Отшельница с горы Мьёбоку

Звёзд над Мьёбоку не было никогда. Гора, возносящаяся выше облаков, жила в вечном тумане и вечном сумраке, который здешние обитатели называли уютным словом «полусвет». Здесь не знали резких смен дня и ночи, не ведали палящего солнца и лютой стужи. Здесь время текло иначе — тягуче, как древесный сок по коре исполинских деревьев, чьи корни уходили в самое сердце мира. Жабы не считали лет. Летоисчисление вообще было странной человеческой выдумкой — вроде денег, войн или любви к тем, кто тебя непременно предаст. Поэтому, когда небо над горой разорвалось в клочья, никто не мог сказать, какой это был год по людским меркам. Да и какая разница? Это случилось в «полусвет». Тишина, привычная и плотная, как вата, лопнула с противным скрежетом рвущейся реальности. Высоко над Пиком Старейшин, там, где туман сгущался до состояния молока, вспыхнула багровая трещина. Она росла, пульсировала, выплёскивая в мир Мьёбоку нечто чужеродное — запах озона, горелой плоти и… пустоты. Такой всепоглощающей пустоты, от которой у жаб, даже у самых старых и мудрых, похолодело внутри, хотя холод им был неведом. А потом из трещины что-то упало. Тело, похожее на человеческое, кувыркалось в воздухе, не пытаясь спастись, не цепляясь за жизнь. Светлые волосы — пепельные, с едва уловимым рыжеватым отливом, длиной до плеч — разметались в пустоте ореолом. Оно просто падало, смирившись с неизбежным. Удар о склон горы был глухим, мокрым. Трещина в небе затянулась, будто её и не было, и только что воцарившаяся тишина стала ещё тяжелее. Прошло несколько мгновений, прежде чем из тумана выступила огромная жаба. Шима, Старейшина, мать горы Мьёбоку, с детёнышем на голове и вечной трубкой в зубах, смотрела на распростёртое тело без удивления. Она вообще мало чему удивлялась за свои тысячелетия. Рядом с ней бесшумно приземлился Фукасаку, её супруг. — Человек? — коротко спросил он, поправляя шарф. Шима выпустила колечко дыма. Оно поднялось вверх и растворилось в тумане. — Нет, — ответила она голосом, похожим на треск сухой ветки. — Но и не жаба. — Тогда кто? — Не знаю, старик. Шима приблизилась. И тут же замерла, разглядывая упавшую. Одежда была чуждая, нездешняя. Белая рубашка с широкими рукавами и высоким стоячим воротником — ткань тонкая, явно не для суровых гор. Поверх — сиреневый жилет, яркий, почти кричащий на фоне серого мха. Такая же сиреневая юбка, короткая, открывающая бледные ноги, обутые в простые сандалии на босу ногу. Но самое странное было на голове. Большая панама, почти закрывающая лицо, а на ней — пришитые мягкие, явно искусственные лягушачьи глаза. Два круглых бельма с чёрными зрачками, смотревшие в небо с абсурдным, нелепым выражением. — Это что за чучело? — хрипло выдохнул подошедший Фукасаку. — Тише ты. Шима осторожно приподняла край панамы. И ахнула про себя. Лицо было прекрасным. Даже в забытьи, даже залитое кровью, сочащейся из разбитого виска, оно хранило отпечаток какой-то нечеловеческой, пугающей красоты. Тонкие черты, бледная, почти прозрачная кожа, светлые волосы, разметавшиеся по мху. У висков пряди были перехвачены алыми лентами — единственное яркое пятно на этом бледном лике. — Она… ребёнок? — неуверенно спросил Фукасаку. — Не знаю. Может, и ребёнок. А может, и нет. Шима опытным взглядом оценила раны. Глубокие. Смертельные. Для человека. — Она не выживет, — констатировала она. — Слишком много крови потеряла. — Не выживет, — согласился Фукасаку. — Пошли кого-нибудь. Пусть уберут. Они уже разворачивались, когда веки незнакомки дрогнули. Глаза открылись. Зеленовато-жёлтые. Странного, нездешнего оттенка — такого цвета бывает молодая листва, если смотреть на неё сквозь толщу воды. И в них не было ни страха, ни боли, ни просьбы о помощи. В них была лишь бесконечная, многовековая усталость и пустота. Губы шевельнулись. — Ка… на… ко… Это было первое слово, которое услышала гора Мьёбоку от той, кого позже назовут Бессмертной Отшельницей. Имя, которое здесь никто не знал. Имя, которое она сама забудет очень скоро. — Глаза, — тихо сказал Фукасаку. — Ты видела такие глаза? — Нет, старик. Не видела. — Это не человеческие глаза. — Знаю. Шима смотрела на умирающую, и что-то внутри неё — то древнее, материнское, что заставляло её тысячелетиями высиживать головастиков и защищать свой выводок — вдруг шевельнулось. — Великий Мудрец говорил, — медленно проговорила она, — что однажды к нам придёт та, что не умрёт никогда. Помнишь? Фукасаку нахмурил лоб, что для жабы было делом непростым. — Помню. Но он сказал «придёт та, кто будет здесь всегда». Я думал, речь о новой жабе. — Нет, старик. — Шима кивнула на неподвижное тело. — Речь о ней. Она вздохнула, поправила детёныша на голове и приняла решение. — Неси её в Главный Грот. И позови Целительницу. Будем вытаскивать. — Зачем? Шима посмотрела на мужа долгим взглядом. — Затем, что она уже не с того света, глупый. Она с какого-то другого. И если мы её не приютим, она просто… ляжет и умрёт от тоски. А нам тут тоска ни к чему. У нас и своей хватает. Фукасаку ничего не ответил. Он лишь склонил голову, принимая мудрость жены, и жестом подозвал двух молодых жаб, таращившихся на происходящее из-за валуна. — Эй, вы! Хватит глазеть! Тащите носилки! Тело подняли. Из разбитого виска всё ещё сочилась кровь, пачкая светлые волосы, но дыхание становилось ровнее. Или это только казалось? Шима смотрела им вслед, пока туман не скрыл процессию. — Канако, — повторила она имя, оброненное незнакомкой. — Хорошее имя. Для подруги. Для той, кого потеряли. Она затянулась поглубже. — Ты её больше не найдёшь, девочка. Здесь нет твоей Канако. Здесь только мы, жабы, и наша вечная гора. Но, может быть, со временем ты поймёшь, что это не так уж и мало. Туман сгущался, опускаясь на гору мягким одеялом. Где-то в глубине пещер застрекотали сверчки, привычные, вечные звуки Мьёбоку. Жизнь продолжалась. А Сувако — та, что помнила только имя — впервые за долгие столетия провалилась в сон без сновидений. Сон, которому суждено будет длиться очень, очень долго.