Summer, where our hearts are left.

      Утро встречало теплыми солнечными лучами, несильным ветерком из открытой на ночь форточки и пением птиц на улице.       Рюджин нехотя распахнула глаза, сощуриваясь от яркого света, пробивающегося из-за штор. Телефон рядом звенел от рева будильника, это утомляло. Взглянув на часы, они показали 7 часов утра, а в голове лишь мысли о том, что её ждет невообразимая суета и спешки. Рюджин поднялась с кровати, потягиваясь и поправляя пижаму, которая успела знатно помяться за ночь. На кухне стоял приятный сливочный аромат, он выманил Рюджин из её комнаты, которую, скорее, даже комнатой не назовешь. Только если пещера.        — Проснулась? — послышался ласковый голос матери, что стояла у плиты, стряпая из оставшегося теста блины. — завтрак на столе. И поторопись, не вздумай опоздать! — именно этот резкий переход от утренних ласок к грубоватому тону выбивает из тонуса. Рюджин угукнула, уходя с кухни прочь, дабы поскорее занять ванну.        Привычный шум воды заглушил гробовую тишину в комнате, которая резала слух сильнее, чем даже самые громкие крики её матери. Все же, ей всегда было привычнее слышать что-то иное, чем свои мысли. Зубная щетка ловко проходилась по рядам зубов, удовлетворяя приятной мятной свежестью. Когда прохладная вода коснулась лица Шин, она наконец-то смогла почувствовать долю бодрости за это утро, найдя в себе силы вернуться на кухню и сесть за стол.        Мама успела уже улизнуть куда-то, ибо на кухне её не было. И слава богу. Это ли не лучше, чем слушать, как она возникает по каждому поводу? Даже самой Рюджин не было известно.       Может, она просто трудный подросток, который путается во всем. Или же, ей не хватает умиротворения, отдыха и уединения в каком-то далеком месте, где не будет кружиться уйма раздражительных факторов вокруг нее. Положив в рот последний кусочек блина с шоколадом, она запила теплым чаем, в последний раз насладившись приятным запахом шоколада, после этого — сразу ринулась в комнату.        Взгляд сразу же падает на раскрытый чемодан. Она вздыхает, покачивает головой, принимаясь собирать все дополнительно необходимые вещи в лагерь. Каждая нужная зарядка услужливо попадает в рюкзак, туда же и наушники, пару жвачек, таблетки на случай, если вдруг укачает и, конечно же миниатюрные баночки алкоголя. Пусть это не будет поводом для неуважения Рюджин.       Все же, свое совершеннолетие она хочет провести достойно. Она более, чем уверена, что алкоголь — та самая вещь, которой будет не хватать больше каких-либо других. Вряд ли она, конечно, сопьется где-то за пределами лагеря и кубарем от бессилия скатится в ближайшее озеро, но это, как минимум, поможет ей принять спокойствие в обществе.        Ни мама, ни Черён, которая является самой близкой подругой для Рюджин, не знают о том, что она пронесет с собой запретные в лагере напитки. Никто не знает, кроме Рюджин.        Успешно затолкав эти заветные бутылочки в самый дальний карман рюкзака, она достала подготовленную одежду из шкафа. В черном идти не хотелось, иначе она пригорит на автобусном сиденье, это всем известный факт. Белая майка с обхватом на талии и светлые джинсы зацепили её внимание еще задолго до поездки. Выглядит достаточно спокойно, не кислотно и не жарко. Вроде приемлемо.        Пусть Рюджин и не горела желанием терпеть незнакомых людей на протяжении 2 месяцев, но на всех, или, хотя бы, на большинство произвести хорошее впечатление ей хотелось. В большой отсек рюкзака она положила кофту на молнии, вдруг к вечеру похолодает.        Взглянув краем глаза на свое отражение в зеркале, она тяжело вздохнула. Рюджин смотрела на себя, словно проверяя наличие маски безразличия.        — Два месяца с незнакомыми людьми — отличный способ убедиться в том, что я всех ненавижу. — устало отрезает Шин, потрепав волосы на голове.               Она опустилась к чемодану, который, благо, собрала задолго. Проверив нужные вещи, потянула за застежку, ведя её по периметру небольшого чемодана. Скрип молнии наполнил комнату, отбиваясь эхом от белых стен. Но этот надоедливый звук перебил другой — звук уведомления.  Кажется, Черён написала, чтобы убедиться в том, что её подруга не проспала столь важный день. Для нее важный. Ведь, если подумать правильно, то Рюджин там будет только из-за и ради Черён.  Проверив шторку уведомлений, она убедилась в своих догадках. Рён попросила позвонить ей, чтобы обсудить удобное место встречи. Раздались знакомые гудки в телефонной трубке.        — Ты уже собираешься выходить, Рюджин? — спокойно уточняет красноволосая девушка по ту сторону телефона, только ответив на звонок.       — Да, Рён… Какую обувь мне надеть? — доверчиво спрашивает мнение своей подруги, желая помощи.       — Предлагаю натянуть на свои ноги валенки и быстрее вылетать из квартиры, а не мешкаться, — шутит Ли, издавая еле слышные хихиканья. — а если серьезно, то надевай свои белые кроссовки и выходи. Я буду ждать тебя возле автобусной остановки. — после этих слов вновь послышались короткие гудки. 

Рюджин быстро написала записку для мамы, которой не было дома, оставив её на кухонном столе. 

      «Мам, если ты это читаешь, значит, я уже в пути. Обещаю вернуться в целости и сохранности. Не переживай за меня, увидимся через 2 месяца. И я надеюсь хорошо провести время в новом коллективе. Обнимаю, Рюджин».

      Шин знала, что про «хорошее времяпровождение в новом коллективе» она наврала и себе, и маме. Но наврать будет лучше. По крайней мере, мать не будет переживать, что её дочь не примут и не заколотят бутылками и камнями где-то за углом.        Сразу после этого она собрала все вещи и ринулась к выходу.  Коснувшись ручки двери, она тяжело выдохнула и потянула её вниз, закрывая на замок.        На улице её встретило приятное тепло. Благо на улице было не слишком жарко, присутствовал прохладный ветер, который то и дело взъерошивал волосы Рюджин.  Постепенно она подходила к месту встречи, а впереди уже виднелась бордовая макушка. Если, конечно, это не окажется предательством от её зрения. Но увидев, как рыжее пятно скачет и машет рукой, она откинула сомнения и ускорила темп, приближаясь к автобусной остановке, куда с минуты на минуту должен прибыть автобус.               Помимо этих двух рядом с ними стояли еще некоторые старшеклассники, так же ожидающие транспорта. Кто-то уже познакомился друг с другом, кто-то умирает от жары, а кто-то стоит с недовольным лицом, предвкушая эмоциональное истощение от этой суеты. Одна и, возможно, единственная из таких — Рюджин.        — Рю, ты не рада, что мы наконец отдохнем от школы? Ты хоть видела, насколько красивое место расположения лагеря? — вопросительно вскинув брови, спрашивает Черён.        — Я еду туда только ради тебя. — спокойно отвечает Шин, после чего получает легкий толчок в бедро. Кажется, Рюджин уже заранее знает, что рыжая макушка сейчас вредно высовывает язык в её сторону. Она привыкла.               В какой-то момент они обе замолчали, выжидая момента прибытия автобуса. Тишину нарушает чей-то голос, пробивающийся сквозь шум машин и голоса подростков, бурно обсуждающих что-то.        Рюджин откликнулась, подняв голову выше. Перед собой она увидела высокую девушку, лицо которой не смогла разглядеть из-за солнечного света. Но единственное она могла подметить точно — у нее острые черты лица, высокий коричневый хвост и губы в форме сердца. Потому что это единственное, что на таком уровне она успела разглядеть, ибо девушка была достаточно выше нее.        — Извините, сюда прибывает автобус в летний лагерь? — вежливо интересуется незнакомка. Но Рюджин игнорирует.        — Да, мы с подругой тоже ждем его, как и все эти подростки, которые нас сейчас окружают. — отвечает Черён, наперед зная, но Рюджин и слова не вымолвит. Она лишь щурилась от солнечного света, стараясь разглядеть лицо незнакомой девушки, но попытки оказались тщетны.        Девушка кивнула головой, немного отдаляясь и оставаясь ждать транспорт. Теперь Рюджин запечатлела её лицо в профиль; острый кончик носа, острые уголки губ, тонкая линия челюсти, небольшой лоб — всё это изображало хорошую гармонию черт, вызывая интерес у темноволосой.        — Рюджин! — внезапно слышится за спиной громкий шепот Рён — прекрати пялиться.        На что Шин лишь недовольно цокнула.        Спустя недолгое время автобус наконец-то приехал. Из передней и задней двери вышли два старших, держа в руках список с фамилиями.  Перед тем, как запустить школьников, им продиктовали правила, но никто не слушал, желая поскорее скрыться с этой жары.        Запускать начали по алфавиту. Черён и Рюджин ждали своей очереди, предварительно договариваясь о том, чтобы Рён заняла ей место, ведь по списку она стоит первее.  Фамилия за фамилией, толпа уменьшалась.        — Хван Йеджи… — послышалось от второго старшего. Девушка, стоящая до этого рядом — та самая, что пересекалась в разговоре с Черён — двинулась с места, откликаясь на своё имя.        Рюджин лишь проводила её взглядом, поправляя короткие волосы до плеч.        — Шин Юна, Шин Рюджин, — это заставляет Рю вздрогнуть. Она слегла вытянула руку, показав свое присутствие, и наконец зашла в автобус.        Внутри стоял такой же шум от громко болтающей школоты, тяжелый воздух сдавливал голову, словно Рюджин с минуты на минуту потеряет сознание от этой духоты и упадет посреди сидений, от которых исходил запах дешевого пластика. Благо они не расплавились, но создавалось впечатление, будто, сев на них, ощущения можно будет сравнить с ожогом от раскаленной лавы.        Черён помахала рукой, Шин направилась в её сторону, сгибая спину, лишь бы не удариться головой об низкий потолок автобуса.  Пройдя через эту душную полосу Ада, она села на сиденье рядом с Черён, чувствуя облегчение.        — Я позаботилась о нас двоих и взяла два ручных вентилятора, — спокойно улыбаясь говорит Черён, — а то твой лоб уже весь мокрый… По твоему виду можно сказать только одно — ты сварилась.        Она протянула темноволосой вентилятор, направляя его прямиком на лицо Шин.         — Спасибо, Рён-и.        Поток прохладного воздуха приятно скользнул по разгорячённой коже. Рюджин прикрыла глаза, позволяя себе пару секунд не думать ни о чём. Автобус медленно заполнялся, гул голосов становился плотнее, будто вязкий сироп.       Снаружи захлопнулась дверь. Внутри стало ещё душнее.       — Надеюсь, ехать недолго, — пробормотала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони.       — Два часа, максимум три, — беззаботно отозвалась Черён. — Потерпишь.       Двигатель зарычал, автобус тронулся с места. Несколько человек радостно вскрикнули, будто их увозили не в лагерь, а в долгожданный отпуск за границу.              Рюджин повернулась к окну. Город медленно поплыл назад — знакомые перекрёстки, магазины, остановки. Всё привычное, предсказуемое. В груди что-то неприятно сжалось. Она не любила перемены не потому, что боялась их, а потому что в них всегда оказывалось слишком много людей.        Людей, которые сразу начинают знакомиться, шутить, задавать вопросы, будто им действительно важно, как тебя зовут и чем ты живёшь. За спиной уже кто-то обсуждал, кто с кем будет жить, спереди громко смеялись над какой-то глупой историей, а слева парень в наушниках подпевал так, будто автобус — его личная сцена. Рюджин медленно выдохнула через нос, ощущая, как раздражение поднимается знакомой волной: сначала лёгкое, почти ленивое, а потом более ощутимое, цепкое, заставляющее напрягать челюсть.       Черён что-то показывала ей в телефоне — фотографии лагеря, домиков, пирса, — но Рюджин лишь кивала, не всматриваясь. Деревянные корпуса, общий зал, спортивная площадка. Два месяца в окружении людей, от которых некуда будет деться, потому что даже если захочется тишины, всегда найдётся тот, кто решит, что сейчас самое время обсудить планы на вечер или внезапно стать твоим лучшим другом. Она заранее чувствовала усталость, которая ещё даже не началась.       Автобус набрал скорость, и тряска стала ощутимее. Кто-то впереди попросил сделать музыку погромче, кто-то возмутился, началась короткая перепалка, перешедшая в смех. Рюджин закатила глаза и уткнулась лбом в прохладное стекло, надеясь, что хотя бы дорога будет однообразной и не требующей её участия. Ей не хотелось ни разговоров, ни новых знакомств, ни чужого энтузиазма.        Всё это казалось навязанным, как обязательная часть программы, в которой она не помнила, чтобы добровольно соглашалась участвовать.       — Ты сегодня какая-то особенно злая, — заметила Черён, наблюдая за ней боковым зрением.       — Я всегда такая, просто обычно люди ведут себя тише, — сухо ответила Рюджин, даже не оборачиваясь.       Её раздражало, что вокруг все будто заранее решили, что эти два месяца будут лучшими в их жизни. Эта коллективная уверенность в счастье выглядела подозрительно. Опыт подсказывал, что там, где слишком много ожиданий, почти всегда оказывается разочарование. И если уж разочарование неизбежно, лучше встретить его подготовленной, чем наивной.       Она прикрыла глаза снова, но не для отдыха — скорее чтобы отгородиться. Шум продолжал давить, автобус покачивался на трассе, а впереди растягивалось лето, которое по какой-то причине уже начинало её утомлять.       Гул будто накапливался слоями, прилипал к коже вместе с жаром и запахом разогретого пластика. Рюджин недовольно потянулась к рюкзаку, вытащила наушники и, не глядя на Черён, вставила их в уши с такой поспешностью, словно это был единственный способ выжить в этом автобусе. Музыка ударила сразу громко, почти агрессивно, заглушая чужие голоса, смех и чьи-то бесконечные обсуждения. Она сделала звук ещё громче, чем нужно, просто чтобы не слышать ничего кроме ритма.       Снаружи трасса тянулась однообразной серой полосой, редкие деревья мелькали за стеклом, и это однообразие казалось спасением. Рюджин скрестила руки на груди, уставившись в окно так, будто собиралась силой воли протолкнуть автобус быстрее. Внутри всё ещё кипело раздражение — не конкретное, не направленное на кого-то одного, а общее, тяжёлое, как будто её насильно втолкнули в пространство, где слишком много чужих эмоций.       Она почувствовала прикосновение не сразу. Сначала лёгкое движение рядом, затем осторожное давление на её пальцы. Черён, не говоря ни слова, накрыла её ладонь своей — тёплой, спокойной, без попытки удержать силой. Просто коснулась. Рюджин дернулась почти автоматически, повернула голову, вытаскивая один наушник.       — Что? — раздражение в голосе прозвучало резче, чем она планировала.       Черён смотрела на неё внимательно, но без упрёка, будто уже привыкла к таким реакциям.       — Ты слишком напрягаешься, — сказала она тихо. — Это просто поездка. Никто тебя не заставляет дружить со всеми подряд.       — Ага, конечно, — фыркнула Рюджин. — Попробуй два месяца игнорировать двадцать человек в одном здании.       Черён слегка сжала её пальцы, не убирая руку.       — Тогда игнорируй девятнадцать. Со мной тебе всё равно придётся разговаривать.       Несмотря на попытку сохранять серьёзность, уголок губ Рюджин едва заметно дрогнул. Она закатила глаза, но руку не убрала. Раздражение не исчезло, но стало менее острым, будто кто-то убавил яркость света на одно деление ниже.       — Если станет совсем невыносимо, — продолжила Черён, — мы найдём место подальше от всех. Ты переживёшь.       Рюджин молчала несколько секунд, глядя на их переплетённые пальцы, а потом вставила наушник обратно, но звук убавила. Музыка всё ещё глушила салон, но уже не давила. Она позволила Черён держать её руку, делая вид, что это ничего не значит, хотя внутри раздражение постепенно сменялось привычным упрямым спокойствием.       Автобус продолжал ехать, солнце поднималось выше, и дорога растягивалась перед ними длинной, почти бесконечной линией. Рюджин не стала ничего обещать — ни себе, ни Черён, — но впервые за всё утро напряжение перестало казаться невыносимым.       Музыка постепенно перестала быть просто шумом и превратилась в глухой, ровный фон, который смешался с покачиванием автобуса. Рюджин сама не заметила, в какой момент её пальцы ослабли в ладони Черён, а лоб снова коснулся стекла. Солнце уже не било так резко — автобус выехал на участок дороги, где по обе стороны тянулись деревья, и тени скользили по салону короткими вспышками. От этой монотонности начинало клонить в сон.       Она не собиралась засыпать. Просто закрыла глаза на минуту, чтобы дать себе паузу от дороги, от голосов, от собственных мыслей. Но ритм колёс, равномерное гудение двигателя и приглушённая музыка сделали своё дело — напряжение медленно растворилось, и сознание провалилось в тёплую, бесформенную темноту. Проснулась она резко.       Автобус подпрыгнул на неровности, кто-то впереди громко сказал: «Мы почти приехали», и этот голос будто выдернул её из воды. Рюджин открыла глаза, несколько секунд не понимая, где находится. Музыка всё ещё играла, но уже тише; один наушник почти выпал, запутавшись в воротнике. В шее неприятно тянуло от неудобного положения, а на щеке остался лёгкий след от холодного стекла.       Она моргнула, пытаясь собрать реальность воедино. За окном больше не было трассы — дорога сузилась, стала неровной, окружённой густыми деревьями, сквозь которые пробивался свет. Где-то впереди мелькнула вывеска, но она не успела её прочитать. Автобус сбавлял скорость.       — Ты вырубилась, — тихо сказала Черён, наклоняясь ближе. В её голосе слышалась улыбка. — Почти два часа спала. Рюджин нахмурилась, стягивая наушники.             — Почему не разбудила?       — Ты выглядела так, будто впервые за утро не злишься.             Это замечание ей не понравилось. Она провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, но вместо облегчения пришло другое чувство — тяжёлое и вязкое, как будто сон не дал отдыха, а просто притупил всё на время. Теперь раздражение возвращалось, но уже вместе с осознанием, что дорога закончилась.       Автобус повернул, и между деревьями показались деревянные домики, крыши, площадка с флагштоком, несколько людей, стоящих у въезда. Кто-то в салоне снова радостно вскрикнул, зашуршали ремни безопасности, началась суета — все одновременно потянулись к рюкзакам, поправляли волосы, проверяли телефоны, будто их сейчас будут фотографировать для рекламного буклета «лучшее лето в вашей жизни».       Рюджин выпрямилась, чувствуя, как тело всё ещё тяжёлое после сна. В груди появилось странное ощущение — не страх и не волнение, а скорее раздражённая готовность. Как перед чем-то неизбежным.       — Ну вот, — сказала Черён мягко. — Началось.       Рюджин бросила короткий взгляд вперёд, где уже открывались ворота лагеря, и сухо ответила:       — Посмотрим, сколько времени им понадобится, чтобы начать меня бесить.       Автобус медленно въехал на территорию, и двигатель заглох. Тишина длилась всего секунду, прежде чем её разорвали голоса.       Двери автобуса распахнулись, и внутрь ворвался тёплый, густой воздух с запахом нагретой травы и пыли. Почти все поднялись одновременно, создавая привычную суету — кто-то тянулся за сумкой с верхней полки, кто-то пытался протиснуться вперёд раньше остальных, будто от этого зависело качество их комнаты. Рюджин не спешила. Она медленно вытащила рюкзак, поправила лямку на плече и только потом шагнула в проход, чувствуя, как сонная тяжесть всё ещё сидит в теле.       Толчок в спину был неожиданным и достаточно сильным, чтобы она пошатнулась.       — Двигайся быстрее, — раздражённо бросил кто-то за спиной. — Не одна тут.       Она не ответила сразу, решив, что проще проигнорировать, но второй толчок оказался грубее.             — Оглохла, что ли? Тормоз.       Слово прозвучало отчётливо, с тем самым ленивым презрением, которое Рюджин терпеть не могла. Внутри что-то щёлкнуло — быстро и чисто, как переключатель. Она развернулась раньше, чем успела осознать движение, и встретилась лицом с парнем, который, судя по выражению, был уверен, что просто ускоряет процесс.       — Повтори, — коротко сказала она. Он фыркнул, не ожидая сопротивления.       — Сказал, не тупи. Все выйти хотят.       Ответа словами он не получил.              Звук пощёчины вышел сухим, резким, почти звонким в узком пространстве прохода. Его голова дёрнулась в сторону, и на секунду в автобусе стало тихо, будто кто-то выключил звук. Рюджин не отводила взгляда, ладонь ещё покалывало от удара, но лицо оставалось спокойным — слишком спокойным для того, что только что произошло.       — Ещё раз меня тронешь, — произнесла она ровно, — и вылетишь отсюда последним в виде сублимированного трупа. Понял, ублюдок?       Парень моргнул, ошарашенный больше неожиданностью, чем болью. Несколько человек вокруг зашептались, кто-то нервно хихикнул, кто-то пробормотал «жесть». Черён мгновенно оказалась рядом, положив руку Рюджин на локоть — не чтобы остановить, а чтобы удержать ситуацию от дальнейшего разгона.       — Всё, поехали, — тихо сказала она, почти шёпотом.       Парень что-то пробормотал себе под нос, но уже без прежней уверенности и отвернулся, пропуская её вперёд.       Рюджин развернулась так же резко, как и раньше, и первой шагнула к выходу, спускаясь по ступеням автобуса под палящее солнце. В груди ещё гудело — не страх, не сожаление, а остаточный адреналин, который делал мир чуть ярче и громче. Она знала, что это была импульсивность.       Знала, что могла просто проигнорировать. Но мысль о том, чтобы молча проглотить чужое хамство в первый же час, казалась куда более неприятной.              Когда её кроссовки коснулись гравия, она глубоко вдохнула и выдохнула через нос, пытаясь вернуть сердцу нормальный ритм.       — Ты не могла просто сказать ему что-нибудь колкое? — тихо спросила Черён, спускаясь следом.       — Могла, — ответила Рюджин, не оборачиваясь. — Но так быстрее.       Она поправила рюкзак на плече и огляделась по сторонам, готовая встретить первый день лагеря так же, как встретила этого парня — без намерения уступать.       Она не успела сделать и пары шагов по гравию, как за спиной раздался сухой, уверенный голос:       — Что там произошло? Гул вокруг на секунду стал тише — не полностью, но достаточно, чтобы стало понятно: вопрос адресован конкретно. Рюджин обернулась. В нескольких метрах от автобуса стоял куратор — мужчина лет тридцати с небольшим, в светлой рубашке с закатанными рукавами и бейджем на шее. Он не выглядел раздражённым. Скорее внимательным. Слишком внимательным.       Парень, получивший пощёчину, уже спустился и стоял в стороне, потирая щёку, явно разрываясь между желанием пожаловаться и страхом выглядеть глупо.       — Ничего, — отозвался кто-то из толпы слишком поспешно.       Куратор перевёл взгляд на Рюджин.       — Я повторю вопрос. Что произошло? Она выдержала его взгляд без колебаний. Внутри всё ещё гулял адреналин, но лицо оставалось спокойным.       — Он меня толкнул. Дважды, — сказала она ровно. — И позволил себе лишнее.       — Я просто сказал ей двигаться быстрее, — тут же вставил парень. — Она тормозила всех.       Куратор посмотрел сначала на него, потом снова на неё, будто взвешивая не слова, а тон.       — В этом лагере никто никого не толкает и не оскорбляет, — произнёс он спокойно. — И уж тем более не решает конфликты ударами.       Это «ударами» прозвучало чётко, без повышения голоса, но с таким акцентом, что вокруг стало неловко. Рюджин почувствовала, как Черён слегка касается её локтя — предупреждение, просьба не обострять.       — Он первый начал, — коротко сказала она, уже менее резко, но без извинений.       — Возможно, — кивнул куратор. — И с ним мы тоже поговорим. Но если у тебя есть проблема, ты подходишь ко мне. Не устраиваешь сцену в автобусе. Мы здесь два месяца. Лучше не начинать с демонстрации характера. В этих словах не было угрозы, но было предупреждение. И это раздражало сильнее, чем если бы на неё накричали.       — Поняла, — ответила она после паузы.       Куратор задержал на ней взгляд ещё секунду, будто проверяя, действительно ли поняла, затем кивнул обоим.       — Разгружаем багаж и собираемся у административного корпуса через десять минут. Без самодеятельности. Он отошёл, уже отдавая распоряжения кому-то другому, а шум постепенно вернулся.       Рюджин стояла неподвижно, ощущая, как напряжение внутри медленно меняет форму — из острого превращается в плотное и устойчивое. Ей не нравилось, что её поставили в рамки в первый же час. Не нравилось, что кто-то решил объяснить ей правила.       — Всё нормально, — тихо сказала Черён. — Он не орал.       — Лучше бы орал, — отозвалась Рюджин, поднимая рюкзак повыше на плече. — Тогда было бы проще.       Она бросила короткий взгляд на территорию лагеря — аккуратные домики, флагшток, дорожки, по которым уже расходились ребята. Всё выглядело слишком организованным, слишком спокойным.       И почему-то ей захотелось проверить, насколько это спокойствие настоящее.       Пока остальные вытаскивали чемоданы из багажного отделения, Рюджин нагнулась за своим и почувствовала на себе взгляд. Не случайный, а цепкий. Она подняла голову — парень стоял в стороне, уже без прежней бравады, но и без раскаяния. Щека всё ещё слегка краснела, однако выражение лица стало холодным, почти задумчивым. Он не отводил глаз, и в этом не было открытого вызова — скорее обещание, что инцидент не забыт.       Рюджин выдержала его взгляд несколько секунд, затем равнодушно отвернулась, будто он уже перестал существовать. Внутри неприятно кольнуло: такие не забывают. И не прощают публичного унижения.       — Пойдём, — сказала Черён, перехватывая сумку поудобнее. — Через пять минут всех соберут.              Они направились к административному корпусу — двухэтажному деревянному зданию с широкой верандой и вывеской у входа. Перед ним уже выстроилась разрозненная толпа: кто-то стоял группами, кто-то фотографировал территорию, кто-то жаловался на жару. Куратор поднялся на ступеньку повыше, чтобы его было видно.       — Внимание, — произнёс он без микрофона, но достаточно громко, чтобы разговоры постепенно стихли. — Сейчас мы распределим вас по домикам. Живёте по четыре человека. Списки уже составлены. Меняться без согласования нельзя.       Последняя фраза прозвучала с подчёркнутой чёткостью, и Рюджин невольно усмехнулась. Конечно, нельзя.              Куратор начал зачитывать имена, называя номер домика после каждой четвёрки. Люди реагировали по-разному — кто-то радостно вскрикивал, услышав знакомое имя, кто-то явно надеялся на другой состав. Рюджин слушала молча, почти безучастно, пока не прозвучало её имя.       — Дом номер семь. Шин Рюджин. Ли Черён. Хван Йеджи. Чхве Юна. Чхве Джису.       Она машинально пробежалась глазами по толпе, пытаясь угадать, кто из них Юна, кто Джису, кто Йеджи.             Несколько девушек тоже оглядывались, будто сверяясь, кто оказался с ними в одной связке. Никто не улыбался широко, никто не бросался приветствовать — лишь короткие, неловкие взгляды людей, которым теперь предстоит делить пространство.       Черён тихо выдохнула — то ли с облегчением, то ли просто от напряжения.       — Главное, мы вместе, — негромко сказала она.       Рюджин кивнула. Остальное её не волновало.       Куратор продолжил зачитывать список.       — Дом номер четыре. Кан Тэхён. Пак Минсок. Ким Джунхо. Ли Сынхёк. Чо Ёнсу, — Имя прозвучало в общем ряду, и Рюджин подняла взгляд лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы увидеть его среди остальных. Их глаза случайно встретились, и этого было достаточно. Она сразу отвернулась, будто ничего не произошло, ведь для нее это был просто ещё один человек из списка. Больше она к этому не возвращалась.              Толпа начала распадаться, медленно и нестройно. Люди двигались к своим домикам, кто-то переговаривался, кто-то шёл молча, уткнувшись в телефон. Рюджин не стала ждать остальных. Кивнув Черён в сторону их дома, она направилась к седьмому домику. Гравий тихо хрустел под ногами, воздух был плотным, липким, а в голове стояла странная пустота после всего этого шума. Дом оказался чуть в стороне от тропинки, в тени сосен. Деревянные стены нагрелись за день, и от них шёл сухой, терпкий запах смолы. Рюджин первой поднялась на крыльцо, толкнула дверь и шагнула внутрь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Комната была простой. Путь кроватей вдоль стен, узкий шкаф, стол у окна и старый вентилятор, лениво вращающийся под потолком.        Она поставила рюкзак на кровать у дальней стены, а рядом с кроватью поставила чемодан, ближе к углу, и села, проверяя матрас на упругость. Черён заняла соседнюю, почти автоматически, как будто они заранее договорились, хотя не произнесли ни слова. Остальные три девушки вошли следом, неловко оглядываясь, будто не уверены, можно ли уже чувствовать себя здесь своими. Кто-то тихо поздоровался, кто-то просто кивнул. Несколько минут прошли в молчании, нарушаемом лишь звуком расстёгивающихся молний и шорохом одежды. Рюджин достала бутылку воды, сделала несколько глотков и вытерла ладонью шею. Тело всё ещё помнило дорогу, от которой слегка покачивало.        — Ты в порядке? — тихо спросила Черён, не глядя на неё, продолжая разбирать сумку.       — Да, — коротко ответила Рюджин, помедлив — Просто устала.       — Не начинай сразу, ладно? — попросила Рён, вопросительно наклонив голову в сторону. Рюджин перевела на неё взгляд.       В её голосе не было упрёка — только просьба. На что Рюджин чуть усмехнулась.       Она опустила взгляд на свои ладони, словно оценивая, способны ли они снова действовать быстрее головы. Потом пожала плечами.       — Если меня не трогают, я никого не трогаю, — её голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, но в этой фразе чувствовалась твёрдость. Черён больше ничего не сказала. Она знала, что спорить бессмысленно — Рюджин всё равно поступит так, как посчитает нужным.       Снаружи доносились голоса, смех, хлопок дверцы машины где-то вдалеке. Лагерь постепенно наполнялся жизнью, чужими ритмами, новыми связями. В комнате становилось теснее не от количества людей, а от осознания, что теперь это пространство придётся делить.       Рюджин откинулась назад, упираясь ладонями в матрас, и посмотрела в потолок. Пять человек в одной комнате.       Она глубоко вдохнула, позволяя себе несколько секунд тишины.       — Придётся потерпеть… — сказала себе под нос, потирая глаза.