месяцев волосы сильно отросли, ему пора было подстричься.       — Если я и знаю что-то о вас двоих — а я думаю, что знаю, — так это то, что вы неразлучны. Вы всегда находите друг к другу подход.       Он спрятал улыбку за ложкой.       Через несколько дней жар спал. Почти всё это время Сухо провёл, капризничая и жалуясь на боль. Когда бабушка спрашивала: «Что именно у тебя болит?», он просто отвечал: «Всё». Он позволял ей возиться с собой как с маленьким и беспрекословно принимал эту заботу.       К тому же он наконец-то осознал и принял несколько важных вещей.       Ему нужно поговорить с Шиыном, извиниться перед ним и надеяться, что всё вернётся в норму. Хотя нет, он надеялся, что всё как раз таки изменится. Что их отношения наконец-то станут чем-то большим. А если это всё-таки не случится, он просто хотел бы снова вернуть Шиына в свою жизнь и перестать быть для него законченным эгоистом.       Поэтому он отправил сообщение, поддавшись внезапному порыву и не пытаясь скрыть своё отчаяние. Он надеялся, что Шиын хотя бы выслушает его, даже если больше не захочет видеть. Даже если после этого они навсегда исчезнут из жизни друг друга.       «Можем ли мы поговорить? Мне жаль».       Сухо нервно перебирал пальцы. Он попросил Шиына встретиться с ним в круглосуточном магазине, куда они часто захаживали. В том самом, где продавали любимые Шиыном стаканчики кофе.       Он долго топтался возле входа, постоянно бросая взгляды на часы в телефоне. Шиын опаздывал.       Это было странно. Или он просто... решил не приходить. Но ничего страшного, Сухо никуда не спешил, он мог подождать ещё немного.       Прошло так много времени с их последнего разговора. За это время многое могло измениться. Шиын мог намеренно опаздывать, если ему вдруг так захотелось.       Но он всё-таки появляется. К этому моменту Сухо уже сидел, совершенно измотанный, заранее смирившись с тем, что тот не придёт. Предчувствие краха их дружбы, виной которому был он сам, давило на него, словно сама смерть. Он даже позволил нескольким слезам скатиться по щекам.       Его голова резко поднялась, когда он услышал шаги.       Ён Шиын.       Его щёки выглядели полнее, и новая белая толстовка сидела на нём отлично. Сухо почувствовал облегчение. Кажется, у Шиына всё стало гораздо лучше. В глубине сознания заныла мысль, что ему стоит снова уйти. Он видел Шиына перед собой и понимал, что сейчас тот выглядел намного счастливее. Ему не следовало портить это, не стоило задевать едва зажившие раны.       — Чего ты хочешь? — спросил Шиын.       В его голосе звучала усталость и холод, будто он сдерживал себя от чего-то. Его кулаки сжались.       Сухо почти запнулся, с трудом заставив себя подняться. Ноги были словно ватные.       — Я просто... Прости, я всё тебе расскажу.       К облегчению Сухо, лицо Шиына слегка смягчилось. Но он ничего не сказал.       Сухо толком не знает, с чего начать, но решает, что лучше всего будет рассказать всё с самого начала.       — Ты помнишь слухи, которые пошли в последний год старшей школы?       Шиын моргнул, его губы слегка приоткрылись, затем он снова сомкнул их и наконец произнёс:       — Да, помню.       — Это... Это вызывало у меня сильный гнев. И я не понимал почему, по крайней мере, поначалу, — пробормотал Сухо последнюю фразу. Он продолжил: — Я хотел уберечь тебя от этого, чтобы тебе не пришлось переживать то же, что и мне. Я мог это вынести, мог стерпеть любые слухи, лишь бы они не беспокоили тебя, но потом... Я задумался, почему это так сильно меня разозлило.       Он слышал стук собственного сердца в ушах и чувствовал, как всё его тело дрожит. Он уже признавался в этом бабушке, но сейчас всё вдруг стало ощущаться совсем иначе. Он никогда раньше не открывался так ни перед кем, даже перед Шиыном.       Затем он вспомнил все те случаи, когда Шиын открывал ему свою душу, и отбросил всякую осторожность.       — Я злился, потому что какая-то часть меня хотела, чтобы эти слухи были правдой, — его голос жалко надломился, — я ненавидел эту часть себя и всё время пытался её скрыть.       Сухо не поднимал глаз, он просто не мог.       Он откашлялся и вытер лицо рукавом.       — Я думал, университет всё исправит. Думал, что если я просто встречу симпатичную девушку, это чувство пройдёт. А когда этого не произошло, я испугался. Я понял, что должен отдалиться от тебя, ведь это было единственным способом всё прекратить.       Он глубоко засунул руки в карманы, чтобы скрыть, как сильно его трясёт.       — Я хотел тебя, я хочу тебя, до сих пор хочу, и я не могу избавиться от этого чувства.       Вот и всё. Неприкрытая, чистая правда.       Он снова набрал в грудь воздуха.       — Прости, прости, что сказал ту глупость про девушку. Я знаю, это было… низко, и я ничем не лучше тех идиотов из старшей школы, — он вспомнил, каким хрупким был Шиын раньше, до того, как ему начали причинять боль, и его челюсть невольно сжалась. — Тебе не обязательно меня прощать, но я подумал, что ты заслуживаешь знать правду.       Сухо выдыхает. Даже если всё закончится не так, как он ожидал, он всё равно будет доволен. Сухо чувствует облегчение от того, что Шиын теперь знает правду. Теперь он будет знать её всегда.       После недолгого молчания Сухо наблюдает, как Шиын тщательно обдумывает услышанное. Его глаза тоже блестят от слёз, а взгляд направлен вниз. Наконец он делает вдох, снова смотрит на него и говорит:       — Я прощаю тебя.       Сухо резко вскидывает голову, его брови нахмурены. В голове проносится миллион мыслей, но вслух вырывается лишь одно:       — Почему?       Едва заметная улыбка промелькнула на губах Шиына.       — Потому что... я люблю тебя.       Сухо больше не теряет времени. Больше нет.       Он подходит ближе, наконец позволяя своей ладони коснуться затылка Шиына, а затем его щеки. Он наклоняется к нему и замирает на миг, чтобы просто посмотреть на ресницы Шиына и на то, как сильно тот тоже этого хочет.       Сухо прижимается своими губами к губам Шиына, и внезапно всё становится на свои места. Туман в голове рассеивается: «Шиын» — это и есть ответ на все его вопросы. Он всегда был ответом. Опора Сухо, его якорь, сейчас стоит здесь и целует его.       Сухо не хочет, чтобы это мгновение обрывалось. Хочется вечности для «Шиына и Сухо», для «Сухо и Шиына», именно в таком виде. От этой близости, от этой предельной искренности он мгновенно пьянеет.       Внезапно вспомнив кое-что, Сухо на секунду отстраняется. На губах у него играет слабая улыбка.       — Чуть не забыл...       Он достаёт тот самый браслет, который Шиын в сердцах бросил ему тогда, и осторожно берёт его за руку. Бережно надевает на запястье, затягивая узел.       — Спасибо, Сухо, — шепчет Шиын, смыкая руки у него за спиной.       — Я ведь тоже тебя люблю, — выдыхает Сухо ему в самое ухо, поглаживая по спине так, как Шиын всегда любил.       — Знаю, — доносится тихий шёпот в ответ.