Todavía amo / Все еще люблю

Ракель стояла в огромном зале, где повсюду были развешаны воздушные шары и гирлянды. Яркие жёлтые, голубые и розовые шары то и дело покачивались от лёгкого сквозняка, а мерцающие огоньки гирлянд отбрасывали причудливые блики на полированный паркет. Вдоль стен выстроились длинные столы, накрытые пёстрыми скатертями. На них уже красовались тарелки с пиццей, мини‑бургеры, фруктовые нарезки, горки разноцветных конфет и капкейков с пышными кремовыми шапками. Ракель аккуратно распаковывала бумажные стаканчики для напитков, раскладывала их стопками рядом с большим кулером с соком и ведёрком со льдом. Она периодически окидывала взглядом помещение — всё ли готово, ничего ли не упущено. В голове проносились последние детали: проверить, достаточно ли салфеток, убедиться, что у аниматора есть всё необходимое… В углу зала сидела молодая девушка‑аниматор. Она была одета в костюм феи: искрящееся платье пастельно‑голубого цвета, серебристые крылышки за спиной и волшебная палочка в руках. Лёгкий грим подчёркивал сказочный образ — мерцающие тени на веках и едва заметные блёстки на щеках. Девушка сосредоточенно листала папку с бумагами, время от времени что‑то помечая в блокноте. Затем достала из сумки реквизит — разноцветные ленты, обручи, мешочки с загадками и небольшие призы для конкурсов — и аккуратно разложила рядом, проверяя, всё ли на месте. Ракель подошла к ней: — Всё в порядке? У вас есть всё, что нужно? Девушка подняла глаза и улыбнулась: — Да, спасибо! Сценарий проверен, конкурсы подобраны по возрасту, реквизит готов. Дети будут участвовать в эстафетах, отгадывать загадки и выполнять забавные задания — за каждое успешное прохождение они получат небольшой приз. Всё продумано так, чтобы никто не остался без подарка и без радости! — Отлично, — Мурильо почувствовала, как немного отпускает напряжение. — Я хотела именно такой формат: чтобы дети веселились и получали подарки за участие, а не просто сидели и ждали вручения. Если что‑то понадобится, сразу говорите. — Обязательно, — кивнула аниматор. — Всё под контролем. Ракель вернулась к столу, поправила скатерть, ещё раз проверила запасы стаканчиков. В груди теплилось волнение — праздник в честь начала учебного года должен был стать ярким и запоминающимся. Она решила устроить его для Паулы и её друзей: чтобы дети смогли встретиться после летних каникул, повеселиться и настроиться на новый учебный год с хорошим настроением. За окном послышался гул мотора, затем скрип тормозов. Женщина бросилась к окну и увидела, как у входа паркуется машина Альберто. Он вышел, открыл заднюю дверь, и оттуда тут же выскочила их дочь — в новом платье с пышной юбкой, с бантом в волосах, сияющая от радости. — Мама! — закричала она ещё издалека, махая рукой. — Мы приехали! Всё готово? Друзья скоро будут? Ракель улыбнулась, распахнула дверь и вышла навстречу: — Почти готово, солнышко. Всё будет весело и ярко. Ты у меня самая красивая! Девочка подбежала, обняла её за ноги, потом оглядела зал с восторгом: — Ух ты! Как красиво! А шарики такие большие! А фея настоящая? Это она будет проводить конкурсы? — Да, это аниматор в костюме феи, — подтвердила она. — Она приготовила много весёлых игр, и за каждую ты получишь маленький приз. — Здорово! — Паула захлопала в ладоши. — А торт уже привезли? — Торт ждёт своего часа, — подмигнула Ракель. — А теперь давай проверим, всё ли мы учли перед приездом гостей. Поможешь мне? Школьница энергично закивала, глаза её горели предвкушением. Альберто подошёл следом, положил руку на плечо жены: — Выглядит потрясающе. Ты всё продумала до мелочей. — Спасибо, — она вздохнула с облегчением. — Теперь осталось только дождаться гостей. Где‑то вдалеке уже слышался звук подъезжающей машины. Праздник вот‑вот должен был начаться, а в зале уже витала атмосфера волшебства и радости — благодаря искрящемуся костюму феи, разноцветным шарам и предвкушению весёлых конкурсов. Дети скоро заполнят пространство звонким смехом, и начало учебного года запомнится им как настоящий праздник. Викунья подошёл к жене и чмокнул её в висок. — Всё будет хорошо, — тихо сказал он, заметив, как Ракель то и дело поправляет скатерть на столе, хотя та и так лежала идеально. — Дети веселились на таких праздниках миллион раз. Сейчас приедут, начнут бегать, кричать, есть эти свои бургеры — и всё пойдёт как по маслу. Она слабо улыбнулась, но взгляд её оставался тревожным. Она кивнула, стараясь выглядеть уверенной, но внутри всё сжималось от беспокойства. Альберто видел, что она волнуется, но не знал истинной причины. Причина крылась в Рафаэле — сыне Андреса. Ракель изо всех сил надеялась, что мальчик придёт только с Алисией, своей мамой. Встреча с братом Серхио сейчас была бы для неё невыносимой. Слишком много невысказанных слов, слишком много боли осталось между ними. Одно его присутствие — взгляд, интонация, даже молчание — могло нарушить хрупкое равновесие, которое она с таким трудом выстраивала в последние месяцы. Она глубоко вздохнула, пытаясь отогнать тревожные мысли. «Сосредоточься на празднике, — приказала она себе. — Это день для детей. Для Паулиты и её друзей. Не для старых ран и непростых воспоминаний». — Да, ты прав, — ответила она наконец, поворачиваясь к мужу и на этот раз улыбаясь искренне. — Просто хочется, чтобы всё было идеально для Паулы. Она так ждала этого дня. Альберто ободряюще сжал её плечо: — И будет идеально. Ты всё продумала до мелочей. К тому же, посмотри вокруг — тут уже и так волшебно. Он окинул взглядом зал: мерцающие гирлянды, воздушные шары, столы с угощениями, костюм феи в углу… В этот момент за дверью послышался звонкий детский смех, затем стук каблучков и возбуждённые голоса. Ракель выпрямилась, расправила плечи и повернулась к входу — улыбка уже ждала на губах, готовая встретить первых гостей. Праздник начинался, и сейчас действительно было важно только одно: радость детей, их смех и блеск в глазах. Всё остальное могло подождать. Когда почти все дети прибыли — кроме Рафаэля с Алисией, которые задерживались, — аниматор решила начать программу. Она взмахнула волшебной палочкой, улыбнулась в камеру (родители успели сделать пару фото на память) и звонко объявила: — Ну что, юные искатели приключений, готовы к волшебным испытаниям? Дети радостно закивали, захлопали в ладоши, зашумели — атмосфера мгновенно наполнилась энергией и предвкушением. Аниматор в костюме феи ловко организовала ребят в две команды и начала первый конкурс: эстафету с мячами и обручами. За каждым выполненным заданием следовал небольшой приз — блестящие значки, маленькие головоломки или леденцы на палочке. Паула, полная энтузиазма, сразу включилась в игру, громко подбадривала свою команду и смеялась, когда что‑то не получалось. Тем временем родители переместились в соседний зал, где был накрыт небольшой стол с кофе, чаем, бутербродами и фруктами. Кто‑то предпочёл остаться поблизости, чтобы наблюдать за детьми через открытую дверь, другие же с облегчением расслабились, обмениваясь новостями и впечатлениями. Не все родители захотели остаться: несколько человек уехали по делам, заранее договорившись вернуться к концу праздника, чтобы забрать своих чад. Ракель, слегка выдохнув, присела за столик рядом с Вероникой — мамой одного из друзей Паулы. Они завели непринуждённую беседу: сначала обсудили школу — какие учителя в этом году, какие дополнительные кружки лучше выбрать, потом перешли к более общим темам — летним каникулам, предстоящим экскурсиям, планам на осенние выходные. — Знаешь, — сказала Веро, помешивая сахар в чашке с кофе, — я так рада, что ты придумала этот праздник. После лета детям важно снова собраться вместе, привыкнуть к мысли, что скоро уроки. А тут — сразу такой заряд позитива! — Да, я тоже на это надеялась, — улыбнулась Мурильо. — Чтобы начало учебного года запомнилось не только ранними подъёмами, но и чем‑то весёлым. В это время Альберто вышел на улицу — покурить и немного передохнуть. Он остановился у входа в здание, достал сигарету, закурил и окинул взглядом двор: осенние листья кружились в воздухе, дети играли вдалеке, а из открытых окон доносились смех и весёлые возгласы с праздника. Он сделал глубокую затяжку, улыбнулся своим мыслям и подумал, что всё складывается неплохо. Праздник идёт своим чередом, Ракель выглядит чуть спокойнее, чем утром, а Паула — счастливее некуда. Воздух раннего вечера был по-прежнему сладок от цветущих лип, но Альберто, облокотившись о стену детского центра, чувствовал только горечь сигареты. Внутри, за тонкой стеной, весело орали дети, а он нёс свою вахту скучающего отца на улице, подальше от аниматора и сахарной ваты. Знакомый надтреснутый звук двигателя заставил его внутренности сжаться в тугой узел. Белый «универсал» — старая развалюха, которую его теща отказывалась продавать, — вплыл в поле зрения, как призрак из тех снов, которые он запрещал себе видеть. Эротических снов, в которых на этот самый капот облокачивалась Лаура. Он выбросил окурок, но горький вкус во рту остался. Дверца машины распахнулась, и из этого металлолома, как Афродита из пены, выпорхнула она. Высокие шпильки, делающие её длинные ноги бесконечными. Топ без лямок, открывающий смуглые плечи и ложбинку настолько глубокую, что у Альберто перехватило дыхание. Юбка — отдельное произведение искусства дьявола — асимметричная, с разрезом, который начинался чуть ли не от талии и при каждом шаге открывал кружевную кайму чулка и полоску загорелой кожи выше. Она приехала на охоту. И её цель была прямо перед ней — муж сестры. Высокий, молчаливый, с затравленным взглядом. Викунья сглотнул, чувствуя, как предательски колотится сердце. — О, Альбертито! — её голос обволакивал, как тёплый карамельный соус. Лаура захлопнула дверцу и, покачивая бёдрами так, что разрез юбки играл в прятки с его рассудком, направилась прямо к нему. — Какая встреча! А я тебя и не заметила сразу, загораешь тут? Она остановилась слишком близко. Её духи — сладкие, с ноткой ванили и чего-то запретного — ударили в голову сильнее любого табака. — Ракель внутри, с детьми, — выдавил он, стараясь смотреть ей в глаза, но взгляд то и дело соскальзывал на губы, потом на плечи, потом в разрез юбки, от которого было невозможно оторваться. — Знаю-знаю, — девушка беззаботно махнула рукой с идеальным маникюром и, чуть наклонившись, потянулась к заднему сиденью своей развалюхи. Наклон вышел убийственно грациозным — юбка натянулась, подчеркнув все изгибы, и Альберто на секунду забыл, как дышать. Она выпрямилась, держа в руках тяжелый пакет с бутылками. — Я по делу, если ты думаешь, что я просто так приперлась на твои семейные посиделки, — усмехнулась она, и в этом «твои» прозвучало что-то интимное, словно они были сообщниками. — Ракель звонила, просила привезти детям газировки. — Она кивнула на здание центра, где как раз раздался взрыв воздушного шарика и детский визг. Мужчина моргнул, пытаясь переварить информацию. Газировка. Дети. Ракель. — Сказала, не успела купить, а ты тут стоишь, куришь, пока дети без сладкого мучаются, — Младшая Мурильо театрально вздохнула, но глаза её смеялись. Она знала, какой эффект производит. Знала, что он видел её во снах. Знала, что пакет с газировкой — просто предлог. Лазейка, придуманная сестрой, которая обернулась идеальной возможностью для охотницы. Она сделала шаг вперёд, практически вплотную к нему. Пакет с бутылками упёрся ему в грудь, отделяя их друг от друга какой-то жалкой парой сантиметров, но запах её духов стал только сильнее. — Ну так что, герой-любовник, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, — проводишь меня к детям? Или боишься, что газировка нагреется, пока мы тут стоим? — Её взгляд скользнул по его губам и задержался где-то в районе расстегнутой верхней пуговицы рубашки. — А то жарко что-то сегодня. Альберто снова сглотнул. Внутри, за стеной, смеялась его дочь. Ракель, его жена, наверняка раскладывала тарелки с угощением. А здесь, на улице, стояла сестра жены с пакетом «детской» газировки и смотрела на него так, словно он и был главным блюдом этого вечера. И от этого взгляда у него плавились не только сигареты в пачке. Он надеялся, что всё ограничится крыльцом. Схватит пакет, нырнёт внутрь, спрячется за спинами чужих мам и надувными зайчиками. Отделается лёгкой дрожью в коленях и чувством, что только что объелся сладкого натощак. Но Лаура не была бы Лаурой, если бы позволяла добыче так легко уйти. — Ой, слушай, — она прикусила губу, глядя на пакет, который он уже взял из её рук, стараясь не касаться пальцев. — Там ещё ящик в багажнике. Лимонад. Ракель сказала, что одного пакета мало. Тридцать бутылок, не меньше. Ты же не оставишь меня одну это тащить? Альберто замер. Тридцать бутылок. Ящик. Багажник. — Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как в груди разрастается глупое, малодушное облегчение. Сейчас он донесёт этот чёртов ящик, закроет багажник, и она уедет. Сядет в свой дребезжащий «Пежо» и укатит обратно в свою жизнь, где нет его жены, его дочери и этого дурацкого детского праздника. — Чур, я открываю, — пропела Лаура и, виляя бёдрами так, что асфальт, кажется, плавился под её каблуками, направилась к багажнику. Викунья пошёл следом, стараясь смотреть строго себе под ноги, но взгляд то и дело натыкался на её икры, на тонкие ремешки босоножек, обвивающие щиколотки, на край юбки, который при ходьбе взлетал, открывая кружево чулка чуть выше колена. Он ненавидел себя за это. И не мог остановиться. Багажник открылся со старческим скрипом. Внутри, поверх старого пледа и набора автомобильных ключей, действительно стоял пластмассовый ящик, доверху заполненный бутылками с разноцветными этикетками. — Ну вот, видишь? — Лаура обернулась к нему через плечо, поправив выбившуюся прядь тёмных волос. — Я же не обманываю. Я только выполняю просьбы любимой сестры. Альберто молча наклонился, взял ящик. Тот оказался тяжёлым. Он выпрямился, готовый уже попрощаться, кивнуть и скрыться в спасительном нутре детского центра. — Спасибо, — выдохнул он, пряча глаза. — Я донесу. Ракель передаст… — Ну уж нет, — рассмеялась хищница, и в этом смехе послышался звон разбивающегося стекла. — Я столько тащилась через весь город, чтобы лично увидеть племянницу. И потом, — она кокетливо повела плечом, — если я сейчас уеду, сестра мне этого не простит. Скажет: «Привезла газировку и даже не зашла». Ты же не хочешь, чтобы я поссорилась с сестрой? Он открыл рот, чтобы возразить, но Лаура уже обогнула его, направляясь ко входу. Её каблуки цокали по асфальту с неумолимостью метронома, отбивающего последние минуты его спокойствия. — Ну что ты застыл? — крикнула она, не оборачиваясь, у самой двери. — Идём, герой. Тяжело же. И он пошёл. С ящиком в руках, с бешено колотящимся сердцем, Альберто переступил порог детского центра. В лицо ударил тёплый, спёртый воздух, пропахший попкорном, пластиком и детским потом. Где-то в глубине коридора орала музыка из «Холодного сердца». По стенам висели разноцветные гирлянды и рисунки с корявыми надписями «Пока лето!». Лаура шла впереди, и здесь, в этом тесном, заставленном детскими стульчиками коридоре, её присутствие стало почти невыносимым. Яркая, хищная, пахнущая дорогими духами, она вплыла в этот милый, наивный мирок, как тигрица в вольер с кроликами. Несколько мамочек, столпившихся у входа в зал с воздушными шарами, обернулись. Их взгляды скользнули по Лауре — по её бесконечным ногам, по разрезу юбки, по дерзкому топу — и дружно потухли. Кто-то из мужчин, раздававший детям сок, поперхнулся и уставился в одну точку. Она, кажется, даже не заметила эффекта. Или заметила, но он был для неё таким же естественным, как дыхание. — Ой, девочки, привет! — пропела она совершенно незнакомым женщинам с той интонацией, словно знала их сто лет. Альберто плёлся сзади с ящиком наперевес, чувствуя себя мальчиком на побегушках, таскающим сумки за королевой. И одновременно — зайцем, которого ведут на удавку. Он уже видел краем глаза Ракель. Его жена стояла у столика с тортом, раскладывая бумажные тарелки. В простом светлом платье, с собранными в пучок волосами, она выглядела… уютной. Домашней. Родной. И абсолютно беззащитной перед этой ураганной стихией в асимметричной юбке, которая сейчас с улыбкой хищницы двигалась прямо к ней. — Ракель! — воскликнула Лаура, раскидывая руки для объятий. — Привезла твою газировку! И мужа твоего вон захватила в качестве носильщика, — она кивнула назад, даже не обернувшись. — Надеюсь, он тебе ещё нужен? Она засмеялась своей шутке. Ракель улыбнулась, не замечая её коварства. Альберто поставил ящик на пол и вытер внезапно вспотевший лоб. Музыка играла. Дети визжали. А он стоял рядом с двумя сёстрами и чувствовал, как воздух в комнате наэлектризовывается с каждой секундой, пока Лаура, поправив топ, оглядывала праздничный зал с видом опытного полководца, оценивающего поле предстоящей битвы. Викунья встал у выхода, вжавшись спиной в дверной косяк, как человек, который только что понял, что забыл выключить газ, но уже уехал из дома. Всё его внимание было приковано к ней. Лаура порхала по залу, как бабочка, которая по ошибке залетела не в тот сад. Её наряд — этот вызывающий топ, эта безумная юбка с разрезом до бедра, эти каблуки, на которых даже стоять на месте было акробатическим этюдом, — всё это кричало, выло, диссонировало с пластиковыми стульчиками, разрисованными единорогами, и воздушными шариками в форме собачек. Она наклонилась к какой-то маленькой девочке в блестящем платье, и мужчину на секунду затрясло — ему показалось, что сейчас кружево чулка коснётся коленки ребёнка, и этот образ будет невозможно стереть из памяти. Но она лишь поправила девочке бант и что-то шепнула на ухо. Ребёнок засмеялся. Потом она подошла к Ракель. Еще раз обняла её, чмокнула в щёку, что-то сказала — судя по жестам, про Паулу. Потом она опять кивнула на Альберто. Он видел, как его жена перевела взгляд на него. В нём не было подозрения. Только усталость. И лёгкое недоумение: почему он стоит у выхода с таким видом, будто его сейчас стошнит? Но Лаура уже закончила светскую часть. Она окинула зал взглядом победительницы, убедилась, что все нужные свидетели (родители, дети, аниматор в костюме феи) получили свою порцию её обаяния, и… повернулась к Викунья. Их взгляды встретились через весь зал. Её глаза улыбались. Его — молили. Она двинулась к нему. Медленно. Плавно. Лавируя между детьми, которые расступались перед ней, как море перед Моисеем, только потому, что от одного её вида у них перехватывало дыхание и пропадало желание требовать сладкую вату. Каждый шаг отдавался в висках Викунья глухим стуком. Каждое движение её бёдер под тонкой тканью платья он чувствовал собственным пахом. Он уже горел. Она приближалась. Пять метров. Три. Два. И когда её отделял от него всего один шаг, когда он уже чувствовал этот её проклятый сладкий запах, смешанный с ароматом детского центра, когда её губы растянулись в победной улыбке, готовой произнести очередную убийственную фразу… Альберто рванул вперёд. Его рука метнулась и схватила её за локоть. Тонкая косточка, горячая кожа, лёгкий вздох удивления — и он уже тащит её за собой, прочь из зала, прочь от Ракель, от детей, от аниматора. Пальцы сжимались так сильно, что на завтра останутся синяки — и ему было всё равно. Даже хотелось, чтобы остались. След. — Ты с ума сошёл? — выдохнула девушка, но в голосе не было испуга. Только искреннее, почти детское любопытство и где-то глубоко — удовлетворение. Наконец-то. Она знала, что он сорвётся. Ждала. Дразнила. И дождалась. Он не отвечал. Он толкнул дверь в узкий коридор, ведущий, кажется, к подсобкам и чёрному выходу. Здесь было темно, пахло моющим средством и пылью. Лампочки под потолком горели через одну, создавая нервный, мерцающий полумрак. Стены были узкими, почти сдавливали плечи, задевали локти. Им приходилось идти почти вплотную, и он чувствовал жар её тела через одежду. Мужчина шёл быстро, почти бежал, сжимая её локоть. Лаура семенила за ним на своих шпильках, и стук её каблуков по кафельному полу звучал теперь не победным маршем, а торопливой, сбивчивой дробью. Платье хлопало по голым ногам. Он мельком увидел кружево чулок — и член дёрнулся. — Альберто, больно же! — наконец выдохнула она, но он не остановился. Он искал глазами дверь. Любую дверь, за которой можно скрыться от этого праздника жизни. Кладовая. Комната персонала. Туалет. Ему было всё равно. Вот она — неприметная серая дверь без таблички. Он дёрнул ручку. Закрыто. — Чёрт! — выдохнул он сквозь зубы. — Туалет для персонала дальше по коридору, — совершенно спокойно сообщила Мурильо. Она даже не пыталась вырваться. Она смотрела на него с интересом натуралиста, наблюдающего за редким видом животных в брачный период. Её грудь поднималась глубоко, и он видел, как твердеют соски под тонкой тканью топа. Викунья рванул дальше. Ещё одна дверь. С табличкой «Подсобное помещение». Он дёрнул — открыто. Он втащил Лауру внутрь и захлопнул дверь ногой. Комната оказалась до обидного маленькой. Когда Альберто втаскивал сюда девушку, ему казалось, что здесь можно спрятаться, перевести дух, поговорить. Но теперь, когда дверь захлопнулась, а она стояла в шаге от него, пространство сжалось до размеров спичечного коробка. Он чувствовал жар её тела. Слышал её дыхание. Видел, как в полумраке блестят её глаза. — Ну? — Она склонила голову набок, и прядь тёмных волос упала ей на плечо. — Я слушаю. Ты так рвано меня сюда тащил, прямо как в своих снах, да? Там я тоже часто оказываюсь в подсобках без возможности сбежать? Он сглотнул. Откуда она знает, что снится ему? Или просто догадывается? Или это такая игра — делать вид, что ей известно всё? Член уже стоял, твёрдый, пульсирующий, упираясь в ткань брюк. Он надеялся, что в полумраке не видно. — Лаура, перестань, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты не можешь так себя вести. Здесь моя дочь. Моя жена. Твоя сестра. — О, Ракель, — она закатила глаза с таким видом, будто речь шла о надоевшей мухе. — Ракель там, с детьми и шариками. А мы здесь. Совершенно одни. В тесной комнатке. — Она обвела взглядом помещение и снова посмотрела на него. — Знаешь, что самое интересное в тесных комнатках, Альберто? Он не ответил. Язык присох к нёбу. — В них некуда отступать, — прошептала она и сделала тот самый шаг, который уничтожил последние сантиметры между ними. Теперь она стояла вплотную. Её грудь почти касалась его груди. Её бедро прижималось к его бедру. Он чувствовал её тепло через одежду, и оно обжигало. Запах духов ударил в голову так, что у него потемнело в глазах, член стал каменным. — Лаура… — попытался он снова, но вышло жалко, хрипло, предательски слабо. — Тсс, — она приложила палец к его губам. Палец был прохладным, а губы — горячими. Контраст обжёг. — Не говори ничего. Ты всё уже сказал. Тем, как смотришь на меня. Тем, как дышишь. Тем, как схватил меня за локоть и потащил сюда, подальше от всех. Тем, что у тебя стоит. Её рука скользнула с его губ на щёку, потом на шею. Пальцы перебирали волосы на затылке, и от каждого прикосновения по спине бежали мурашки. — Ты дрожишь, — заметила она с улыбкой. — Замёрз? Или может быть… Она привстала на цыпочки — каблуки делали её высокой, но он всё равно был выше — и приблизила губы к его уху. — …может быть, тебе жарко? Её дыхание обожгло мочку. Язык коснулся края уха. Альберто дёрнулся, но отступать было некуда — сзади только дверь и стена. Он оказался в ловушке. В ловушке собственного безрассудства и собственного стояка, который она, конечно, уже почувствовала бедром. Лаура, почувствовав его замешательство, шагнула ещё ближе — теперь их тела соприкасались. Тонкая ткань её топа позволяла чувствовать всё. Каждую линию. Каждое движение. Жар, исходящий от неё, казался нечеловеческим. — Интересно, — задумчиво протянула она, водя пальцем по вороту его рубашки, — Ракель хоть представляет, какой муж ей достался? Какой ты… горячий? Какой… молчаливый? Или она настолько занята детскими праздниками, что совсем тебя не замечает? Или ты давно уже не стоял перед ней так, как стоишь сейчас? — Не смей так говорить о ней, — выдохнул мужчина, собрав остатки воли в кулак. Но его руки… его проклятые руки, которые он приказывал себе не поднимать, вдруг сами легли ей на талию. Зачем? Чтобы отодвинуть? Или чтобы притянуть ближе? Он и сам не знал. Пальцы скользнули ниже, сжали ягодицы через тонкую ткань платья. Ткань почти ничего не скрывала. Мурильо почувствовала его прикосновение и довольно улыбнулась. Её руки скользнули ниже по его спине, прижимая его к себе ещё сильнее. Разрез юбки распахнулся, и он кожей чувствовал кружево чулок через тонкую ткань своих брюк. Член упёрся в её бедро, и она чуть заметно качнулась навстречу, дразня, обещая. — Ой, — выдохнула она с притворной невинностью, — кажется, здесь совсем нет места. Придётся стоять вот так. Ты не против? Ты ведь не против, Альберто? Я чувствую, как ты не против. Альберто не мог вымолвить ни слова. В голове шумело. Где-то далеко, за стеной, всё ещё играла музыка, визжали дети, его жена наверняка уже заметила их исчезновение и сейчас гадала, куда они делись. А здесь, в этой тесной, пропахшей моющим средством каморке, его тело предавало его с каждым мгновением всё сильнее. Член ныл, пульсировал, давил на ширинку. Он хотел её. Прямо сейчас. У двери. Лаура подняла голову и посмотрела ему в глаза. Её взгляд был тёмным, глубоким, затягивающим, как омут. Она провела языком по нижней губе — медленно, демонстративно. — Альбертито, — прошептала она, и это было уже не дразнящее «герой-любовник», а что-то другое. Настоящее. — Ты же понимаешь, что мы оба этого хотим? Что все эти сообщения, мои фотки, этот дурацкий праздник — всё это просто декорации. А главное — здесь. Сейчас. Между нами. Она чуть отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, но их тела всё ещё соприкасались. Её руки легли ему на грудь — не отталкивая, а поглаживая, изучая, играя с волосками, с сосками. Он выдохнул сквозь зубы. — Скажи мне уйти, — выдохнула она. — Скажи прямо сейчас, и я уйду. Вернусь к детям, к Ракель, попрощаюсь и сделаю вид, что ничего не было. — Её пальцы расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки. — Но если ты молчишь… Ещё одна пуговица. — …значит, ты тоже этого хочешь. Она провела ладонью по его груди, животу, задержалась на ремне брюк. Альберто выдохнул так, будто его ударили под дых. Кожа горела под её прикосновениями. Внизу живота всё сжалось в тугой узел. Член упирался в ширинку так, что было больно. Он должен был что-то сказать. Должен был остановить это. Должен был вспомнить про Ракель, про дочь, про клятвы, которые давал. Но Лаура смотрела на него так, что все мысли испарялись, оставляя только одно — дикое, первобытное желание. Войти в неё. Сейчас. Здесь. У двери. Пока жена всего в нескольких метрах от них. — Ты такой напряжённый, — прошептала она, проводя пальцем по его губам, а потом опуская руку ниже, на ширинку, сжимая ткань там, где был его член. — Расслабься. Здесь только мы. Никто не узнает. И в этот момент как-будто совсем рядом, раздался голос Ракель: — Альберто? Ты здесь? Лаура? Они замерли. Голос жены прозвучал очень близко. За стеной. За дверью. Викунье показалось, что она стоит прямо за тонкой фанерой, отделяющей их от пропасти. — Альберто? Лаура замерла в его руках, но в её глазах не было страха. Только азарт. Дикий, животный азарт охотницы, которая загнала зверя и сейчас наслаждается его паникой. Она снова провела рукой по его ширинке, сжала, почувствовала, какой он твёрдый, и довольно усмехнулась. — Она ищет тебя, — прошептала хищница, едва шевеля губами. Её рот был в сантиметре от его рта. — Твоя жена. Мать твоего ребёнка. — Её рука скользнула выше, пальцы нащупали молнию на брюках. — А ты здесь. Со мной. В подсобке. И у тебя стоит так, что это чувствуется даже через ткань. Альберто задохнулся. Она права. Член зудел, пульсировал, требовал выхода. Каждое её слово, каждое прикосновение, каждый этот чёртов запах — всё распаляло его до состояния, когда мысли отключаются, остаются только инстинкты. — Лаура… — выдохнул он, и это уже не было предупреждением. Это была сдача позиций. — Что, Альберто? — она прикусила его нижнюю губу, потянула, отпустила. — Что ты хочешь мне сказать? Что ты хочешь сделать? Голос Ракель послышался снова, но теперь дальше — она ушла в другой конец коридора. — Здесь никого нет, — сказала она кому-то. — Пойдём, наверное, они на улице. Шаги затихли. Время кончилось. Он схватил Лауру за плечи — резко, жадно, не думая о том, сделает ли ей больно — и одним движением припечатал её спиной к двери, через которую они вошли. Дверь глухо стукнула, но никто не обернулся. Никто не пришёл. Он впился в её губы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Грубое, требовательное, безжалостное. Он кусал её губы, врывался языком, пил её дыхание, как воду в пустыне. Девушка застонала ему в рот — и этот звук, приглушённый, жадный, только подстегнул его. Его руки уже не спрашивали разрешения. Они рванули подол её юбки вверх, собирая ткань у талии, открывая кружево чулок, полоску голой кожи над ними и… ничего. Никаких трусов. Только гладкая, горячая плоть, уже влажная, уже текучая, уже готовая. Викунья оторвался от её губ ровно настолько, чтобы прохрипеть жарко, сдавленно: — Какая же ты шлюха. — Лаура не обиделась. Она усмехнулась — хрипло, довольно — и впилась зубами в его мочку. — Твоя шлюха, — выдохнула она в ответ. — Только твоя. На этот раз. На эту минуту. Бери. — Он не заставил просить дважды. Одной рукой он подхватил её под бедро — кружево чулка царапнуло ладонь, — второй рванул пуговицу на своих брюках. Ширинка, молния, трусы вниз — всё одним движением, грубым, почти злым. Член вырвался на свободу, твёрдый до боли, пульсирующий, с влажной головкой, которая блестела в тусклом свете. Лаура обхватила его ногами — каблуки скрестились у него за спиной, прижимая его ближе. Её руки вцепились ему в волосы, дёрнули голову назад, заставляя смотреть в глаза. — Смотри на меня, — приказала она. — Когда будешь трахать меня у двери, пока твоя жена ищет нас по всему центру, ты будешь смотреть мне в глаза. Она наклонилась, поцеловала его — жадно, глубоко, кусая губы. И в этот поцелуй она вложила всё: вызов, власть, насмешку и такое откровенное, грязное желание, что у него потемнело в глазах. И он вошёл. Резко. Глубоко. До упора. Оба задохнулись. Мурильо открыла рот в беззвучном крике, и Альберто накрыл его своим ртом, заглушая всё — её стон, свой рык, хриплое дыхание, которое рвалось наружу. В ней было горячо, влажно, тесно — так тесно, что у него потемнело в глазах. Она пульсировала вокруг него, сжималась, не хотела отпускать. Он начал двигаться. Быстро. Грубо. Почти жестоко. Каждый толчок вбивал её в дверь, и та тихо поскрипывала в такт. Лаура кусала его губы, царапала затылок, вжималась в него так, словно хотела слиться в одно целое. Её стоны — приглушённые, сдавленные — вибрировали у него во рту, смешиваясь с его собственным хриплым дыханием. Он чувствовал каждую клеточку её тела. Как дрожит её бедро в его руке. Как пульсирует внутри неё. Как каблуки впиваются ему в поясницу, подстёгивая, требуя быстрее, глубже, жёстче. — Тише, — выдохнул он ей в губы между толчками, хотя сам едва сдерживал рвущийся наружу стон. — Тише, нас услышат. — Пусть слышат, — выдохнула она в ответ, но голос её сорвался, когда он вошёл особенно глубоко. — Пусть все знают, что ты… о, чёрт… что ты такой. Она закусила его нижнюю губу до крови — солёный привкус металла смешался с её слюной и его потом. Мужчина зарычал, вбиваясь в неё с яростью, которой сам от себя не ожидал. Стены подсобки плавились, время исчезло, остались только они — двое, ритм, жар и бесконечное скольжение тел. — Ракель никогда не давала тебе такого, — прошептала Лаура ему в рот. — Никогда не отдавалась так. У двери. Под носом у всех. Признай. — Заткнись, — выдохнул он, но это прозвучало как мольба. Он подхватил её вторую ногу, отрывая её от пола полностью — теперь она висела на нём, прижатая к двери, открытая вся, без защиты. Юбка сбилась где-то на талии, чулки блестели в тусклом свете, грудь выскакивала из топа — одна смуглая округлость с напряжённым соском, прикрытая только тонкой тканью. Альберто впился губами в эту ткань, в сосок под ней, и Лаура выгнулась, запрокидывая голову, беззвучно крича в потолок. Он зажал ей рот ладонью, продолжая двигаться — быстро, ритмично, почти теряя контроль. — Тсс, — выдохнул он ей в ухо, чувствуя, как внутри неё начинаются спазмы, как она сжимается вокруг него, пульсирует, кончает — беззвучно, обжигая его изнутри. — Тсс, шлюшка, тихо… Это стало последней каплей. Он уткнулся лицом в её шею, вдыхая запах пота, духов, секса, и кончил в неё глубокими, судорожными толчками, зажимая себе рот, чтобы не зарычать на всю подсобку. Тело била дрожь. Ноги подкашивались. Сперма заливала её изнутри, вытекала, стекала по его члену, по её бёдрам. Несколько секунд они висели друг на друге — мокрые, тяжёлые, сбившиеся дыхание в унисон. Лаура первой пришла в себя. Она усмехнулась, лизнула его ухо и прошептала: — А ты говорил, не хочешь. За стеной снова послышались шаги. Голос Ракель — ближе, тревожнее: — Альберто? Ты здесь? Ладно, пойду на улицу посмотрю… Викунья словно вынырнул из глубокой, мутной воды. Один миг — и пелена спала. Осталась только реальность: спертый воздух подсобки, запах пота и секса, его сперма, текущая по её ногам, и Лаура, всё ещё висящая на нём, тяжёлая, разомлевшая, довольная. Он отпустил её так резко, будто обжёгся. Онв едва удержалась на каблуках — пришлось опереться рукой о дверь, чтобы не упасть. Её грудь вздымалась, глаза блестели, на губах застыла сытая, довольная улыбка кошки, только что сожравшей канарейку. Платье задралось, открывая мокрые пятна на чулках. Альберто отшатнулся. Сделал два шага назад, вжался спиной в противоположную стену. Комнатка была настолько маленькой, что эти два шага исчерпали всё пространство до отказа. Он стоял, прижатый к холодной стене, с членом, который ещё не успел спрятать, и с ужасом смотрел на неё. — Альберто… — начала Лаура, поправляя топ, который сполз, открывая плечи и часть груди. Голос у неё был хриплый, довольный, как у пантеры, только что пообедавшей антилопой. Она провела рукой по животу, собирая капли. Он не слышал её. Руки тряслись, когда он принялся натягивать штаны. Молния, пуговица… пуговицы не было. Она болталась на нитке, жалкая, бесполезная. В порыве страсти он, сам не заметив как, оторвал её. Пальцы скользили по ткани, не слушались, никак не могли застегнуть ширинку так, чтобы это выглядело прилично. Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Осторожнее, — мурлыкнула Лаура, наблюдая за его судорожными движениями с видом знатока в зоопарке. — Порвёшь совсем — придётся голым идти. Она медленно, с нарочитой грацией, расправила юбку. Провела ладонями по бёдрам, разглаживая ткань, поправила разрез, вернула его на место, прикрыв кружево чулок. Движения были такими же плавными и соблазнительными, как и всё, что она делала. Даже сейчас, после всего, она продолжала игру. Он лихорадочно застёгивал рубашку. Пуговицы путались, не попадали в петли. Он заправил её в штаны — криво, наспех, — и только тогда позволил себе поднять глаза на Лауру. Она смотрела на него в упор. Хищно. Сыто. Изучающе. И в этом взгляде читалось: «Ты мой. Теперь ты точно мой». В голове у Альберто всё рухнуло. Мысли заполнили черепную коробку раскалённым свинцом. «Что я наделал?» «Я ублюдок. Грязный, врущий ублюдок.» «Ракель. Моя Ракель. Она там, ищет меня, волнуется, а я…» «Я трахнул её сестру. В подсобке. Пока наши дочь веселится.» «Как я посмотрю ей в глаза? Как я буду жить с этим?» Тошнота подступила к горлу. Ему казалось, что на нём, на его одежде, на руках — везде — стоит клеймо, которое увидят все. Ракель увидит. Дочь увидит. Весь этот чёртов детский центр увидит. — Не переживай так, — голос Мурильо ворвался в его панический ступор. Она поправила волосы, откинула их назад, открывая шею со следами его губ и начинающийся синяк на плече, где он её кусал. — Всё было просто великолепно. Я знала, что ты… горячий. Но чтобы настолько… Она сделала шаг к нему. Альберто вжался в стену сильнее, но отступать было некуда. Член ещё не до конца спрятался в штаны, и она это видела. — И знаешь что? — Лаура остановилась в полуметре, глядя на него снизу вверх. — Я уверена, это не последний раз. Первый — да, но не последний. Такое не заканчивается одним разом, ты же понимаешь. — Нет, — выдохнул мужчина. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не его. — Этого больше не будет. Никогда. Она улыбнулась. Такой улыбкой могла бы улыбаться акула, глядя на тонущего пловца. — Конечно, — кивнула она с иронией. — Конечно, не будет. Я тебе верю. Она не верила ни секунды. Альберто отлепился от стены. Рубашка сбилась, брюки держались на честном слове и молнии, пуговица безжизненно болталась на нитке. Ему было плевать. Нужно было убираться. Немедленно. Он рванул ручку двери, вывалился в коридор и помчался, почти побежал, прочь от этой подсобки, от Лауры, от своего позора. Каблуки за спиной зацокали — Лаура вышла следом, но не торопилась, шла медленно, как королева после бала. Коридор кончился. Ещё одна дверь — и он вылетел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Викунья остановился, согнувшись, упёршись руками в колени, тяжело дыша. В груди жгло. Мысли разбегались тараканами. Ему нужна была сигарета. Срочно. Он нашарил в кармане помятую пачку, вытряхнул последнюю сигарету, прикурил — руки тряслись так, что зажигалка прыгала в пальцах. Первая затяжка обожгла лёгкие, закружилась голова. Или это не от никотина. Или от всего сразу. Он стоял у стены детского центра, там же, где курил каких-то полчаса назад. Только теперь мир перевернулся. И он не знал, как теперь в этом мире жить. Первая затяжка не принесла облегчения. Вторая тоже. Альберто курил жадно, глубоко, почти заглатывая дым, но паника в груди не утихала. Мысли лихорадочно метались: «Пуговица, чёртова пуговица, заметит ли она, Ракель всегда замечает всё, что касается его рубашек и брюк, она гладит их, стирает, складывает…» Дверь детского центра распахнулась, выплёвывая наружу приглушённый шум праздника. Ракель вышла, щурясь от вечернего солнца. Она выглядела уставшей — милая, домашняя усталость женщины, которая целый день организовывала детский праздник. Светлое платье чуть помялось, в волосах запуталась блёстка, под глазами залегли тени. — Альберто! — в её голосе смешались облегчение и лёгкое раздражение. — Ты чего здесь? Я тебя везде обыскалась. И в подсобки зачем-то заглядывала, и на улицу выходила… Думала, может, случилось что. Она подошла ближе, и у него внутри всё оборвалось. «Подсобки. Она заглядывала в подсобки. Если бы она открыла ту дверь на минуту раньше…» Он закашлялся — сигаретный дым пошёл не в то горло. Или это просто организм пытался спрятаться за любой доступной реакцией. — Да я… — голос предательски хрипел, пришлось откашляться снова. — За сигаретами вышел. Ходил вон в тот супермаркет. Кончились. Он левой рукой, зажатой в кулак, протянул ей доказательство — почти пустую пачку «Мальборо», единственную улику, которая могла подтвердить его ложь. Правую руку он спрятал в карман, придерживая злополучную ширинку с оторванной пуговицей. Она даже не взглянула на пачку. Она смотрела ему в лицо — искала что-то. Поддержку? Тепло? Обычную мужскую надёжность, которая должна быть у мужа, когда жена вымоталась на празднике их дочери. — Устала я, — выдохнула она и, привстав на цыпочки, коснулась губами его щеки. Это был не поцелуй страсти. Это было прикосновение человека, который ищет убежище. Который на секунду закрывает глаза и говорит: «Я знаю, что ты здесь. Я знаю, что я не одна». Альберто замер. Щека горела огнём там, где её губы коснулись кожи. Ему казалось, что этот поцелуй — приговор. Что жена сейчас почувствует запах Лауры, въевшийся в его поры, услышит эхо её стонов, всё ещё звучащее в его крови. Но Ракель ничего не почувствовала. Она просто устала. И в этот момент дверь снова открылась. Младшая сестрёнка выпорхнула из центра, как мотылёк из кокона, — свежая, сияющая, с идеально уложенными волосами и ровно настолько сбившимся дыханием, чтобы это можно было списать на быструю ходьбу. На губах играла победная улыбка. Она посмотрела на них — на сестру, прижимающуюся к мужу, на мужа, который едва стоял на ногах, — и эта улыбка стала шире. — Ой, а вы тут общаетесь без меня? — пропела она, подходя к ним с той особенной грацией, которую даёт только что пережитый хороший секс и осознание собственной власти. Ракель обернулась к сестре и улыбнулась — тепло, искренне, по-родственному. — Лаура, спасибо, что привезла газировку! Ты нас просто спасла. Дети в восторге, родители тоже. Останешься? Там скоро торт будут выносить. — Ой, нет, милая, — она чмокнула сестру в щёку — звонко, легко, совершенно невесомо. — Я только заехала помочь. Дела, дела. — Она повернулась к Альберто. Их взгляды встретились. Её глаза смеялись. В них читалось всё: знание, власть, предвкушение. «Я вернусь. Ты мой. Это только начало.» Она подалась вперёд и чмокнула его в щёку. Губы задержались на долю секунды дольше, чем позволяли приличия. Щека, которую только что целовала жена, теперь горела от прикосновения любовницы. — Пока, Альберто, — пропела девушка. — Присматривай за сестрой. Она у нас такая… уставшая сегодня. Двусмысленность повисла в воздухе, но Ракель ничего не заметила. Она только вздохнула, прижимаясь к мужу плечом. Лаура грациозно прошествовала к своему старому белому «Пежо», открыла дверцу, бросила последний взгляд через плечо — хищный, обещающий — и села за руль. Мотор завёлся со знакомым надтреснутым звуком. Старая машина, которая снилась Викунье в кошмарах и эротических снах, медленно выехала с парковки и скрылась за поворотом. Ракель вздохнула, уткнулась носом ему в плечо. — Пойдём внутрь? Сейчас торт будут резать. Дочка тебя искала. Мужчина молча кивнул. Он всё ещё сжимал в левой руке пустую пачку сигарет, а правой придерживал ширинку с оторванной пуговицей. Внутри всё выло от чувства вины и ужаса перед тем, что он натворил. — Идём, — выдохнул он и, обняв жену за плечи, повёл её обратно в центр. Туда, где его дочь ждала отца.