Сон в февральскую ночь

Ночь на двадцать четвёртое февраля пришла тихо — слишком тихо для даты, которая уже пятый год не умела быть обычной. Она заснула поздно. Не потому, что не хотелось спать — просто тело помнило раньше головы. Память лежала где-то под кожей, как старый осколок: не болит постоянно, но стоит погоде измениться или дате приблизиться — начинает тянуть, ныть, напоминать. Сон пришёл тяжёлый, густой, будто воздух в нём был пропитан пылью и страхом старых кремлёвских стен. Сначала — огромное пространство под сводами дворца. Огромный зал, холодный, высокий, с потолками, уходящими в густой полумрак. Мраморные колонны, тяжёлые бордовые шторы, позолота, которая не греет, а только холодно блестит, как фальшивые зубы. Всё до боли напоминало тот самый кремлёвский дворец, знакомый по бесконечным пропагандистским трансляциям ещё с «совковых» времён. Но во сне он был искажённым: слишком пустым и одновременно переполненным тяжёлым, липким ожиданием. Воздух стоял спёртый, пахло плесенью, старым парфюмом «Красная Москва» и чем-то гнилостным, будто где-то в углу давно разлагалась правда. Люди стояли молча. Не разговаривали, не двигались — просто ждали. Как будто никто не знал, зачем пришёл, но уйти было нельзя: ноги приросли к ковру. Лица размытые, без возраста, без выражений. Кто-то механически поправлял галстук, кто-то держал в руках чашку, кто-то тупо смотрел в пол. Все они — тени, слуги, соучастники. И над всем этим висело одно тяжёлое, всепроникающее ощущение: сейчас появится он. Не имя. Не человек. Просто — «хуйло». Все присутствующие знали это определение. Даже самые ярые почитатели в глубине души понимали: это самое точное, самое народное, самое неотвратимое слово. Из украинской песни слов не выкинешь. С тех самых пор, как харьковские ультрас «Металлиста» в 2014-м впервые выкрикнули на марше «Путин — хуйло! Ла-ла-ла-ла-ла-ла!», это прилипло навсегда. Как клеймо. Как приговор. Уже больше десяти лет поют на улицах и стадионах в разных странах, в окопах, в каждом дворе: «Путин — хуйло!». И все в этом зале знали это. И все молчали. Таким он и запомнится потомкам — не «президентом», не «лидером», а именно хуйлом. Плешивый карлик. Лысый коротышка с крысиными глазками. Зло в самом пошлом, жалком, человеческом обличье. Двери не открывались. Никакого торжественного входа не было. Что-то просочилось. Именно так — не вошло, не пришло, а будто вытекло из щели между людьми, из тёмной трещины в реальности. Маленькая, сгорбленная фигурка, непропорциональная, чуждая самому пространству. Ростом едва ли метр шестьдесят, с огромной лысой головой, которая блестела под тусклым светом, как начищенный череп мертвеца. Лицо бледное, восковое, с желтоватым оттенком, отвисшими щеками и узкими, злобными щелками глаз — глазами крысы, загнанной в угол, но всё ещё кусающей. Короткие ножки, выпирающий животик, трясущиеся ручки-сардельки. Костюм висел мешком, слишком большой для этого тщедушного тела. От него веяло паранойей, старческой мочой, ложью и страхом. Воздух вокруг темнел, сгущался, будто само присутствие этого существа высасывало свет и надежду. Во сне не нужно было объяснений. Она сразу знала, кто это. То самое хуйло, из-за которого однажды в четыре утра мир треснул пополам. Карлик, который возомнил себя императором. Тиран, которого русский народ взрастил в своём сердце как черный цветок, поливая его страхом, равнодушием и рабской покорностью. Тот, перед кем привыкли пресмыкаться, надеясь, что кнут на этот раз обойдёт стороной. Она стояла напротив него в этом тягучем, беззвучном пространстве сна. Он был даже меньше, чем на экране телевизора, и оттого его мания величия казалась ещё более жалкой. В его маленьких, блеклых глазах плескалась та самая бездонная, ледяная пустота, которая способна лишь потреблять и разрушать, но не создавать. — Ну что, — его тонкий, скрипучий голос разрезал тишину, — смотришь? Дождалась? Она молчала. Во сне не нужно было слов. Вместо ответа перед глазами пролетели образы: перевёрнутая коляска на обледенелом асфальте, черные пакеты у подъездов, женский вой, который не заглушить никакими каналами, и бесконечные поля, утыканные крестами. Цена его имперских амбиций, написанная на лицах тех, кого он послал на убой. Он почувствовал это. Дёрнулся, как от удара током. Его холеная рука с короткими пальцами потянулась к ней, но наткнулась на прозрачную, но непроницаемую стену. — Это ты во мне виновата! — зашипел он, брызгая слюной. — Это вы, со своей свободой, со своим нежеланием быть винтиками, разбудили во мне зверя! Я продукт вашего неповиновения! Она покачала головой. Нет. Он ошибался. Он был не зверем. Звери убивают, чтобы жить. Он же жил, чтобы убивать. Питался ненавистью, как вампир кровью. — Ты — просто плесень, — спокойно сказала она. — Грибок, разросшийся на теле страны, которую мы так и не смогли по-настоящему полюбить, потому что вечно боялись. Ты — не причина. Ты — следствие. Наше общее, горькое следствие. Он взвизгнул, затопал ногами, пытаясь казаться выше. Но вязкая тишина сна поглощала его звуки, делая комичным и ничтожным. И в этот момент она поняла главное: он не вечен. Империи лжи рассыпаются в прах, карлики падают с тронов, которые сколотили из черепов. А мир, треснувший однажды в четыре утра, однажды срастётся. Шрам останется, но боль утихнет. Она проснулась от собственного крика. Сердце бешено колотилось. В комнате было темно и тихо. За окном шумел ветер, и в этом шуме ей послышалось дыхание миллионов таких же, как она, проснувшихся в этот ранний час, чтобы просто жить дальше, назло ему и его тени.