Сон в февральскую ночь

4:38. Она проснулась резко, будто кто-то вытолкнул её из ледяной воды. Темнота комнаты. Тишина. Телефон на тумбочке мигает синим. Сердце колотится точно так же, как тогда. Руки сами потянулись к экрану. Сообщения. Старые чаты. Переписка с дочерью. Киев. Строки, отправленные четыре года назад: «Ты проснулась?» «Собирайтесь». «Держи телефон при себе». Она помнила — они готовились. Не было внезапности. Чемоданы стояли собранные ещё шестнадцатого. Маршрут эвакуации расписан до минуты. Кто за кем заезжает. Куда ехать. Где встречаться. План казался разумным. План не пережил реальность. Потом всё пошло не так. И вместо движения на запад они с сыном поехали на восток — против потока машин. Против логики. Против инстинкта самосохранения. Три полосы автомобилей тянулись навстречу бесконечной рекой людей, уезжающих от войны. Фары слепили, лица были напряжены, руки вцепились в руль. А они ехали в обратную сторону. Сотни километров ощущение было одно: будто движешься по встречной полосе всей жизни. Сирены, новости по радио, которые уже никто не слушал — только ловил отдельные слова: вторжение, взрывы, колонны. И тогда тоже было четыре с чем-то утра. Тело помнило точнее любого календаря. Она сидела в темноте и слушала собственное дыхание. За окном — мирный город. Никаких сирен. Никаких взрывов. Только редкая машина проехала по улице. Но дата делала время прозрачным. Сон растворялся медленно, оставляя тяжёлое послевкусие — не страха даже, а бессильной, накопленной за годы злости, которую невозможно ни высказать, ни забыть. Она посмотрела на часы. 24 февраля. И подумала вдруг: война заканчивается не тогда, когда перестают стрелять. Она заканчивается тогда, когда люди перестают просыпаться в четыре тридцать восемь. Но пока память приходит во сне — она всё ещё здесь. Война не закончилась. Она всё ещё грызёт землю, людей, будущее. Ракеты всё ещё летят, города всё ещё в руинах, дети всё ещё засыпают под сирены. Но она обязательно закончится. Потому что зло в лице этого хуйла — плешивого карлика, лысого коротышки, который думал, что может сломать целый народ — обязательно потерпит крах. В голове вдруг ярко, как вспышка, дорисовался сон: она подошла к той чашке, незаметно плеснула яд — густой, чёрный, украинский яд справедливости. Хуйло поднесло чашку к губам, сделало глоток… и начало хрипеть. Глаза вылезли из орбит, короткие ручки задергались, тело рухнуло на холодный мрамор в судорогах. Пена у рта. Последний хрип. Тишина. Сдох. Наконец-то сдох. Она улыбнулась в темноте. Зло всегда терпит крах. Даже если для этого нужно пять лет, десять, двадцать. Хуйло сдохнет. А мы — проснёмся однажды утром и поймём: четыре тридцать восемь больше не болит.