Todavía amo / Все еще люблю

Праздник катился к закату. Дети устали визжать, аниматор в костюме феи сняла крылышки и пила воду в углу, родители разбились на кучки и обсуждали свои взрослые дела. Ракель хлопотала у стола с угощением, раскладывая бумажные тарелки. Альберто стоял в стороне, привалившись плечом к стене, и делал вид, что следит за порядком. На самом деле он просто пытался пережить этот вечер. Каждую минуту. Каждую секунду. Мысли о Лауре, о подсобке, о том, что он натворил, — всё это пульсировало в голове. Ракель подошла к нему, коснулась руки. — Ты какой-то странный сегодня, — тихо сказала она, заглядывая в глаза. — Устал? — Да, — выдохнул он благодарно, хватаясь за эту ложь, как за спасательный круг. — Голова разболелась. — Бедный мой, — она погладила его по плечу. — Потерпи немного, скоро поедем домой. И в этот момент дверь детского центра снова открылась. На пороге стоял мальчишка — рыжий, как осенний лист, в джинсах и рубашке. Он оглядел зал, украшенный гирляндами и шариками, и на его лице появилась широкая, искренняя улыбка. — О! — Паула, пятилетняя девочка, для которой и затевался этот праздник начала осени, завизжала от восторга. — Рафа! Ты пришёл! Она бросилась к мальчишке, забыв про всех остальных друзей. Рафаэль ловко поймал её на бегу, подхватил на руки и закружил. Они были знакомы всего пару недель, но уже стали настоящими друзьями. Мальчишка относился к Пауле с трогательной заботой, и ему вовсе не было скучно с ней. — Привет, малышка! — он поставил её на пол и взъерошил волосы. — Прости за опоздание, у меня был урок самолетостроения. Альберто поднял глаза и увидел женщину, стоящую в дверях. Он узнал её сразу. Алисия. Сьерра стояла в дверях, чуть позади сына, и в руках у неё была большая прозрачная коробка, перевязанная лентой. Внутри — свежие капкейки с разноцветными шапочками крема, украшенные марципановыми листочками. Домашние, сделанные с любовью. Рыжие волосы горели в свете лампочек, переливаясь от золотисто-медного у корней до глубокого красного дерева на концах. — Простите за опоздание, — голос мягкий, с лёгкой хрипотцой. Ракель, заметив новую гостью, подошла к ней с приветливой улыбкой, но в глазах мелькнуло лёгкое недоумение. — Привет, — сказала она вежливо, но с вопросительной интонацией. — Ты, наверное, к кому-то из детей? — Алисия чуть смутилась, но улыбнулась ещё теплее. — Ой, простите, я совсем забыла представиться. Я Алисия, мама Рафаэля. — Она кивнула в сторону сына, который уже корчил Пауле рожицы. — Мы с Рафой пришли на праздник. Ваша дочь позвала его, и невозможно было отказать. Ракель округлила глаза, а потом её лицо озарилось пониманием. — Так вы мама Рафаэля! — воскликнула она. — Паула только о нём и говорит последние две недели. «Рафа то, Рафа это». Я так рада наконец познакомиться! — Взаимно, — рассмеялась рыжая. — Рафаэль тоже только о Пауле и рассказывает. Честно говоря, я уже начала ревновать, — подмигнула она. Мурильо взяла коробку с капкейками, восхищённо рассматривая украшения. — Ой, какие красивые! Домашние? — Да, мы с Рафой вместе пекли. Он сказал, что на осеннем празднике обязательно должны быть капкейки с листиками. Пришлось подчиниться, — улыбнулась Алисия. Ракель перевела взгляд на мальчика, который показывал Пауле, как научился забивать гол в импровизированные ворота из стульев, и ее охватила дрожь. «Кузены…» — Выпьем чаю? — предложила Алисия, отвлекая её от тяжёлых мыслей. — Я вижу, ты задумалась. Ракель моргнула, прогоняя наваждение, и улыбнулась — через силу, но искренне. — Да, конечно. Пойдём. Пусть дети играют. Они разговорились, как старые знакомые, хотя видели друг друга впервые в жизни. Алисия расстегнула пальто, и её рыжие волосы снова блеснули в свете ламп. Альберто мельком взглянул на неё и снова отвернулся. Красивая женщина, да. Но не его тип. Слишком простая, слишком домашняя, слишком… не Лаура. От одной только мысли о Лауре у него внутри всё переворачивалось — и стыдом, и желанием, и ужасом. Мурильо обернулась, помахала мужу рукой: — Дорогой, иди сюда! Поздоровайся с Алисией, мамой Рафаэля. Представляешь, наконец-то встретились! Альберто вздохнул, отлепился от стены и подошёл. Вежливость требовала присутствия. — Рада снова тебя видеть, — Сьерра протянула ему руку. Он пожал её механически, даже не чувствуя прикосновения. Ладонь была тёплой, сухой. — Рафаэль так много про Паулу рассказывает. Говорит, у неё самый лучший папа на свете — всегда приходит на футбол посмотреть, как они тренируются. — Бывает, — пожал плечами Викунья. Ему было всё равно. Абсолютно всё равно. Он хотел только одного — чтобы этот день закончился. Чтобы он мог остаться один и переварить то, что случилось. Чтобы перестать чувствовать этот мерзкий липкий стыд. В углу зала Рафаэль с Паулой продолжали возиться с мячом. Мальчик терпеливо показывал девочке, как правильно бить, и когда у неё получилось, они оба заорали от восторга. — Похоже, наш футболисты нашли друг друга, — рассмеялась Алисия, глядя на сына. — Они правда очень подружились, — сказала Ракель, прижимаясь к мужу. — Я так рада, что дочка нашла такого замечательного друга. Рафа чудесный мальчик. — Спасибо, — улыбнулась рыжая. — Он у меня вообще душа компании. Любит со всеми возиться. Альберто слушал их разговор вполуха, кивал, когда требовалось, но мысли его были далеко. Он снова и снова прокручивал в голове сцену в подсобке. Губы Лауры, её жар, её шёпот. И Ракель, которая искала его по коридорам. И пуговица, которую он продолжал дерать рукой через карман. Он не замечал, как Алисия иногда бросала на него короткие взгляды — изучающие, чуть озабоченные. Не замечал, как её рыжие волосы ловят свет. Не замечал ничего. — Пойду проверю, всё ли в порядке, — пробормотал он и, не дожидаясь ответа, почти сбежал в коридор. Ему нужно было перевести дух. Спрятаться от всего этого: от улыбок, от детей, от осенних гирлянд. И от женщины с рыжими волосами, которая была для него просто частью фона. Он даже не обернулся. — Алисия, я так рада, что вы пришли, — Ракель взяла новую знакомую под руку и чуть понизила голос, косясь в сторону коридора, куда только что ушёл Альберто. — Честно говоря, я переживала, что вы не сможете. Или что придёте… ну, не одни. Она запнулась, но девушка поняла сразу. — Андрес? — Она мягко улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. — Нет, он сегодня работает допоздна. Да и потом… — она пожала плечами, — мы не часто появляемся вместе. Так удобнее. Мурильо кивнула, и в этом кивке было слишком много понимания. Слишком много личного. Она перевела взгляд на Рафаэля и задумалась. Он — сын Алисии и Андреса. Андрес — старший брат Серхио. Того самого Серхио, который должен был стать её мужем шесть с половиной лет назад. Теперь, глядя на Рафаэля, который так похож на своего отца, — Ракель чувствовала, как в груди снова закипает старая боль. Андрес. Его лицо. Его голос. Его молчаливое сочувствие, которое он носил в себе все эти годы. Она не хотела его видеть. Не сегодня. Может быть, никогда. — Знаешь, — Алисия взяла чашку с чаем и замялась, подбирая слова, — я, честно говоря, не хотела сегодня приходить. — Мурильо подняла на неё удивлённый взгляд. — Почему? Она помолчала, размешивая сахар, потом подняла глаза — в них была лёгкая вина пополам с сочувствием. — Андрес мне всё рассказал. Про вас с Серхио. Я общих чертах знаю ваши историю, это тяжело. Очень тяжело. Ракель замерла. Чашка в её руках дрогнула, чай плеснулся через край. — Я пыталась отговорить Рафу, — продолжила Сьерра тихо. — Объясняла, что можно как-нибудь в другой раз встретиться, поиграть. Но он… Если Рафаэль что-то решил, переубедить невозможно. А Паулита для него действительно дорогой друг. Он так ждал этого праздника. Ракель молчала, глядя в чашку. — Я понимаю, как тебе, наверное, тяжело, — Алисия осторожно коснулась её руки. — Видеть ребёнка… племянника того, кого ты когда-то любила. Я представляю, что у тебя внутри творится. И если хочешь, чтобы мы ушли, я всё пойму. Скажу Рафе, что… — Тсс! — Женщина резко подняла голову и приложила палец к губам, бросая быстрый взгляд в сторону коридора, где скрылся Альберто. Рыжая осеклась, проследив за её взглядом, и понимающе нахмурилась. — Он не знает, — одними губами прошептала Ракель. — Про то, что Рафаэль племянник Серхио — не знает. Я говорила ему, что Серхио жив. Когда узнала сама, не смогла молчать. Сказала, что мой бывший жених… ну, который разбился… оказался жив. Что он в Мадриде, в инвалидном кресле. Альберто знает эту историю. — Она сглотнула. — Но что Рафаэль — сын Андреса… этого я ему не говорила. Не видела смысла. Какая разница, чей он ребёнок? Он просто друг Паулы. Алисия медленно кивнула, в её глазах мелькнуло понимание. — Значит, он не в курсе… — Нет, — перебила она шёпотом. — И пожалуйста, не надо, чтобы узнал. Это всё усложнит. Альберто… он хороший. Он примет любую мою боль, но зачем ему знать такие детали? Серхио — это моё прошлое. Она замолчала, глядя в чашку. Мысли метались. «Если бы Алисия знала. Если бы кто-нибудь знал, что Паула — не дочь Альберто. Что она родилась через восемь с половиной месяцев после той страшной новости о гибели Серхио. Что Альберто принял ребёнка другого мужчины как своего — что он знает правду. И молчит. И любит Паулу так, как не каждый родной отец любит.» Но это была её тайна. Самая глубокая. Самая страшная. «Нет. Алисия не узнает. Никто не узнает. Только Альберто. Только мама. И эта тайна умрёт со мной.» — Всё в порядке? — тихо спросила Сьерра, заметив, как надолго замолчала собеседница. Ракель встрепенулась, заставила себя улыбнуться. — Да. Просто задумалась. — Она перевела взгляд на детей. — Спасибо, что вы оба пришли. Правда. Они помолчали, глядя, как Рафаэль учит Паулу обводить воображаемых защитников. Мальчик двигался легко, пластично, и в каждом его жесте читалась порода де Фонойоса. — Это странно, но он похож на Серхио, — вырвалось у неё почти беззвучно. Алисия проследила за её взглядом и мягко улыбнулась. — На Серхио? Говорят, да. Даже больше чем на собственного отца. Только рыжий в меня. Ракель сглотнула ком в горле. Смотреть на Рафаэля было больно. И сладко. И снова больно. Двоюродные брат и сестра играют вместе и даже не подозревают об этом. — Он хороший мальчик, — сказала она твёрдо. — Паула его обожает. И я рада, что они дружат. Правда. Рыжая сжала её руку. — Спасибо. Это много для меня значит. Из коридора послышались шаги — возвращался Викунья. Обе женщины мгновенно изменились в лице, надев маски спокойствия и беззаботности. — Вкусный чай, — громко сказала Алисия, отхлёбывая из чашки. — А капкейки, кстати, с карамелью внутри. Рафаэль настоял, чтобы я положила побольше. — Ракель улыбнулась — почти естественно. — Паула будет в восторге. Она у нас сладкоежка. Альберто подошёл, бросил равнодушный взгляд на женщин, на детей, на стол. — У детей всё порядке, — сообщил он безэмоционально. — Фея сказала, через полчаса заканчиваем. — Отлично, — кивнула Ракель. — Посиди с нами? — Я на улице покурю, — мужчина уже разворачивался к выходу. — Там подожду. --- Праздник догорал. Дети сонно терли глаза, аниматор-фея собрала свои крылышки и уже прощалась с родителями. Ракель помогала Пауле надеть курточку — девочка почти засыпала на ходу, перевозбужденная от игр с друзьями. Алисия тоже собиралась. Рафаэль, верный рыцарь, держал Паулу за руку и что-то шептал ей про следующую тренировку. — Мы пойдем, — рыжая мягко коснулась плеча Ракель. — Спасибо за приглашение. Правда. Рафа счастлив. — Спасибо, что пришли, — Мурильо улыбнулась, но улыбка вышла усталой. — Береги себя. Они обнялись на прощание — коротко, но тепло. Алисия задержала взгляд на лице новой знакомой, словно хотела что-то добавить, но промолчала. Только кивнула понимающе и повела сына к выходу. — Пока, Рафа! — сонно крикнула Паула. — Пока, малышка! — отозвался мальчик и помахал рукой. Альберто стоял на улице, прислонившись к стене, и курил уже третью сигарету подряд. Вечерний воздух остывал, но внутри него всё горело — стыдом, злостью, желанием забыть этот день. Телефон в кармане завибрировал. Он достал его, глянул на экран. Лаура. Сердце пропустило удар. Пальцы дрогнули, когда он открывал сообщение. «Спасибо за сегодня. Это было жарко 🔥 Но знаешь… я уже скучаю по твоему члену внутри меня. Очень. Придумай что-нибудь. Скоро» Викунья уставился на экран. Слова плыли перед глазами. Внизу живота предательски отозвалось тепло — тело помнило, даже когда разум кричал об ошибке. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. — Кто пишет? — Голос Ракель за спиной прозвучал как выстрел. Альберто вздрогнул, резко убрал телефон в карман и обернулся. Ракель стояла в дверях с сонной Паулой на руках. Девочка уже почти спала, уткнувшись носом в мамино плечо. — Да так… — голос чуть сел, пришлось откашляться. — Работа. Завтра с утра созвониться надо. Жена посмотрела на него устало. Слишком устало, чтобы заметить его дрожащие руки и предательский румянец на лице. — Поехали домой, — сказала она просто. — Я вымоталась. И она тоже. Альберто кивнул, затушил сигарету и пошёл к машине. Внутри всё клокотало. Сообщение Лауры жгло карман, жгло память, жгло остатки совести. Он открыл дверцу, помог Ракель усадить дочь на заднее сиденье, пристегнул. Девочка что-то пробормотала во сне про гол, который ей помог забить Рафа. — Она его обожает, — улыбнулась девушка, садясь на переднее сиденье. — Ага, — буркнул он, заводя мотор. Он выехал с парковки. В зеркале заднего вида мелькнул детский центр с потухшими окнами. Праздник кончился. Начиналась обычная жизнь. Но телефон в кармане пульсировал напоминанием: обычной жизни больше не будет. Ракель задремала на пассажирском сиденье. Паула сопела сзади. Мужчина вёл машину и смотрел на пустую ночную дорогу. А перед глазами стояло сообщение: «Скучаю по твоему члену внутри меня» И он знал — это только начало. --- Германия. Клиника. Две недели после операции. Серхио сидел на краю специальной низкой скамьи, обеими руками вцепившись в холодные металлические поручни по бокам. Ноги, перемотанные эластичными бинтами, казались чужими тяжёлыми тумбами. Он смотрел вниз, на свои стопы в мягких ортопедических тапочках, и пытался вспомнить, каково это — чувствовать под ними пол. Рядом стояла Силена. В светло-голубой медицинской форме, с привычной собранностью во взгляде. Никакой суеты — только спокойная готовность подхватить в любую секунду. Напротив, держа руки наготове, застыл физиотерапевт Ханс — плотный немец лет пятидесяти с седым ёжиком и глазами человека, который видел и не такое. Он уже полчаса гонял Серхио по разминке, заставлял сгибать-разгибать колени, напрягать ягодицы, давить стопой в его ладонь. Мышцы дрожали, ныли, но слушались. — Gut, — кивнул Ханс, сверяясь с планшетом. — Теперь главное. Встаём. Маркина поднял глаза на Силену. В них плескалось то, что он старательно прятал последние дни: животный страх. Не боли — провала. — Я не… — начал он. — Ты не упадёшь, — перебила она, и голос её был твёрже поручней. — Я здесь. Ханс здесь. Всё готово. Физиотерапевт подошёл ближе, подал команду: — Руки на поручни. Корпус чуть вперёд. Не думай ногами — думай спиной. Давай. Толкай себя вверх. Не спеша. Серхио сжал зубы до скрежета. Собрал всё, что осталось от воли за эти шесть с половиной лет, и надавил руками на поручни. Тело нехотя, со скрипом, будто многотонная стальная конструкция, начало подниматься. Колени дрожали так, что казалось — сейчас хрустнут. В бёдрах вспыхнул пожар. Где-то в позвоночнике, там, где работал скальпель, прострелило тупой, но терпимой болью. Он зашипел сквозь зубы, но продолжил давить. И вдруг — наступила тишина. Внутренняя, оглушающая. Он выпрямился. Серхио Маркина стоял. Не на протезах. Не в воображении. Не во сне. В реальности. На своих ногах. Кривых, слабых, дрожащих, но своих. Пол ощущался под тапочками как что-то далёкое, приглушённое, но — было. Давление. Твёрдость. Опора. Он вцепился в поручни, взгляд упёрся в стену напротив, где в зеркальной ленте отражалась его фигура. Сгорбленная, напряжённая, но — вертикальная. — Серхио, — голос Силены прозвучал откуда-то издалека, сквозь шум крови в ушах. — Ты стоишь. Он медленно, с трудом переводя дыхание, повернул голову. Встретился с ней взглядом. Её глаза блестели — ну, или это просто свет ламп так падал. — Сколько? — выдохнул он одними губами. Ханс глянул на секундомер на своём планшете, хмыкнул: — Zweiundvierzig Sekunden. Сорок две секунды. Испанец закрыл глаза. Сорок две секунды. Полминуты с хвостиком. Для обычного человека — ничего. Для него — целая жизнь. Он открыл глаза и посмотрел вниз, на свои ноги. Они дрожали, подкашивались, молили о пощаде. Но они держали. Они делали то, что он им приказывал. — Ещё… — прохрипел он. — Ещё немного. Оливейро шагнула ближе, положила ладонь ему на лопатку — страховочный, но такой нужный жест. — Ты молодец, — тихо сказала она. — Не гони. Первый раз — это просто стоять. Потом будут шаги. Серхио кивнул. Говорить не мог — в горле стоял ком размером с кулак. Всё, что он пережил за эти годы: боль, отчаяние, бессилие, отказ от Ракель, разговор с ней, её слёзы, её слова «трус», — всё это сжалось в одну точку где-то под рёбрами и сейчас, глядя на свои дрожащие колени, начало понемногу отпускать. Минута истекла. Ханс подал знак, и они с Силеной бережно, почти невесомо, помогли ему опуститься обратно на скамью. Серхио сидел, уронив голову, тяжело дыша. Пот заливал глаза. Мышцы горели огнём. Но внутри, в самой глубине, затеплилось что-то, чего он не чувствовал годами. Надежда. Он поднял глаза на подругу и улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, открыто. — Спасибо, — выдохнул он. — Ты… вы… — Мы только начали, — перебила она, улыбнувшись в ответ, но глаза её были серьёзны. — Отдыхай. Завтра будет сложнее. Мужчина кивнул, откинулся назад, прислонившись спиной к холодной стене. За окном плыли серые немецкие облака, но ему казалось, что сквозь них пробивается солнце. --- Ракель толкнула дверь квартиры и с облегчением прислонилась к ней спиной, на секунду прикрыв глаза. В участке сегодня было невыносимо — не столько из-за работы, сколько из-за духоты, которая выматывала даже самых стойких. Комиссар отпустил её пораньше, махнув рукой: «Поезжай, Мурильо, ты сегодня всё равно никакая». Она разулась, бросила сумку у порога и прошла в прихожую. В квартире было тихо — Паула на футболе, Альберто задерживался, чтобы потом забрать её. У неё был целый час. Целый час ничегонеделания. Она остановилась перед огромным зеркалом в тяжёлой деревянной раме — тем самым, которое они купили в первый год совместной жизни с Альберто на блошином рынке в Толедо. В нём отражалась уставшая женщина с тёмными кругами под глазами и выбившимися из хвоста прядями. Ракель смотрела на себя и не узнавала. Потом, не отдавая себе отчёта, медленно задрала край майки. Ткань поползла вверх, открывая плоский живот. Она повернулась в профиль, замерла. Ладонь легла на кожу, чуть выше пупка — туда, где три месяца назад, когда тест показал две полоски, она с замиранием сердца представляла, как будет расти новая жизнь. Почти четырнадцать недель. Четырнадцать. Если бы тогда, в июле, тест не оказался ложноположительным… Если бы врачи не развели руками и не сказали, что такое бывает, это просто гормональный сбой… Сейчас её живот уже начал бы округляться. Может быть, ещё не слишком заметно для посторонних, но она бы уже чувствовала. Утром, лёжа в постели, прикладывала бы ладонь к этому тёплому бугорку и улыбалась. А муж, просыпаясь, целовал бы её в плечо и шептал: «Как наш малыш?» Ракель провела пальцами по коже, будто пытаясь нащупать то, чего никогда не было. Мягко, почти невесомо, от рёбер до тазовой кости. Зеркало отражало её профиль — плоский, пустой, молчаливый. Четырнадцать недель. Столько всего случилось за эти месяцы. Правда о Серхио, его лицо в инвалидном кресле, его слова «Я должен отпустить тебя». Альберто, его странная отстранённость, его взгляд, который она не могла прочитать. Паула, счастливая, беззаботная, дружащая с мальчиком, у которого такое же родимое пятно, как у неё самой… А мог бы быть ещё один ребёнок. Ещё одна жизнь. Ещё одна причина просыпаться по утрам. Девушка выдохнула — долго, шумно, будто выталкивая из себя не только воздух, но и все эти «если бы». Рука опустилась, майка вернулась на место, скрыв от зеркала всё, что не должно было быть увидено. — Не беременна, — прошептала она своему отражению. Губы дрогнули в попытке улыбнуться. — Слава богу. Слова прозвучали глухо, неубедительно. Она сама не знала, верит ли в них. За окном послышался шум подъезжающей машины. Альберто привёз Паулу с футбола. Ракель поправила волосы, одёрнула майку и пошла открывать дверь, оставив зеркало отражать пустую прихожую и тишину. --- Вечер опустился на квартиру привычной суетой. Из кухни доносился звонкий голос Паулы, которая с энтузиазмом пересказывала матери всё, что случилось на футболе за последние два часа: кто забил гол, как тренер похвалил её за пас, и что Рафаэль сегодня опять был лучшим, хотя он в старшей группе, но всё равно забежал поприветствовать её после тренировки. Ракель улыбалась, помешивая соус в кастрюле, и кивала в нужных местах, хотя голова была занята совсем другим. Тем разговором с собой у зеркала. Четырнадцатью неделями, которых не случилось. Альберто, который в последнее время стал каким-то… чужим. — Мам, а можно я помогу тесто месить? — Паула уже забыла про футбол и тянулась к миске с мукой. — Можно, солнышко. Только фартук надень, не испачкай платье. Викунья тем временем закрылся в ванной. Щёлкнул замок — привычный звук, который в последние недели стал почти ритуалом. Ракель даже не обернулась. Он прислонился спиной к двери, перевёл дух. Включил воду, чтобы создать шум, и только тогда достал телефон. Сообщение от Лауры пришло пять минут назад, но он дождался момента, когда останется один. Экран вспыхнул, и у Альберто перехватило дыхание. Она стояла в красном белье — тонкое кружево, почти ничего не скрывающее. Бюстгальтер едва держался на груди, трусики — тонкая полоска ткани на бёдрах. Одна рука игриво касалась бедра, другая — поправляла волосы. Взгляд — прямо в объектив, тёмный, обещающий, с хищной искоркой. Подпись: «Скучаешь? Я — да…» Член Альберто дёрнулся мгновенно, наливаясь кровью, упираясь в ткань джинсов. Он сжал телефон в руке, чувствуя, как жар разливается по телу, а в голове вспыхивают картинки. Вчера. Гараж дома Мариви. Он завёз Паулу к бабушке, как договаривались. Та убежала на кухню печь печенье, а он… он задержался. Вышел во двор, достал сигарету, прикурил. И тут же увидел её. Лаура стояла у открытых ворот гаража в коротком халатике, накинутом на голое тело. Тот самый капот — старый, поцарапанный, пахнущий маслом и бензином — сиял в полумраке, будто приглашая. — Зайдешь? — спросила она просто, без прикрас. Он зашёл. А дальше было как в тумане. Халат упал на пол, открывая ее голое тело. Она сама подошла, сама расстегнула ему ремень, сама опустилась на колени… А потом был капот. Холодный металл под её спиной, её ноги, обхватившие его талию, её стоны, которые она даже не пыталась сдерживать, зная, что в доме её мать и племянница, что любой звук может долететь до кухни. Это безумное, дикое, невозможное сочетание — страх быть пойманным и животная страсть — сводило с ума. Он вколачивался в неё, зажимая ей рот ладонью, чувствуя, как она кусает его пальцы, царапает спину, кончает снова и снова. А потом — быстрый отходняк, дрожащие руки, застёгнутая ширинка, прощание насквозь фальшивым тоном и дорога домой, где его ждали ужин и жена. Сейчас, стоя в ванной под шум воды из крана, Альберто смотрел на фото и чувствовал, как член пульсирует в такт сердцу. Вчерашнее наваждение никуда не делось. Оно вернулось, требуя продолжения. Он открыл галерею, нашёл вчерашние фото — она успела сделать пару кадров, пока он одевался, и прислала ему ночью. Она на капоте. Растрёпанная, с размазанной помадой, счастливая и дикая. Он зажмурился, прислонился лбом к холодному кафелю. Вода лилась, заглушая всё, но в голове звучал только её голос: «Скучаешь? Я — да…» С кухни донёсся звонкий смех Паулы. Ракель что-то ответила ей — мягко, тепло. А он стоял здесь, с членом, готовым разорвать джинсы, и сжимал в руке телефон, на котором его любовница улыбалась ему в красном кружеве. Альберто открыл глаза, посмотрел на своё отражение в зеркале. Из мутной глубины на него смотрел чужой человек. Предатель. Лжец. Тот, кто еще вчера трахал сестру жены, пока его дочь пекла печенье с бабушкой. — Ты чудовище, — прошептал он одними губами. Но рука уже расстегнула ширинку, член вырвался наружу — твёрдый, налитой, с пульсирующей жилкой у основания. Альберто прислонился спиной к двери, одной рукой упёрся в холодный кафель, второй сжал себя. Голова запрокинулась, глаза закрылись, но перед внутренним взором всё равно стояла она. Лаура на капоте. Лаура, выгибающаяся под ним. Лаура, кусающая его пальцы, чтобы не закричать, когда Мариви и Паула были в двадцати метрах, за стеной гаража. Рука задвигалась — быстро, почти грубо, как он трахал её вчера. Без нежности, без сантиментов, только животная, дикая похоть. Вода в кране шумела, заглушая сбившееся дыхание и редкие хриплые выдохи, которые он не мог сдержать. В голове мелькали картинки: кружево её белья, её пальцы, впившиеся в край капота, её шёпот: «Сильнее, Альберто, ещё…» Он кончил быстро, почти грубо — глухой стон, резкий спазм, несколько капель на плитку. Тело на мгновение обмякло, прижавшись к двери, а потом накатила привычная уже волна тошнотворного стыда. Он открыл глаза. В зеркале напротив — всё тот же чужой человек. Только теперь с мутным, опустошённым взглядом. Он дотянулся до крана, включил воду посильнее, вытер всё, что оставил на кафеле. Застегнул ширинку дрожащими пальцами. Подошёл к раковине, умылся холодной водой, пытаясь стереть с лица следы только что пережитого. Потом долго смотрел на телефон, лежащий на стиральной машине. Экран погас, но он знал — там, внутри, её фото. Красное кружево. Её глаза. Её обещание. Он не удалил его. Не смог. С кухни донёсся запах жареного лука и голос Ракель: — Альберто, ужин через пять минут! — Иду! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он выключил воду, вытер руки о полотенце, бросил последний взгляд на телефон. Экран оставался тёмным, но мужчина знал: это не конец. Это только начало. И Лаура не отступится. --- Алисия выключила плиту и поставила на стол две тарелки с пастой — с томатным соусом и базиликом, как любил Рафаэль. Сверху присыпала тёртым пармезаном, рядом положила вилки и салфетки. — Рафа! Ужин! — крикнула она в сторону комнаты, вытирая руки о полотенце. Из спальни донёсся топот, и через секунду мальчик влетел на кухню, плюхнулся на стул и схватил вилку. Он был всё ещё в футбольной форме, волосы взъерошены, на щеке — грязное пятно. — Руки помыл? — строго спросила она, приподняв бровь. Рафаэль закатил глаза, но послушно слез со стула, сбегал в ванную и через минуту вернулся, демонстрируя мокрые ладони. — Чисто! — Молодец. Ешь давай. Она села напротив, налила себе воды, отпила глоток. За окном уже темнело, на кухне горел тёплый свет, пахло уютом и домашней едой. Сын с энтузиазмом наматывал пасту на вилку, болтал ногами под столом и явно о чём-то думал. Алисия наблюдала за ним, и на душе было спокойно. Хорошо, когда он рядом. Хорошо, когда вот так — ужин, разговоры, тишина. — Мам, — вдруг начал он, прожевав очередной кусок, — а у Паулы есть родимое пятно. Сьерра подняла глаза от тарелки. — Правда? И где же? — На плече. Такое же, как у меня. — Он отставил вилку и, недолго думая, стянул футболку, обнажая плечо. — Вот здесь. Видишь? Она посмотрела на тёмное пятнышко размером с монетку — то самое, которое знала с его рождения. — Вижу. И у Паулы такое же? — Ага! — Мальчик снова натянул футболку и с энтузиазмом продолжил: — Мы с ней специально сравнивали. Прямо один в один! Представляешь? У нас с ней одинаковые! Он засмеялся, довольный своим открытием, и снова принялся за пасту. Алисия замерла. Вилка застыла в воздухе, не донеся кусок до рта. Одинаковые пятна. У её сына и у дочери Ракель. Она знала, что у Андреса такое же пятно. Видела мельком. И у Серхио, по словам Андреса, тоже. Это была семейная черта Маркина. Но у Паулы? У девочки, чей отец — Альберто, не имеющий к этой семье никакого отношения? — Мам? — Рафаэль заметил, что она застыла. — Ты чего? — Она моргнула, заставила себя улыбнуться. — Ничего, милый. Просто задумалась. Ешь давай, а то остынет. — Он пожал плечами и снова уткнулся в тарелку. Алисия смотрела на него, а в голове уже выстраивалась цепочка, от которой становилось не по себе. Ракель. Серхио. Их любовь, о которой рассказывал Андрес. И маленькая девочка с родимым пятном рода Маркина. «Слишком много совпадений, — подумала она. — Не может быть. Наверное, просто совпадение. Такое бывает.» Но где-то глубоко внутри уже зародилось сомнение, которое теперь не отпустит. Рафаэль доедал последние макаронины, когда Алисия, стараясь говорить как можно более буднично, спросила: — А сколько лет Пауле? Она же младше тебя? — Ага, — кивнул Рафаэль, облизывая вилку. — Ей почти шесть. У неё день рождения четвёртого января. Будет шесть. Четвёртое января. Сьерра замерла. В голове мгновенно, как удар молнии, сложились цифры.Авиакатастрофа, в которой «погиб» Серхио, была в середине апреля. Шесть с половиной лет назад. Паула родилась через... восемь с половиной месяцев после крушения. Она опустила вилку, чувствуя, как внутри всё холодеет. Восемь с половиной месяцев... Значит она была беременна до аварии! — Мам? — Мальчик смотрел на неё с недоумением. — Ты чего застыла? — Ничего, милый, — голос прозвучал хрипловато. Она откашлялась. — Доедай давай. Рафаэль пожал плечами и снова уткнулся в тарелку. Алисия смотрела на него, но видела другое. Ракель. Её спокойное, усталое лицо на празднике. Её дочь, с пятном рода Маркина на плече. И дату — четвёртое января. Восемь с половиной месяцев. Ровно столько, сколько нужно, чтобы родить ребёнка от мужчины, который «погиб» за две недели до свадьбы. "Боже, — подумала она. — Неужели Альберто знает? Или он думает, что Паула его?" Мысли путались. Она вспомнила слова Андреса: «Ракель была разбита. А через месяц я узнал, что Серхио жив». Через месяц. Но Паула родилась через восемь с половиной... Значит, Ракель уже была беременна, когда Серхио «погиб». Значит, Паула — дочь Серхио. Алисия сжала пальцами край стола, стараясь не выдать волнения. Рафаэль что-то рассказывал про тренировку, но она не слышала. В голове билась одна мысль: Она знает. Теперь она знает.