Todavía amo / Все еще люблю

Начало сентября. Квартира Серхио и Ракель. Спальня. Ракель сидела в кресле у окна, сжимая в руках помятый конверт. Солнце уже не пекло, как в августе, — лучи были мягче, золотистее, и в воздухе чувствовалось приближение осени. Она перечитала письмо в третий раз. Почерк был нервный, строчки прыгали, кое-где виднелись пятна — то ли вода, то ли что-то другое. Но слова были чёткими. «Ракель, я знаю, что не имею права писать тебе. Знаю, что ты, скорее всего, порвёшь это письмо, даже не дочитав. Но я должен попытаться. Я уволился из полиции. Уехал к родителям. Квартиру выставил на продажу. Лаура ко мне так и не вернулась — да и я не знаю, хотел бы я этого сейчас. Я потерял всё. Тебя, Паулу, работу, дом, даже себя. Половину денег от продажи квартиры я положу на счёт на имя Паулы. Я знаю, это не изменит того, что я сделал. Это не заменит ей отца. Но я не знаю другого способа хоть как-то искупить свою вину. Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю. Но я прошу тебя: пожалуйста, иногда присылай мне её фотографии. Просто чтобы я знал, что она растёт, что у неё всё хорошо. Я не буду писать, не буду звонить, не буду искать встреч. Просто фотографии. Иногда. И если когда-нибудь, через много лет, она захочет меня увидеть или хотя бы поговорить… я буду ждать. Будьте счастливы. Вы с Серхио этого заслуживаете. Ваша любовь уникальна. Альберто». Ракель смотрела на последние строки, и в глазах её стояли слёзы. Не от жалости — от всего сразу. Семь лет жизни с этим человеком. Боль, предательство, измены, удар. И вот теперь — это письмо. Почти покаянное. Почти человеческое. — Милая? — Она вздрогнула, подняла голову. В дверях стоял Серхио, обеспокоенно глядя на неё. — Что случилось? Ты плачешь? — Она покачала головой, потом кивнула, потом снова покачала. — Письмо, — выдохнула она. — От Альберто. — Серхио напрягся. Шагнул ближе, сел на край кровати напротив неё. — Что он пишет? — Она протянула ему письмо. Он читал долго, внимательно. Когда закончил, поднял на неё глаза. — — Ты как? — Не знаю, — честно ответила она. — Злость ещё есть. Обида. Но… он потерял всё. Реально всё. — Он сам это выбрал. — Знаю. — Она вздохнула. — Но он пишет про Паулу. Про счёт. Про фотографии. — Ты будешь ему их отправлять? — Ракель задумалась. Посмотрела в окно, на золотистое небо, на верхушки деревьев, которые начинали желтеть. — Наверное, — сказала она наконец. — Не часто. Не каждый день. Но иногда. Чтобы она знала, что он её помнит. Это же не для него — для неё. Если когда-нибудь она спросит, я скажу: он хотел знать, как ты. — Маркина кивнул. — Правильно. — Ты не против? — Ракель, я против того, чтобы он приближался к вам. Чтобы угрожал, чтобы делал больно. Но если он искренне хочет просто знать, что с ней всё хорошо… я не могу быть против. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Ты слишком хороший, — прошептала она. — Нет, — он улыбнулся. — Просто я люблю тебя. И хочу, чтобы ты была спокойна. — Она встала, подошла к нему, села на колени, обняла. — Что бы я без тебя делала? — То же, что и всегда, — он поцеловал её в макушку. — Была бы сильной. Справлялась бы. Ты справлялась семь лет без меня. — Справлялась. Но с тобой лучше. — С тобой тоже. Они сидели обнявшись, глядя на угасающий день. Письмо лежало на кресле, забытое. Где-то в соседней комнате Паула собирала рюкзак в школу, напевая песенку про единорогов. Рафаэль должен был зайти вечером — они планировали вместе делать уроки в первый учебный день. Жизнь продолжалась. И в ней было место для всего — для боли, для прощения, для надежды. --- Серхио в последний раз оглядел стол, провёл рукой по скатерти, поправляя несуществующую складку. Всё было идеально. Любимые блюда Ракель — паста с морепродуктами, которую она заказывала только в особенных случаях, салат с рукколой и пармезаном, тирамису в маленьких формочках. Свечи в высоких подсвечниках, купленных ещё в Толедо, отбрасывали тёплые блики на хрусталь бокалов. Бутылка хорошего вина — того самого, которое они пили в их первую ночь в Андоре — стояла на столе, дожидаясь своего часа. Он даже нашёл ту самую музыку, которую она любила — тихую, с гитарой, создающую уют, будто время замедлялось. Паулу забрали Андрес с Алисией — Рафаэль уже ждал её в гостях, обещал показать новые модели самолётов, которые собирал всё лето. Девочка ускакала счастливая, даже не спросив, почему мама останется дома. Только зайку прихватила — на всякий случай. Маркина нервничал. Он не нервничал так давно — может, с тех самых пор, когда впервые просил руку и сердце Ракель. Тогда его пальцы дрожали, когда он держал коробочку с кольцом, а трости ещё не было. Теперь трость стояла рядом, прислонённая к стене, напоминая, что жизнь уже никогда не будет прежней. Но сегодня это было неважно. Сегодня он хотел сделать её своей. Окончательно. Бесповоротно. Он поправил бабочку — чёрную, купленную специально для этого вечера, — и посмотрел на часы. Она должна была вернуться с минуты на минуту. Звякнул ключ в замке. — Серхио? Я дома! — голос Ракель из прихожей, звонкий, с нотками усталости после дня у матери. — У мамы всё хорошо, она передаёт привет и… — Она вошла в гостиную и замерла. Свечи. Вино. Ужин. Музыка. И он — в строгой рубашке и бабочке, с любовью в глазах. — Что это? — выдохнула она, снимая лёгкую куртку и вешая её на спинку стула. Движения её замедлились, будто она боялась спугнуть этот момент. — Садись, — улыбнулся он, подходя к ней и целуя в щёку. Его губы задержались на секунду дольше обычного, вдыхая её запах — цветы, дом, что-то родное. — У нас сегодня важный вечер. — Какой? — Она смотрела на него, и в её глазах уже зарождалось понимание, но она не смела поверить. — Сначала ужин. Потом расскажу. Он отодвинул для неё стул, помог сесть. Она заметила, как дрожат его пальцы, когда он наливал вино, и ничего не сказала. Только накрыла его руку своей на секунду, сжала, отпустила. Они сели за стол. Ракель ела, но то и дело поглядывала на него с любопытством, откладывая вилку, крутя ножку бокала. Серхио был непривычно молчалив, но улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Ты меня пугаешь, — наконец сказала она. — Что за тайны? — Потерпи ещё немного, — попросил он, беря её руку в свою. Пальцы её были тёплыми, и он чувствовал, как бьётся пульс у запястья — быстрее обычного. Когда с ужином было покончено, тарелки опустели, вино в бокалах искрилось в свете свечей. Мужчина поднялся из-за стола. Медленно, опираясь на трость, обошёл его и остановился перед ней. Взял её за руку, помог встать. — Ракель, — начал он, и голос его дрогнул так, что она почувствовала ком в горле. — Я ждал этого момента почти восемь лет. Восемь лет назад, в декабре, я надел тебе это кольцо в первый раз. А через четыре месяца ты должна была стать моей женой. — Она смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, громче, как кровь приливает к щекам. — Много лет я прожил с мыслью, что потерял тебя. Что ты никогда не узнаешь, как сильно я тебя люблю. И вот ты здесь. Мы здесь. Он опустился на одно колено. Трость упала на пол с глухим стуком, но он даже не заметил. Не оглянулся. Смотрел только на неё. — Ты выйдешь за меня? — спросил он просто. — Во второй раз? В последний? Навсегда? Мурильо смотрела на него, и слёзы уже текли по щекам, капая на светлую блузку, оставляя тёмные крупинки влаги. Она не вытирала их — они были частью этого момента. — Встань, — прошептала она. — Встань, пожалуйста. — Голос её дрожал, ломался, но в нём было столько нежности, что он едва сдержал собственные слёзы. Он поднялся, глядя на неё с надеждой — такой открытой, такой беззащитной, что она почувствовала, как сердце разрывается от любви. — Да, — выдохнула она. — Да, конечно, да. — Он обнял её, прижал к себе так крепко, что она услышала, как стучит его сердце — где-то под рёбрами, громко, радостно, почти испуганно. Зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах, который ждал восемь лет. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. — Я знаю, — ответила она, уткнувшись носом в его плечо. — Я тоже. Он отстранился, достал из кармана маленькую коробочку. Красный бархат, потёртый на уголках — она узнала её сразу. Её сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Это… — выдохнула она. — Но откуда? — Твоя шкатулка, — кивнул он. — Когда мы перевозили вещи из той квартиры, я открыл её. И нашёл это. — Его пальцы дрожали, когда он протягивал коробочку. Она взяла её дрожащими руками, поднесла к глазам. Открыла. Кольцо блеснуло в свете свечей — бриллиант сверкнул, отбрасывая на её лицо маленькие радужные зайчики. То самое, которое он надел ей на палец в Андоре почти восемь лет назад. — Я столько раз открывала эту шкатулку, — прошептала она, проводя пальцем по гладкой поверхности бриллианта. — Когда мне было плохо. Когда я думала, что не выдержу. Я доставала его, смотрела, и мне казалось, что ты рядом. — Слёзы снова потекли, и она рассмеялась сквозь них — тихо, радостно, освобождающе. — Я и был рядом, — тихо сказал он, беря кольцо из её рук. — В мыслях. В сердце. Всегда. — Он взял её левую руку, поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев. Потом медленно, осторожно надел кольцо на безымянный палец. Оно село идеально, будто и не было этих лет. — Подожди, — вдруг сказал он, усмехнувшись чему-то своему. — Это не всё. Он скрылся в спальне, а она осталась стоять посреди гостиной, глядя на кольцо, на свою руку, которая вдруг показалась ей чужой — с этим сияющим камнем, который она так давно мечтала увидеть снова. Через минуту он вернулся с большой белой коробкой, перевязанной атласной лентой — той самой, что хранилась в глубине шкафа у Мариви. Поставил перед ней на журнальный столик. — Что это? — Ракель смотрела на коробку, не понимая. — Открой. — Она присела на корточки, развязала ленту — она скользнула вниз мягкой лентой, — подняла крышку. И замерла. Внутри, переложенное тонкой папиросной бумагой, лежало её свадебное платье. То самое, которое они выбирали вместе почти восемь лет назад. Короткое, кружевное, смелое — её платье. Белое кружево, которое помнило её смех в примерочной, её счастливые глаза, его пальцы, касающиеся ткани, когда он помогал ей застегнуть молнию. Она помнила каждый сантиметр кружева, каждый изгиб, каждую примерку, когда она кружилась перед зеркалом, а он говорил: «Ты самая красивая невеста на свете». Она провела рукой по кружеву — оно было мягким, прохладным, хранило запах лаванды, которым мать перекладывала вещи на долгое хранение. Пальцы дрожали, когда она гладила ткань, будто здороваясь со старой подругой. — Откуда? — выдохнула она. Голос её сорвался, превратился в хриплый шёпот. — Твоя мама, — ответил Серхио, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Она хранила его все эти годы. Все семь с половиной лет, пока меня не было. Знала, что однажды ты его наденешь. — Я думала, оно пропало, — прошептала она. — После всего… я думала, мама его выбросила или отдала. А она… — Она верила. Как и я. Ракель подняла на него глаза. В них было столько любви, столько боли, столько счастья одновременно, что у него перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказала она снова, будто боялась, что он забыл за последние две минуты. — Я люблю тебя, — ответил он. — И хочу, чтобы ты надела это платье. Для меня. Для нас. Для нашей семьи. Чтобы наконец-то, через восемь лет, ты стала моей женой. — Она улыбнулась сквозь слёзы, и этот улыбка была светлой, как рассвет. — Ты невозможен. — Знаю. — Он поцеловал её — медленно, нежно, смакуя вкус её губ, смешанный с солёным привкусом слёз. — Но ты меня таким любишь. — Люблю, — прошептала она. — Очень. — И обняла его, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё, крепко, надёжно, навсегда. Они стояли обнявшись, и Ракель чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Платье в коробке у их ног, кольцо на пальце, свечи догорают, отбрасывая последние тёплые блики на стены. Девушка подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то новое — не только любовь, не только нежность, но и огонь. Тот самый, который она сдерживала долгие годы, боясь, что он его не выдержит, боясь, что сама не выдержит. Но сейчас — после его слов, после кольца, после платья — она не хотела больше сдерживаться. — Ты хотел, чтобы я надела это платье, — прошептала она, проводя пальцами по его груди, развязывая бабочку и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Но сначала… я хочу тебя. Без платья. Без гостей. Только ты и я. — Серхио сглотнул. — Ракель… — Тсс. — Она приложила палец к его губам. — Сегодня я говорю, что будет. Она отстранилась, отошла на шаг. Не спеша, глядя ему в глаза, потянула край платья вверх. Ткань скользнула по бёдрам, открывая длинные ноги, кружево трусиков — чёрных, тонких. Он замер. Она видела, как его зрачки расширились, как дыхание стало глубже. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. — Знаю, — улыбнулась она, стягивая платье через голову и бросая на спинку стула. Она осталась в одном белье — чёрном кружеве, которое он видел уже столько раз, но каждый раз оно заставляло его забывать, как дышать. Трусики, которые он так любил сдвигать в сторону, не снимая. Лифчик, едва сдерживающий грудь. — Иди сюда, — позвала она, протягивая руку. Он сделал шаг, взял её ладонь. Пальцы переплелись. — Хочу прямо здесь, на столе, — сказала она, кивая на обеденный стол, где ещё стояли остатки ужина — две тарелки, бокалы, свечи. Вино уже допили, но свечи догорали, отбрасывая последние блики. Он отодвинул посуду в сторону — тарелки тихо звякнули, бокалы покатились, не разбившись. Свечи он оставил, пусть горят. Запах воска смешался с ароматом вина и её духов. Она запрыгнула на стол — ловко, по-девчоночьи, села на край. Раздвинула ноги, притягивая его к себе. Её бёдра обхватили его талию, и он замер на секунду, чувствуя тепло её тела сквозь ткань. — Так удобнее? — спросила она. — Для спины? — Для спины — да, — усмехнулся он, чувствуя, как напряжение в пояснице отпускает. — Для моего самообладания — нет. — Она рассмеялась — тихо, по-домашнему, и этот смех разорвал последнюю стену между ними. — Тогда не сдерживайся, — прошептала она, притягивая его за ворот рубашки. — Сегодня можно всё. Он впился в её губы. Не нежно — страстно, жадно, с голодом, который копился не дни и не недели, а годы. Её пальцы запутались в его волосах, сжимая, притягивая ближе. Она кусала его нижнюю губу, проводила языком, заставляла его стонать. Его руки скользили по её телу — по шее, по плечам, по груди, через кружево лифчика. Он нащупал застёжку сзади, расстегнул одним движением. Ткань ослабла, он стянул её, и грудь выпала — полная, с твёрдыми сосками, которые он тут же взял в рот. Она запрокинула голову, вцепилась в его плечи. — Серхио… — выдохнула она, запрокидывая голову. — Я здесь, — прошептал он, поднимая голову. Он отстранился, чтобы расстегнуть ремень. Пряжка звякнула, ширинка разошлась. Брюки упали вниз, он перешагнул через них. Остался в одних боксерах — белых, простых, под которыми уже угадывалось напряжение. Член упирался в ткань, и она видела это. Маркина заметил её взгляд — жадный, нетерпеливый. Улыбнулся. — Поможешь? — спросил он. Она потянула резинку боксеров вниз, и он освободился — твёрдый, пульсирующий, влажный на головке. Она провела пальцем по всей длине, открывая головку, и он застонал. — Не дразни, — попросил он хрипло. — А если хочется? — усмехнулась она. — Тогда я не выдержу долго. — А кто сказал, что должно быть долго? — Она сжала его член в руке, провела ещё раз, медленно, чувствуя, как он пульсирует у неё в ладони. — Сейчас главное — ты во мне. А потом… у нас вся ночь. Но ты прав. Я хочу тебя чувствовать, — сказала она, притягивая его ближе. Он не стал медлить. Она сама отодвинула край трусиков в сторону — кружево послушно съехало, открывая её. Влажную, горячую, готовую. Он вошёл в неё медленно, но глубоко. Она выдохнула, зажмурилась, её ноги обхватили его сильнее. — Да, — прошептала она. — Вот так. Он начал двигаться. Не спеша — наслаждаясь каждым движением, каждым её вздохом. Она была мокрой, тугой, идеальной. Он чувствовал, как она пульсирует вокруг него, как сжимается, как её тело говорит ему то, что она не могла сказать словами. Ракель открыла глаза, посмотрела на него. В её взгляде было столько доверия, столько любви, столько желания, что он забыл, как дышать. — Смотри на меня, — попросил он. — Смотрю, — ответила Мурильо. — Всегда смотрю Она кончила первой — тихо, почти беззвучно, только закусила губу, чтобы не закричать, и сжалась вокруг него долгими, пульсирующими волнами. Он замер на секунду, любуясь ею — раскрасневшейся, с полузакрытыми глазами, с грудью, которая вздымалась в такт дыханию. А потом позволил себе отпустить контроль. Мужчина кончил в неё, уткнувшись лицом в её плечо, и чувствовал, как её пальцы гладят его по спине, успокаивая, прижимая ближе. — Я люблю тебя, — прошептала она в его волосы. — Я тебя, — ответил он, поднимая голову. — С первого взгляда. На всю жизнь. Он поцеловал её — медленно, нежно, с привкусом слёз и вина. Она улыбнулась, провела пальцами по его щеке. — А теперь помоги мне слезть со стола, — попросила она. — А то у меня ноги затекли. Он рассмеялся, помог ей спуститься. Она покачнулась, схватилась за его плечо, и они оба рассмеялись — легко, свободно, счастливо. В гостиной пахло воском, вином и любовью. Кольцо сияло на её пальце. Платье ждало в коробке. Впереди была свадьба. А пока — они просто были вместе. Наконец-то. --- Октябрь. Пентхаус в центре Мадрида. Утро. Андрес постарался на славу. Просторная терраса с видом на осенний город, живые цветы повсюду, арка, увитая белыми розами и зеленью эвкалипта. Небольшие столики для гостей, накрытые к завтраку, — никакого пафосного банкета, только лёгкие закуски, шампанское и домашняя выпечка, которую Мариви привезла с собой. Гости собирались небольшими группами, тихо переговариваясь. Атмосфера была тёплой, камерной — именно такой, как хотели жених и невеста. Сеньора Фуэнтес суетилась у стола, поправляя салфетки и то и дело вытирая глаза. Рядом с ней крутилась Паула в нарядном платье с цветочным венком на голове — она сегодня отвечала за разбрасывание лепестков. — Бабушка, а мама скоро выйдет? — спросила она в десятый раз. — Скоро, солнышко. Невеста всегда опаздывает. Моника с Даниэлем приехали раньше всех. Моника сразу взяла на себя роль распорядительницы — проверяла, всё ли готово, то и дело подбегала то к организатору, то к фотографу. Дани нянчил их годовалого сына, который уже пытался стащить лепестки с дорожки. Силена и Анибаль стояли у окна, любуясь видом. Силена была в элегантном коктейльном платье, Анибаль — в светлом костюме, чуть смущённый, но счастливый. — Красиво тут, — сказала она. — Напоминает нашу свадьбу, — улыбнулся парень. — Только у нас было озеро, а здесь город. — Но люди те же. И счастье то же. — Она чмокнула его в щёку. Суарез, коллега Ракель из участка, пришёл с огромным букетом и немного стеснялся в таком изысканном обществе. Но Алисия быстро взяла его под крыло, подсунула бокал шампанского и усадила рядом с Моникой. — Ты её друг? — спросила кудряшка. — Коллега. — Суарез пожал плечами. — Но она позвала, я и пришёл. Зачем хорошим людям одним быть? — Правильно мыслишь. Роса, секретарша братьев, пришла со своим знаменитым яблочным пирогом. Она знала Серхио ещё с тех времён, когда он только начинал бизнес, и не могла пропустить такое событие. — Он хороший мальчик, — сказала она Мариви, вручая пирог. — Я за него столько лет переживала. А теперь вон оно как. — Да, — улыбнулась мать Ракель. — Господь услышал наши молитвы. Андрес и Алисия встречали гостей, поправляли цветы, то и дело целовались в уголке, думая, что никто не видит. Рафаэль носился по террасе с Паулой, изображая то ли самолёт, то ли поезд. — Дети, тише, — смеялась рыжая. — Сейчас невеста выйдет. — А когда жених? — спросил Рафаэль. — Жених уже готов. Вон он, волнуется. Серхио стоял у арки, опираясь на трость, и то и дело поглядывал на дверь, откуда должна была выйти Ракель. Он заметно нервничал — то поправлял галстук, то проводил рукой по волосам, то сжимал и разжимал пальцы свободной руки. Андрес подошёл, хлопнул по плечу. — Держись, братишка. Последний рывок. — Я столько лет ждал, — выдохнул он. — А сейчас колени дрожат. — Это нормально. У меня тоже сердце колотилось, когда я Алисии предложил встречаться. — Ты не ждал, ты просто однажды проснулся и понял, что не хочешь её упустить. — Ну, технически да, — усмехнулся Андрес. — Но суть та же. Волнение одинаковое. Из толпы гостей вышел высокий мужчина с широкой улыбкой и бутылкой аргентинского вина в руках. — Мартин! — Серхио просиял. — Ты приехал! — Обещал же, — Берроте обнял друга, осторожно, помня о трости. — Как я мог пропустить такое? Бросил всё, ресторан, семью — и прилетел. — Спасибо, друг. — Не за что. Я же говорил: ты встанешь на ноги, я приеду на свадьбу. Обещания надо держать. — Андрес тоже пожал ему руку. — Рад тебя видеть, Мартин. — Взаимно. — Тот огляделся. — Красиво тут. Прямо как в кино. — Подождёшь? — спросил Серхио. — Сейчас самое главное начнётся. — Я никуда не уйду. Маркина отошёл в сторону, прислонил трость к стене подальше от арки, чтобы она не попала в кадр. Сделал несколько шагов без опоры — ноги держали, хотя и чувствовалась лёгкая неуверенность. Он расправил плечи, глубоко вдохнул, одёрнул пиджак. Заиграла музыка — тихая, струнная. Струнный квартет, спрятанный в углу террасы, заиграл мелодию, которую они выбрали вместе — нежную, трогательную, без лишнего пафоса. Дверь открылась. На пороге стояла Ракель. Платье — то самое, кружевное, короткое, смелое — сидело идеально, будто сшитое вчера, а не восемь лет назад. Кружево облегало фигуру, открывало плечи, игриво заканчивалось чуть выше колен. Волосы распущены, мягкими волнами спадали на плечи. В руках — букет полевых цветов: ромашки, васильки, колокольчики, которые Мариви собрала в своём саду. Рядом с ней Паула, пританцовывая, разбрасывала лепестки роз по дорожке. На девочке было такое же кружевное платьице, только белое, с цветочным венком на голове. Она чувствовала себя настоящей принцессой и то и дело поглядывала на мать, проверяя, правильно ли делает. Девушка улыбалась сквозь слёзы, глядя на жениха. Она медленно пошла к нему, и каждый её шаг отдавался в его сердце. Серхио замер. Забыл, как дышать. В глазах защипало, но он не позволял себе плакать — хотел запомнить этот момент чётко, до последней детали. Андрес шепнул: — Иди, брат. Она ждёт. — Когда Ракель поравнялась с ним, он взял её за руку. Её пальцы дрожали — или это у него дрожали? — Ты прекрасна, — выдохнул он. Голос его сел, пришлось прокашляться. — Ты тоже, — ответила она, глядя в его глаза. — Даже без трости. Он рассмеялся. Она тоже. Ведущая — профессиональная церемониймейстерша — начала церемонию. Говорила о любви, о том, как важно верить, о том, что настоящие чувства выдерживают любые испытания. — Эти двое ждали этого дня почти восемь лет, — сказала она. — Они потеряли друг друга, нашли, снова потеряли и снова нашли. Если это не любовь, то что? Гости улыбались, кто-то вытирал слёзы. Мариви плакала, не скрываясь. Моника прижимала к себе сына и улыбалась сквозь слёзы. Мартин сжимал кулак в знак поддержки. — Серхио, твои клятвы? — Он повернулся к Ракель. Посмотрел в глаза. Глубоко вдохнул. — Я обещал тебе это кольцо почти восемь лет назад в горах Андорры. Я обещал любить тебя вечно. Я не сдержал обещание тогда, но не по своей воле. Много лет я думал о тебе каждую минуту. И вот ты здесь. Мы здесь. Сегодня я хочу повторить своё обещание. Я буду любить тебя каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Я буду рядом. Всегда. Обещаю. Мурильо плакала. Она даже не пыталась вытирать слёзы. — Ракель, твои клятвы? — Она выдохнула, собираясь с мыслями. — Я ждала тебя все эти годы, — голос её дрогнул, но она продолжала. — Я не знала, что ты жив, но моё сердце всегда знало, что ты вернёшься. Я хранила это кольцо, я доставала его, когда мне было совсем плохо. И ты вернулся. Я обещаю любить тебя теперь. Всегда. Навсегда. Без вариантов. Они обменялись кольцами. Серхио надел ей на палец рядом с тем самом, старым, с бриллиантом, новое, обручальное, тонкое, из белого золота. Она ему — такое же простое, но такое важное. — Можете поцеловать невесту. Он шагнул к ней, обнял, поцеловал. Долго, нежно, под аплодисменты и радостные крики гостей. Паула хлопала громче всех, подпрыгивая на месте. — Мама с папой поцеловались! — закричала она. — Теперь они настоящие! Гости рассмеялись. Кто-то из сотрудников ресторана выкатил тележку с шампанским, кто-то запустил в небо горсть разноцветных конфети. Андрес подошёл к Алисии, обнял её за плечи, поцеловал в висок. — Смотри, — сказал он. — Дождались. Мы следующие. — Дождались, — улыбнулась она. Мариви стояла в стороне, вытирая слёзы кружевным платком. Рядом с ней Мартин протянул ей бокал. — Держите, донья Мариви. За вашу дочь. — Спасибо, сынок. — Она взяла бокал, посмотрела на счастливую пару. — Я столько лет ждала этого дня. — Мы все ждали. Серхио и Ракель пошли к гостям, принимая поздравления. Их дочка бежала рядом, держась за мамину руку. — Мам, а теперь мы будем все вместе? — Да, солнышко. Теперь всегда вместе. Осень кружила листья над террасой, шампанское искрилось в бокалах, гости смеялись и обнимались. А двое людей, которые ждали этого почти восемь лет, наконец-то стали одной семьёй. --- Эпилог. Филиппины, остров Палаван. Следующее лето. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо и воду во все оттенки розового, золотого и пурпурного. Лазурная вода ласково набегала на белоснежный песок, оставляя кружевную пену, которая тут же исчезала, уступая место новой волне. Где-то вдалеке кричали чайки, тёплый ветер доносил аромат тропических цветов и солёного моря. Ракель стояла по щиколотку в воде, чувствуя, как мелкие волны касаются её ног. Лёгкое белое платье развевалось на ветру, облегая округлившийся живот и открывая загорелые плечи. Волосы, выгоревшие на солнце, рассыпались по спине. Серхио стоял рядом, держа её за руку. Трость осталась на берегу, прислонённая к пальме, рядом с полотенцами и сумкой. Здесь, на мягком песке, она была не нужна. Он уже почти не хромал, только иногда, когда переутомлялся, но сегодня, в этом раю, усталости не было. Только покой. — Ты чувствуешь? — спросила она, не открывая глаз. — Этот ветер. Это море. Это счастье. — Я чувствую тебя, — ответил он, поднося её руку к губам и целуя пальцы. — Этого достаточно. — Она повернулась к нему, открыла глаза. В них отражался закат. — Красиво, — прошептала она. — Ты красивая, — ответил он, глядя только на неё. Он шагнул ближе, обнял её за талию, осторожно, чтобы не передавить живот, и поцеловал. Медленно, нежно, смакуя этот момент, будто впервые. Где-то вдалеке щёлкнул фотоаппарат — они попросили местного парня сделать несколько снимков на память. Но они даже не услышали щелчка — только друг друга. — Ты счастлива? — спросил он, отрываясь от её губ и глядя в глаза. — Безумно, — ответила она. Он опустил взгляд, положил ладонь на её округлившийся живот. Под его рукой кто-то толкнулся — сильно, требовательно. — Ого, — рассмеялся Серхио. — Наш боец уже даёт о себе знать. — Он слышит твой голос, — улыбнулась Ракель, накрывая его руку своей. — Всегда начинает пинаться, когда ты рядом. — Сын, — с гордостью произнёс мужчина. — Наш сын, — поправила она. — Наш. — Они замолчали, глядя на закат. Вода переливалась розовым и золотым, волны тихо шептали что-то своё. — Я хочу назвать его Лукас, — сказала Ракель. Серхио повернулся к ней. — Лукас? — Да. — Она улыбнулась, глядя на горизонт. — Это имя выбрала Паула. Два года назад. — Два года назад? — Тогда мы с Альберто пытались завести второго ребёнка. Паула очень хотела братика. Она приходила ко мне, обнимала, шептала: «Мама, ну пожалуйста, сделай мне братика». Я смеялась, говорила, что это не так просто. А она придумала ему имя. Сказала, что если родится мальчик, его должны назвать Лукас. Серхио слушал молча, но в глазах его появилась мягкость. — Я тогда ещё не знала, что ты жив, — тихо продолжила она. — Не знала, что ты вернёшься. Но к счастью, я так и не смогла забеременеть от Альберто. Видимо, моё тело ждало тебя. Она посмотрела на него. — А потом ты вернулся. Потом был развод, наша свадьба… И вот теперь мы здесь. И у нас будет сын. Я хочу, чтобы у Паулы был её Лукас. Чтобы её мечта сбылась. — Маркина смотрел на неё долго, очень долго. Потом улыбнулся. — Лукас, — произнёс он, пробуя имя на вкус. — Лукас Маркина Мурильо. — Звучит гордо. — Звучит красиво. — Он погладил её живот. — Слышишь, сынок? Твоя сестра придумала тебе имя. Мы ей пока не скажем, сделаем сюрприз, когда вернёмся домой. Малыш снова толкнулся — сильно, будто отвечая: «Я согласен». — Ему нравится, — рассмеялась Ракель. — Ещё бы. Они засмеялись, и этот смех разнёсся над водой, смешиваясь с криками чаек и шумом прибоя. Ракель прижалась к нему, положив голову на плечо. — Кто бы мог подумать, — тихо сказал Серхио, глядя на уходящее за горизонт солнце. — Год назад мы только начинали всё заново. А сейчас мы здесь. Вдвоём. Ждём сына. — Которого назовём Лукасом. — Которого назовём Лукасом. — Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя. — Я знаю, — улыбнулся он. — Я тоже тебя люблю. Закат догорал, уступая место первым звёздам. Небо темнело, вода успокаивалась, волны становились тише. Где-то далеко, в Мадриде, Паула гостила у бабушки Мариви и с нетерпением ждала их возвращения. Она знала, что у неё будет брат — они сказали ей ещё несколько месяцев назад. Но она не знала самого главного — что его назовут Лукас. Что её старая мечта, которую она загадывала ещё до того, как в их жизнь вернулся папа Серхио, наконец сбудется. Ракель положила руку поверх его ладони на своём животе. — Слышишь, Лукас? — прошептала она. — Это твой папа. Он тебя очень ждёт. — Мужчина наклонился, поцеловал её в живот через тонкую ткань платья. — Я тебя жду, сынок. Мы оба ждём. Твоя сестра тебя ждёт. И у неё для тебя сюрприз — она пока не знает, но у неё будет брат по имени Лукас. Маленький Лукас толкнулся — сильно, отчётливо. И они засмеялись — счастливо, легко, как умеют только те, кто прошёл через всё и наконец нашёл своё счастье. Волны ласково набегали на берег, закат догорал, уступая место звёздной ночи, и впереди была целая жизнь.