дорогой дневник, сегодня Поттер опять меня обижал

Честно говоря, я шел на Зельеварение с единственным желанием — пережить эти два часа и не схватить отработку. Я вообще никогда не любил подземелья — тут душно, сыро и пахнет как у Хагрида в сундуке. Совершенно не в моем стиле атмосферка, знаете ли. Я люблю свежий воздух, солнце и быть как можно выше, а подземелья — диаметральная противоположность моей натуре. Кроме моей восхитительной натуры, которая противится нахождению под землей, у меня есть еще не менее восхитительный мозг, который противится каждому уроку Зельеварения, потому что зелья у нас всегда — вообще всегда, каждый блядский раз, — проходят со Слизерином. А я, откровенно говоря, на хую вертел этих заносчивых выскочек с их не менее заносчивым старостой. Класс наполнялся звуками, от которых у меня уже начинала ныть голова. Слизеринцы кучковались в тени у стены, напоминая стаю шакалов. Абраксас Малфой, само воплощение аристократического запора, лениво вытирал руки шелковым платком, перешептываясь с Лестрейнджем — тот криво ухмылялся, поглядывая на гриффиндорок. Рядом братья Блэк о чем-то спорили, выставив вперед свои острые подбородки. Даже Долохов и Розье были тут, создавая вокруг себя зону такого тяжелого пафоса, что воздух можно было резать ножом. Как я и говорил, заносчивые выскочки! На нашей стороне всё было… ну, как обычно. Рон пытался вытряхнуть из сумки присохший кусок пергамента, Гермиона проверяла остроту своих ножей для нарезки ингредиентов, а Симус и Дин уже вовсю спорили о Квиддиче, совершенно не заботясь о том, что мы вообще-то на уроке. Не могу их за это судить, я бы тоже с удовольствием обсудил Квиддич. А еще лучше — отправился бы на поле прямо сейчас. — Ну что, Гарри, готов к тому, что Слизнорт весь урок будет облизывать слизеринцев и подтирать им носы? — Рон кивнул в сторону преподавательского стола, где профессор уже расставлял флаконы, любовно поглаживая один из них. — Пока что я коплю силы только на то, чтобы просто не взорвать котел и не вцепиться в глотку Малфою, — проворчал я, провожая взглядом Тома Реддла. Тот проплыл мимо нас к первой парте, идеально прямой, как будто его мантию крахмалили вместе с позвоночником. Его придурковатые дружки — Нотт, Эйвери и Долохов — тут же почтительно расступились, освобождая место за первым столом. — Так, так! — Слизнорт хлопнул в ладоши, и его живот весело колыхнулся. — Прошу внимания! Сегодня мы приступаем к «Напитку живой смерти». Работа серьезная, так что я решил немного перетасовать ваши привычные пары. Чтобы, так сказать, навести мосты между факультетами! По классу прошел стон. — Мистер Финниган, вы работаете с мистером Ноттом! Мисс Грейнджер — с мистером Малфоем. Гермиона звонко хлопнула себя по лбу ладошкой, а Малфой выгнул бровь с таким видом, будто ему предложили копаться в навозе голыми руками. — Мистер Уизли, — Слизнорт сверился со списком, — вы встаете в пару с мистером Лестрейнджем. Рон побледнел. Лестрейндж, чье лицо всегда выглядело так, будто он только что кого-то придушил в темном коридоре, оскалился и похлопал по табурету рядом с собой. — Ну и наконец… — Слизнорт сиял, как начищенный галеон. — Поттер, Реддл, сегодня вы работаете вместе! Двое моих лучших учеников, какой потенциал! Я едва сдержал стон. Реддл, который уже успел разложить свои инструменты в идеальном — я бы даже сказал маниакальном — порядке, даже не взглянул в мою сторону. Он просто едва заметно поморщился, будто ему в пару достался не однокурсник, а мешок с навозом. — Шевелись, Поттер, — бросил он, даже не поворачивая головы. — Мы и так потеряли три минуты на эти расшаркивания. Я с грохотом опустил свою сумку на стол, едва не задев его идеально начищенные весы. — Твое эго скоро начнет занимать в этом кабинете больше места, чем сам Слизнорт, — огрызнулся я. — Профессор просто надеется, что я добавлю в твое стерильное варево хоть каплю жизни, а то от него за милю несет тоской и учебником. Том медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, холодным — взгляд человека, который уже видит тебя насквозь и заранее разочарован увиденным. — Если ты хотя бы каплю своих чернил уронишь в мой котел, Поттер, я заставлю тебя выпить результат, — прошипел он так тихо, что звук буквально ввинтился мне в уши. — И поверь, смерть от Напитка живой смерти будет самым милосердным из того, что я могу для тебя придумать. — Твоего котла? — я зло зыркнул на него через плечо. — Насколько я помню, котел у нас общий. Так что засунь свои советы себе в… — Пять очков с Гриффиндора за грубость, — отрезал он, наконец удостоив меня взглядом своих темных, непроницаемых глаз. Он бесил меня до зуда в зубах. Своим идеальным пробором, своей манерой всегда быть правым и тем, как он смотрел на мои взъерошенные волосы — с какой-то брезгливой жалостью. — О, пугаешь? — я склонился к нему ближе. — Запиши себе и повесь над кроватью, Том: чихал я на твое мнение. Реддл лишь едва заметно дернул щекой. Он ничего не ответил, но я видел, как побелели его костяшки, когда он сжал рукоять серебряного ножа. Это была катастрофа. Каждый раз, когда я тянулся, чтобы перемешать варево, наши руки соприкасались, и я чувствовал, как он буквально каменеет от этого контакта. Том работал с таким усердием, что его пальцы порхали над котлом, словно он хирург на операции. Я же намеренно игнорировал его никому не нужные советы, которые он выплевывал сквозь зубы каждый раз, когда я начинал заниматься ингридиентами. — Нужно резать, а не давить, идиот, — прошипел он, когда я придавил боб плоской стороной серебряного кинжала. Один из бобов брызнул соком, попав прямо на край его безупречно чистой мантии. Том замер. Его дыхание стало свистящим. — На этикетке написано «растолочь», Томми. Глазки подводят? — я с наслаждением наблюдал за тем, как на его бледном лице проступает едва заметное пятно гнева. — Видишь? Сока так больше. Но тебе же важнее следовать правилам, чем получать результат, верно? Я вылил сок в наш общий котел и зелье мгновенно приобрело именно тот оттенок светло-лилового, который описывал учебник. Том на секунду потерял дар речи, глядя на идеальный результат, достигнутый моим «варварским» методом. Он выглядел так, будто я только что плюнул в его фамильный герб. В этот момент Слизнорт, громко хлопая в ладоши, отозвал Тома к своему столу — показать какую-то редкую добавку. Я ни на секунду не поверил, небось опять про свой Клуб Слизней шарманку заведет. — Присмотри за огнем, Поттер, — бросил Реддл, окинул меня уничтожающим взглядом и отошел. Я собирался продолжить резать корень, но мой взгляд упал на черную кожаную обложку, торчащую из его вещей. Это был дневник. Совершенно обычный, потасканный дневник, который никак не вязался с образом Тома Я-Слишком-Крут-Для-Ведения-Дневника Реддла. Мое любопытство взвыло. Что может скрывать этот гад? Планы по захвату школы? Список людей, которых он мечтает проклясть? А может, там что-то… постыдное? Я огляделся. Слизнорт увлеченно что-то объяснял Тому, Рон на другом конце класса пытался не взорвать свой котел. Секундный порыв — и я, сам от себя не ожидая такой прыти, вытащил дневник и запихнул его вглубь своей сумки, спрятал под учебник по Защите. В груди колотилось сердце. «Надо брать», — пронеслось в голове. Если там есть хоть крупица компромата, я выжму из этого гада всё.

***

В комнате я первым делом задернул полог кровати и зажег «Люмос». Сердце колотилось где-то в горле — еще бы, я только что обокрал самого осторожного человека в Хогвартсе. Я ждал чего угодно: планов по захвату мира, списка его любовных побед (хотя сомневаюсь, что этот придурок любит кого-то, кроме своего отражения), ну или хотя бы позорного нытья о том, как его все утомили. Я предвкушающе открыл обложку. Дневник оказался пуст. Я пролистал его один раз, потом другой, едва не разрывая страницы от досады. Ни единой закорючки. Никаких «дорогой дневник, сегодня Поттер опять меня обижал». Просто идеально чистый, пахнущий новой кожей и старым пергаментом вакуум. — Серьезно? — пробормотал я, чувствуя себя полным идиотом. — Ты спер пустую тетрадку, Поттер. Гениально. Преступление века, не иначе. Я с досадой захлопнул книжку и закинул её в самый низ тумбочки, под кучу грязных носков и старых выпусков «Пророка». Я был уверен, что через пару дней Том просто купит себе новый блокнот, и на этом всё закончится. Но следующая неделя в Хогвартсе превратилась в какой-то параноидальный триллер. Реддла будто подменили. Он перестал ехидничать на уроках, перестал следить за каждым моим шагом, чтобы снять пару баллов за неправильно завязанный галстук. Вместо этого он ходил по коридорам с таким видом, будто у него вырвали кусок души, причем без анестезии. Его безупречная бледность сменилась какой-то серой, нездоровой прозрачностью. Видел, как в Большом зале он даже не притронулся к еде. Он просто сидел, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки походили на обтянутый кожей скелет. Абраксас Малфой пытался что-то ему сказать, но Том лишь зыркнул на него — и Малфой, этот напыщенный индюк, буквально вжался в скамью. Реддл перерывал библиотеку с фанатизмом одержимого. Я застал его между стеллажами: он вытряхивал содержимое сумок своих же слизеринцев — Эйвери и Нотта — прямо на пол. Те стояли бледные как два червя, пока их важный как хуй бумажный Том Реддл с лихорадочным блеском в глазах швырял их учебники в пыль. — Где она?! — прошипел он, и этот звук пробрал меня до костей даже через два ряда книг. — Кто из вас её взял?! Наблюдать за его мучениями было… странно приятно. Это была моя маленькая, тайная победа. Я смотрел, как этот идеальный мальчик ломается на глазах из-за какой-то маггловской тетрадки, и внутри меня разливалось теплое, густое чувство превосходства.

***

Прошло еще дней десять — не то чтобы я считал, приблизительно. Вечер был паршивым: на ужин подали какое-то странное, безвкусное рагу, от которого изжога мучила половину факультета, а Рон еще и умудрился уронить на мои новые кеды соус. Квиддичную тренировку отменили из-за ливня, который в Шотландии, кажется, никогда не заканчивается, а голова раскалывалась так, будто по ней прошелся тролль в чечетках. Я лежал в кровати, слушая, как дождь барабанит по стеклам, и мой взгляд упал на тот самый черный дневник, торчащий из-под кучи пергаментов и старой домашки. «Ну, хоть какая-то польза от тебя должна быть», — подумал я. Взял перо и просто, чтобы выплеснуть раздражение на весь этот паршивый день, написал размашистым почерком: четверг это просто одно сплошное гамно. на ужин давали какое-то рагу клянусь эльфы нашли его в закромах со времен основания школы. до сих пор просраться не могу. и дождь этот блядский ненавижу хогвартс в ноябре тут сыро как в заднице у тролля. еще и тренировку отменили. и реддл… реддл просто бесит. ходит со своей рожей, будто он тут самый главный. б е с и т. бесит! Да, вот высказался, и правда полегчало. Я уже собирался захлопнуть эту бесполезную книжку, но замер. Мои каракули, оставленные в спешке, начали бледнеть. Чернила не просто высохли — они впитывались в бумагу, будто их слизывал невидимый язык, оставляя страницу идеально чистой. — Ого… — я приподнялся на локте. — Так ты с секретом? Привет от Реддла-параноика? Это затягивало. Постепенно это стало ритуалом. Каждую ночь, когда Рон уже выдавал свои первые рулады храпа, я доставал дневник. Это было похоже на разговор с самим собой, только бумага казалась более… понимающей, что ли. С ней не нужно было фильтровать базар или притворяться «героем». Я писал про всё подряд: как Гермиона опять завелась из-за какой-то запятой в эссе, как Рон смешно чавкает, когда нервничает, и как Флитвик завалил нас домашкой по заклинаниям так, будто мы не ученики, а гребаные магистры-недоучки. Прошел месяц. Мои записи становились все длиннее и красочнее. Я ловил себя на том, что за день обдумываю фразы, которые запишу вечером. Дневник стал моим личным Омутом памяти, куда я сливал всё то дерьмо, что не мог высказать в лицо этим слизеринским выродкам. И вот однажды, после очередного столкновения в коридоре, я сел писать. В голове всё еще стоял образ Тома — бледного, с этими его жуткими тенями под глазами, но всё такого же тошнотворно заносчивого. реддл сегодня выглядел как смерть. видимо, поиски тетрадки довели его до ручки. туда ему и дорога этому придурку. хотя когда он злится на абраксаса и так смешно щурится у него на затылке выбиваются эти милые кучеря Я замер. Рука с пером зависла над бумагой. «У Тома Реддла? Милые? Поттер, ты что, совсем ебу дал?» — по спине пробежали мурашки. Я судорожно начал зачеркивать эту фразу, яростно царапая бумагу, пока на месте слов не осталось сплошное черное пятно. Я давил на перо так сильно, что оно едва не порвало бумагу. Но даже сквозь эту кляксу я почувствовал: дневник всё запомнил. И, судя по тому, как жадно он впитал эти чернила, он был в полном восторге от моих откровений.

***

В рождественские каникулы замок казался вымершим, и Большой зал выглядел непривычно пустым, гулким и каким-то неуютным. Я лениво ковырял вилкой в праздничном пироге, который на вкус был как картон с изюмом, но мой взгляд то и дело соскальзывал к столу Слизерина. Том сидел там, прямо напротив. Вид у него был до того паршивый, что даже мне стало не по себе. Куда делся этот лощеный префект, мечта всех отличниц и любимчик профессоров? Он почти не ел, просто сверлил взглядом полупустую тарелку, и, судя по тому, как дергалось его веко, был готов проклясть любого, кто рискнет подойти к нему ближе, чем на длину палочки. Его кожа стала почти прозрачной, а под глазами залегли такие тени, будто он лично копал могилы с самого начала зимних каникул. Дневник лежал у меня на коленях под столом. Я уже настолько привык к его тяжести, что почти не выпускал его из рук — он стал чем-то вроде талисмана, что ли. Мне нравилось, что могу туда выплеснуть все, что думаю, и не оставить следов. Я машинально опустил ладонь вниз и начал медленно, задумчиво гладить кожаный корешок, пропуская пальцы по мягким изгибам обложки и размышляя о том, какой же Реддл все-таки сказочный придурок. И тут Том замер. Его вилка с противным, режущим слух звоном упала на тарелку, заставив Абраксаса вздрогнуть. Реддл резко выпрямился, ведя плечами, будто у него под мантией проползла ледяная змея. Я продолжал водить большим пальцем по теплой коже обложки, прямо там, где был переплет, глядя на него поверх своего кубка с соком. Том начал ерзать на скамье. Его дыхание стало каким-то прерывистым, рваным, а на бледных, почти мертвенных скулах вдруг проступил яркий, нездоровый румянец. Он закусил губу, и я увидел, как его пальцы судорожно вцепились в край дубового стола. Опять его штырит. Видать, совсем мозги поплыли от этой его черной магии. Или, может, наркоман? Реддл выглядел совершенно потерянным. Он судорожно оглядывался по сторонам, будто пытаясь сбросить наваждение, которое его настигло, и его взгляд на секунду встретился с моим. В его глазах было столько боли и какого-то дикого, животного недоумения, что я на мгновение перестал дышать. В какой-то момент он опустил взгляд под стол, на собственные бедра, и его лицо исказилось в гримасе, которую я не смог расшифровать. Он что-то резко, сквозь зубы, бросил Малфою — тот только глаза округлил — и буквально вылетел из зала. Я видел, как он едва не запутался в полах собственной мантии, спотыкаясь на выходе. Я лишь хмыкнул, провожая его взглядом, и напоследок с силой провел ладонью по всей длине дневника, прежде чем захлопнуть его. Ненормальный. Красивый, конечно, гад, даже когда на грани нервного срыва, но абсолютно чокнутый. Я бы с ним на одном поле срать не сел, честное слово, а он еще и строит из себя черт пойми что. Я запихнул дневник поглубже в сумку и потянулся за добавкой пирога. Настроение почему-то резко улучшилось.

***

Следующие пару дней я провел в библиотеке. Там было тихо, тепло и, что самое важное, подальше от пустой гостиной, где Рон постоянно канючил, что ему скучно без Гермионы. Сама Грейнджер укатила на каникулы к родителям, что было даже к лучшему: она бы все каникулы читала нотации, что мы с Роном ни черта не делаем. Я сидел в самом дальнем углу, прямо у входа в Запретную секцию. Уроки, которые нам навалили на праздники (Флитвик явно ненавидит Рождество), были сделаны, а писать о еде и о том, как меня тошнит от вида праздничного пудинга, надоело. Я начал рисовать на полях. Сначала это был просто кривой силуэт меня самого — растрепанные волосы, очки-велосипеды. Потом, повинуясь какому-то странному порыву, я пририсовал рядом Тома. У него получились те самые дурацкие кучеряшки. Я легонько коснулся рисунков палочкой, оживляя их. Вообще-то я ожидал, что моя чернильная копия хорошенько пару раз врежет по роже Реддлу, но, к моему огромному смущению, нарисованный Гарри не стал бить нарисованного Тома. Вместо этого они потянулись друг к другу. Бумажные человечки столкнулись лбами, а потом начали почти нежно тереться носами. Мои щеки вспыхнули. — Нихуя себе, — прошептал я и яростно зачеркал рисунок Тома чернилами. — Еще чего не хватало. На свободном месте я быстро набросал Джинни Уизли. Вот. Теперь всё было правильно, как в учебнике: я и Джинни. Она милая, она Гриффиндорка, она смешно краснеет, когда я на нее смотрю, и вообще — она сестра Рона. С ней всё понятно и просто. Это то, что должно быть. Но мой бумажный двойник даже не посмотрел в её сторону. Он стоял к ней спиной, наплевав на все приличия, и упорно продолжал тянуться к черному перечеркнутому пятну, которое раньше было Реддлом. Нарисованный Гарри буквально скребся ногтями в эту черную кляксу, пытаясь вытащить Тома обратно. Я смотрел на это, и в груди стало как-то слишком тесно. «Это просто магия дневника», — попытался я убедить себя. — «Тетрадка проклята. Она пудрит мне мозги, заставляет думать о всякой херне». Я перевел взгляд на Джинни. Она была… ну, Джинни. Хорошая. Но когда я думал о ней, в животе не завязывался тугой узел. Я не прокручивал в голове её слова по сто раз, не пытался угадать её парфюм в толпе и уж точно не хотел её придушить каждый раз как видел. Я вспомнил, как мои пальцы гладили обложку дневника, и как Реддл вылетел из зала. Вспомнил, как я ловил каждое его движение на уроках. Бесит? Ох, блять, да не то слово. Но почему тогда от одной мысли о том, что он сейчас где-то там, злится и ищет свою тупую тетрадку, у меня по коже бегут мурашки? Я посмотрел на свои пальцы, сжимающие дневник. Они подрагивали. — Блять… До меня доходило медленно, как сквозь слой ваты. Это не было «интересом к сопернику». Это не было даже здоровым любопытством. Это была какая-то больная, вывернутая наизнанку тяга. Мне не просто нравилось его бесить — мне нравилось, что я единственный, кто может вывести его из равновесия. И мне… мне в натуре нравился он сам. Весь этот мрачный, высокомерный и абсолютно невозможный Том Реддл. Вместе с его глупыми кучеряшками, злыми глазами и манерой цедить слова сквозь зубы. Я замер, пытаясь переварить этот факт. Это было как падение с метлы с огромной высоты: сначала ты не чувствуешь боли, только дикий ветер в ушах и понимание, что земля уже близко. И именно в этот момент, когда я сидел совершенно обезоруженный собственным открытием, над самым моим ухом раздалось тяжелое, прерывистое дыхание. — ТЫ! Прежде чем я успел закрыть тетрадь, чьи-то ледяные пальцы с силой вырвали дневник из моих рук. Я секунду смотрел на пустые ладони, а потом поднял глаза. Надо мной стоял Том. Он выглядел так, будто прошел через все круги ада: волосы в беспорядке, мантия наброшена кое-как, а глаза горели таким ярым огнем, что я невольно вжался в стул.Но страх быстро сменился привычным раздражением. — Срали тебе в морду коты, Реддл, — хмыкнул я, натягивая на лицо свою самую гадкую улыбку. — Совсем манеры растерял? Верни. Я протянул руку, но Том лишь сильнее вцепился в дневник. Его костяшки побелели, пальцы подрагивали. — Верни мой дневник, Поттер, — прохрипел он. Он пятился назад, прижимая тетрадь к груди с таким видом, будто я пытался отобрать у него жизнь. Он выглядел… напуганным. По-настоящему. Я встал, медленно надвигаясь на него. На периферии сознания мелькнула мысль, что это действительно его вещь, та самая, которую он искал целый месяц. Но отдавать её почему-то совсем не хотелось. Это было… ну, мое. Мои записи про рагу, мои признания, мои рисунки про его блядские кучеряшки. — Блять, Поттер, оставь меня в покое — Том почти умолял, и его голос сорвался. — Я больше не могу… Поттер, я спать не могу! Я сделал резкий выпад вперед и вырвал дневник назад. Том даже не сопротивлялся — он просто тяжело оперся о стеллаж, глядя на то, как я прижимаю кожаную обложку к себе. В этот момент я неосознанно провел большим пальцем по корешку. Том вдруг зажмурился. Он интимно, глубоко выдохнул, и его колени на мгновение подогнулись. Я почти физически почувствовал, как мои извилины шевелятся, обрабатывая информацию. Все те моменты — его припадки в Большом зале, его румянец, его внезапные исчезновения… Всё встало на свои места. Я посмотрел на обложку. Потом на Тома. Снова на обложку. «Господи, хоть бы у него не было с этой бумажкой ментальной связи», — пронеслось в голове. Ведь я писал там… ну, всякое писал, да. Очень много спорного, личного и откровенно похабного. Но вместо того, чтобы убежать, я почувствовал странный, темный азарт. Значит, ты всё чувствуешь, Томми? Я внимательно посмотрел на злого, загнанного Реддла. А потом медленно, не сводя с него глаз, раскрыл дневник и засунул пальцы глубоко между листами, прямо в то самое место, где страницы плотно сливались с переплетом. Том почти выронил свою палочку. Его руки затряслись так сильно, что он едва успел её перехватить. — Поттер, не смешно, блять, уже, — прошептал он, и в его глазах ярость смешалась с чем-то пугающе похожим на мольбу. — Я прошу тебя. Остановись. Я продолжал смотреть на него, чувствуя, как по венам разливается странное, почти хмельное торжество. Если Том чувствует это — значит, я наконец-то нашел его уязвимое место. И это место было прямо у меня в руках. — Просишь, Реддл? — я усмехнулся, чувствуя, как внизу живота натягивается тугая струна. — Неужели Том Реддл умеет просить? Я снова повел подушечками пальцев в самом центре сшивки, там, где листы плотно прилегали друг к другу. Том издал какой-то придушенный звук, его качнуло в сторону, и он мертвой хваткой вцепился в каменную стену, чтобы не сползти на пол. Он выглядел так, будто его одновременно и лихорадило, и выворачивало наизнанку от какого-то запредельного, невыносимого возбуждения. Это было чертовски неправильно. И это было лучшее, что я когда-либо видел. Будто это был не я, а кто-то другой — кто-то смелее и намного порочнее — я медленно поднял раскрытый дневник к самому лицу. Я не отрывал взгляда от его расширенных, почти черных зрачков. А потом я высунул язык и медленно, влажно провел кончиком по странице, чувствуя вкус терпкого аромата бумаги и впитавшихся в нее чернил. Тома будто ударило током. Его спина выгнулась, пальцы судорожно соскребли крошку с каменной кладки, а из горла вырвался хриплый, ломаный стон, который он даже не попытался скрыть. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня что-то сладко и болезненно натягивается. Видеть Реддла таким — сломленным, дрожащим, полностью зависящим от моих движений — оказалось самым мощным афродизиаком в моей жизни. По венам потек не просто адреналин, а густой, плавящий жар. Мое собственное дыхание сбилось, а внизу живота стало слишком тесно. Я сам не заметил, как начал задыхаться от этой… А от чего, собственно? Извращенной власти? Да, пожалуй это она. — Поттер, сука! — выдохнул он, и в этом выдохе не осталось ничего от его обычной чопорности. Он кинулся на меня прежде, чем я успел закрыть книгу. Мы врезались в стеллаж, и я почувствовал, как корешки книг больно впиваются мне в спину, а через секунду мы оба уже летели на пол, путаясь в собственных мантиях. Это не была дуэль на палочках. Это была настоящая, грязная драка, какая бывает только у тех, кто слишком долго копил взаимную ненависть. Мы катались по пыльному полу библиотеки; я пихался локтями, он вцепился мне в плечи, пытаясь вырвать злосчастный дневник. Но я не сдавался. Я же, блять, ловец — я привык цепляться за то, что поймал, до последнего. Каждое наше столкновение, каждое трение тел сквозь слои шерсти только подливало масла в огонь. Я чувствовал его жесткие колени, его горячее дыхание на моей шее, и мой собственный организм предательски отзывался на эту грубость. В какой-то момент мне удалось перехватить его за поясницу и рывком перевернуть под себя. Я тяжело навалился на него всем телом, прижимая его руки к полу над головой. Дневник я победно зажал в правой руке, подняв его вверх, как добычу. Мы оба хрипели, пытаясь отдышаться. Я сидел на нем сверху, и наши лица были в паре дюймов друг от друга. Наверное, я впервые видел Реддла таким: со сбитым дыханием, растерянным и… напуганным? В его взгляде больше не было превосходства, только голая, незащищенная потребность. И тут я это почувствовал. Прямо под собой. Твердый, нехилый такой стояк, который упирался мне прямо в бедро через слои ткани. Мы замерли. Время будто остановилось, только в ушах шумела кровь. Мы не могли видеть этого визуально — я ведь сидел на нем, — но оба прекрасно понимали, что происходит. И судя по тому, как горели мои собственные щеки и как тесно стало в моих штанах, скрывать было нечего. Мой собственный стояк упирался ему в живот, утверждая то, в чем я боялся признаться себе даже в мыслях. Господи, какой позор. Какой немыслимый, абсолютный позор! Я дернулся, собираясь немедленно встать и сбежать отсюда на другой край географии, потому что это было слишком. Слишком близко, слишком честно, слишком… Реддл. Но Том вдруг среагировал быстрее. Он грубо, почти больно вцепился пальцами в мой воротник и дернул на себя, не давая подняться. Его глаза потемнели, становясь почти угольными от злости и какой-то голодной, болезненной жажды. — Нет уж, Поттер, — прорычал он, и его голос вибрировал прямо у моих губ. — Куда это ты собрался? Это твоя вина — тебе и исправлять. Я сглотнул, давя в себе странное — неестественное, блять! — желание потереться носом о его тупой блядский красивый нос. В голове всё коротило, искрило, как от неисправной палочки. Больше не было смысла притворяться. Я подался вперед и первым поцеловал его. Том ответил так, будто хотел выпить меня досуха, вырвать легкие через горло. Это не было похоже на романтику из книжек — это было гребаное столкновение двух поездов на полном ходу. Привкус меди от разбитой губы, запах библиотеки и его кожи, и этот яростный, сводящий с ума напор. Он перехватил инициативу в долю секунды, сминая мои губы и толкаясь языком так глубоко, что у меня потемнело в глазах. Мы вцепились друг в друга так, будто от этого зависели наши жизни. Поцелуи были злыми, рваными, со вкусом железа и безумия. Я прижал его к стеллажу, и корешки книг больно впились ему в лопатки, но Том только глухо рыкнул мне в рот, сминая мои губы в каком-то первобытном голоде. Мы неосознанно сдирали друг с друга одежду — пуговицы летели на пол с тихим стуком, пальцы путались в гребаной шерсти мантий, кожа горела везде, где мы соприкасались. Я хотел его. Хотел подчинить, размазать это его гребаное превосходство по пыльному полу. Я толкнул его на стол, опрокидывая чернильницу — к черту редкие фолианты, пусть хоть весь замок сгорит к чертям собачьим. Но Том не был бы Реддлом, если бы просто позволил собой помыкать. Он извернулся, перехватывая мои руки, и вот уже я впечатан спиной в ледяной подоконник. Окно за моей спиной было холодным, как дыхание дементора, а Том — обжигающим, как Адское пламя. Он рывком усадил меня на подоконник, разводя мои колени в стороны так резко, что я едва не потерял равновесие. — Поттер, — прохрипел он, вжимаясь в меня всем телом. Я закинул голову назад, когда его губы накрыли пульсирующую вену на моей шее. В голове всё плыло, какой-то гребаный туман из похоти, злости и блядских реддловских кучеряшек. Я чувствовал, как он трется своим членом о мою промежность — дюйм за дюймом, горячо, невыносимо, так, что хотелось просто завыть. Мое собственное возбуждение достигло той точки, когда ты уже не соображаешь, где кончается твоя кожа и начинается его. Но тут до меня дошло. Он раздвигал мои ноги шире, его ладони по-хозяйски легли на мои бедра, и он явно не собирался двигаться дальше в той роли, которую я ему отвел в своей голове. А я, блять, был вообще-то против! — Э, нет, Реддл… — я попытался дернуться, упираясь ладонями в его плечи. — Какого хрена? С чего ты взял, что я… — Закрой рот, — выдохнул он, и его ногти с силой полоснули по внутренней стороне моего бедра. Я вскрикнул — не от боли, а от этой резкой, острой вспышки удовольствия, которая прошила меня от паха до самых кончиков пальцев. Это было так низко, так по-змеиному, так в его стиле. Этот мудила тут же впечатал два пальца мне в рот, заглушая звук и заставляя меня захлебнуться собственным возмущением. — Облизывай, — приказал он. Я смотрел на него снизу вверх, задыхаясь от ярости, но под этим гневом пульсировало что-то еще — темное, постыдное наслаждение от того, как легко он сорвал с меня маску героя. Том ждал, что я сломаюсь, что начну брыкаться или скулить, но, видит Мерлин, он плохо меня знал. Ты можешь попытаться сделать из меня сучку, но когда-нибудь мы поменяемся местами, блять. Я подался вперед, не разрывая нашего взгляда, и медленно — так медленно, чтобы он прочувствовал каждую секунду, — обхватил его пальцы губами. Я не просто облизывал их; я всасывал их глубоко, до самого основания, чувствуя вкус кожи, горьковатой библиотечной пыли и застарелых чернил. Я намеренно ласкал их языком, обводя подушечки и заставляя его чувствовать каждое движение моих мышц. Это был вызов. Чистый, неприкрытый вызов: «Смотри, Том, я делаю это, и мне, блять, нравится». Том прерывисто вздохнул, и я увидел, как в его глазах что-то дрогнуло. Его ладонь на мгновение сжалась на моей челюсти так сильно, что я услышал хруст собственных зубов. Он смотрел на то, как я работаю ртом, с таким выражением, будто хотел меня придушить и одновременно вытрахать прямо сквозь одежду. Это было чертовски неправильно, но внутри всё натянулось, как струна под напряжением в тысячу вольт. Когда он вытащил пальцы, они были влажными, скользкими и вызывающе блестели в холодном лунном свете, пробивающемся сквозь окно. Его рука скользнула вниз, и я содрогнулся, когда он начал растягивать меня. Без всякого масла, грубо и уверенно, используя мою же слюну, ну не мудак ли?! Первый палец вошел с трудом, сухой и бесцеремонный, заставляя меня выгнуться и вцепиться ногтями в его плечи сквозь дорогую ткань мантии. Это было больно, дико и так охеренно круто, что я готов был сдохнуть прямо на этом подоконнике. Я чувствовал, как он расширяет меня, как его пальцы внутри имитируют те самые толчки, которые я сам недавно проделывал с переплетом его дневника. Мстительная сука. — Сука ты… — я попытался вырваться, но он снова накрыл мой рот ладонью, прижимая меня к стеклу так сильно, что оно жалобно звякнуло. — Тише, — прошипел он мне в самое ухо. — Мы ведь в библиотеке. Ты же не хочешь, чтобы мадам Пинс увидела тебя в таком виде? Я извивался под ним, мои пальцы до белых костяшек впились в край каменного подоконника. Том следил за моей реакцией с холодным торжеством, которое на глазах плавилось, превращаясь в чистый, неразбавленный голод. Когда он добавил второй, а потом и третий палец, я почувствовал, как внутри всё скручивается в тугой, раскаленный узел. Я хотел его ударить. А еще, очень хотел, чтобы он никогда не останавливался. Я подавался навстречу его руке, сам того не осознавая, ловя этот ритм, пока из горла вырывалось придушенное рычание. Когда он наконец сменил пальцы на себя, я задохнулся. Том вошел медленно, дюйм за дюймом, специально затягивая пытку и смакуя то, как мои глаза закатываются под лоб. Я чувствовал, как меня заполняет раскаленный свинец, и эта полнота была почти невыносимой, но до безумия правильной. Его ладонь всё так же плотно закрывала мне рот, заставляя стоны тонуть где-то в гортани, превращая их в хриплый гул. Он не давал мне передохнуть. Его толчки были рваными, тяжелыми, лишенными всякой нежности — это был акт присвоения, грубый и честный. Он впивался пальцами в мои бедра, оставляя темные синяки, которые будут цвести на коже еще неделю, и каждый раз, когда я пытался перехватить инициативу или хотя бы изменить позу, чтобы не чувствовать себя таким беспомощным, он только сильнее вжимал меня в стекло. Мои легкие горели от нехватки кислорода, и я захлебывался этим ощущением — на грани обморока, на грани смерти, на грани абсолютного, черного блаженства. В какой-то момент он отстранился лишь на долю секунды, чтобы перехватить мои руки и жестко завести их мне за спину. Моя грудь выгнулась навстречу его укусам. Он метил меня, как свою собственность — плечи, ключицы, шею, — оставляя багровые следы. Я чувствовал, как его зубы смыкаются на моей коже, и это вызывало во мне такую ярость и такое желание одновременно, что я едва не сошел с ума. — Мой… — выдохнул он мне в губы, и я не знал, было ли это приказом или признанием в любви. Я чувствовал, как финал накрывает нас обоих сумасшедшей волной. Скорость стала запредельной, подоконник ходил ходуном под моим весом. Том снова намертво зажал мне рот ладонью, когда я выгнулся дугой, чувствуя, как мир вокруг окончательно рассыпается на тысячи искр. Я кончал в его руку, пачкая его пальцы и свою мантию, захлебываясь собственным немым криком, а он содрогнулся всем телом, изливаясь глубоко внутри и прижимая меня к окну с такой силой, что я всерьез испугался — стекло сейчас лопнет и мы оба рухнем вниз, в объятия шотландского ливня. Когда всё закончилось, в библиотеке повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только нашим рваным дыханием. Мои глаза были влажными — не от слез, а от того дикого напряжения, которое выжгло всё внутри к чертовой матери. Я не плакал — гриффиндорцы не плачут, когда трахаются с классовым врагом! — но картинка перед глазами всё равно плыла. Я смотрел на него, пытаясь собрать остатки своей гордости, которые сейчас валялись на полу библиотеки вместе с моей мантией. Том медленно отстранился. Его лицо снова превращалось в эту его тошнотворную маску превосходства, хотя по губам всё еще мазала моя слюна и его собственная кровь, а взгляд был совершенно шальным. — Ненавижу тебя, — прохрипел я, едва обретя голос. Это прозвучало жалко, совсем не так грозно, как мне хотелось бы. Том нахмурился. Вся его недавняя ярость и жажда власти куда-то испарились. Может, он злой такой был все эти годы от недотраха? Он медленно убрал руку от моего лица и осторожно, почти бережно, убрал прилипшие от пота волосы с моего лба. Его пальцы были на удивление теплыми. Я всё еще дрожал. Оргазм продолжал накрывать меня мелкими, покалывающими волнами, и я, сам того не осознавая, крепче обхватил его за плечи, неосознанно притягиваясь ближе. Весь мой хваленый гриффиндорский дух сейчас сжался до размеров одной-единственной потребности — не дать теплу уйти. Том не отстранился. Напротив, он наклонился и мягко, едва касаясь, поцеловал мои веки, а потом слизнул соленую влагу с моих ресниц. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в вечном бардаке на голове, поглаживая, успокаивая. Я не мог понять, что изменилось, почему его взгляд больше не приносит покалывание в подушечках пальцев. — Ну, если это так называется… — это он только что промурлыкал, что ли? Реддл? Промурлыкал? На его лице появилась мягкая, незнакомая мне улыбка. Не та хищная усмешка, а что-то настоящее, от чего у меня внутри всё перевернулось. Том чуть склонил голову и потерся кончиком носа о мой нос. Я замер, и внутри у меня будто всё взорвалось ну просто блядским миллионом искр. Это было точь-в-точь как те маленькие нарисованные человечки на полях его дневника. Я чуть со стыда не сгорел, яростно зачеркивая этот рисунок и убеждая себя, что это просто дурацкая магия тетрадки, а я — приличный гриффиндорец, которому такие нежности с классовым врагом и даром не нужны. Боже, какой стыд, он же, блять, обо всем этом знает. Он чувствовал каждое мое тайное «хочу», которое я пытался закрасить чернилами. И теперь он делал это по-настоящему, с такой легкостью, будто мы не враги, а пара влюбленных дураков. Я смотрел в его потемневшие глаза, и у меня было чувство, что я проиграл. Закрыл глаза и, окончательно сдаваясь этим тупым бабочкам в животе, потерся носом о его нос в ответ. Ненависть, любовь, одержимость — какая, блять, разница, как это называется, если он так мне улыбается?