Меж двух огней

Лорд Феликс Аргент оказался человеком, при виде которого сразу становилось понятно, отчего ему принадлежит большая часть морской торговли континента. Он был немолод, грузен, румян и улыбчив — полная противоположность аскетичному, ледяному лорду Дэвиду. Где Холландер цедил слова, Аргент рассыпал их щедро; где Холландер держал спину прямой, Аргент откидывался в кресле и хохотал, хлопая ладонью по колену. И всё же Шейн, обученный читать людей с младенчества, видел: за этой открытостью пряталась акулья хватка. Аргент улыбался так, как улыбается торговец, уже подсчитавший прибыль с ещё не заключённой сделки. А предметом сделки был он, Шейн. — Молодой Холландер! — прогудел Аргент, когда Шейн вошёл в парадную столовую. — Боги, да вы ещё внушительнее, чем на трансляциях! Серафина, ты только взгляни — настоящий северный принц, изо льда и серебра выточенный! — Отец, — мягко произнесла девушка, поднимаясь из-за стола. — Не вгоняй лорда Холландера в краску в первые же секунды знакомства. Шейн перевёл взгляд на неё — и, признаться честно, на мгновение растерялся. Леди Серафина Аргент была красива. Не той холодной, выверенной красотой, которую Шейн привык видеть на балах Сильверхолма, а живой, тёплой, с искрой и неуловимой свежестью морского бриза. Каштановые волосы, забранные в простую, без лишней вычурности причёску. Умные карие глаза смотрели на него с насмешливым, понимающим спокойствием. Будто она знала всё про этот обед, про печать на конверте, про роли, которые им обоим предстояло играть — и находила это скорее забавным, чем оскорбительным. — Леди Аргент, — Шейн склонил голову с безупречной учтивостью. — Рад знакомству. — Лжец, — хихикнула она. — Но галантный, спору нет. Уже немало. — Серафина! — Аргент расхохотался. — Простите мою дочь, лорд Холландер. Я дал ей слишком хорошее образование. Теперь она умнее половины моих компаньонов и не упускает случая это показать. — Образованность — не порок, — заметил лорд Дэвид, и это была, пожалуй, самая тёплая фраза, какую Шейн слышал от отца за последний месяц. Разве что, обращена она была не в его адрес. Обед потёк своим чередом — выверенный, многоступенчатый, обставленный со всей роскошью, на какую был способен дом Холландеров. Слуги бесшумно сменяли блюда. За высокими окнами серебрился морозный полдень. А над столом, под прикрытием светской беседы о торговых путях, о видах на урожай в Вестморе, о последнем сезоне Большой Сферы, шёл совсем иной разговор — тот, что вёлся не словами, а паузами, взглядами, недомолвками и невзначай брошенными комментариями. «Укрепление связей между нашими родами», — говорил лорд Аргент. «Стабильность в нынешние неспокойные времена», — отвечал лорд Дэвид. «Молодёжь так редко находит общий язык, а тут — такая прекрасная пара», — улыбался Аргент. И за всем этим стояло одно, невысказанное напрямую, но оглушительно ясное: вас сосватали, дети. Дело сделано. Осталось обставить его красиво. Шейн играл свою роль безупречно. Он всегда играл безупречно — этому его учили с пяти лет, наравне с фехтованием и магией. Он отпускал нужные комплименты, проявлял приличествующий его положению интерес, держал осанку. Спрашивал леди Серафину о её увлечениях (та оказалась знатоком навигационных карт и, неожиданно, любительницей кулачных боёв на вестморских ярмарках). Рассказывал о Сфере ровно столько, чтобы показаться скромным, но не пресным. Изнутри же его медленно затапливало ледяной водой. «Десятилетия этого, — думал он, улыбаясь очередной шутке Аргента. — Десятилетия обедов, балов, рукопожатий. Десятилетия правильных слов с правильным человеком. Дети, которых от меня ждут. Жена, которую я даже не выбирал». Серафина ему нравилась. Вот что было обиднее всего. Будь она глупа, спесива, скучна — Шейн нашёл бы в этом хоть какое-то горькое утешение, повод для тихого бунта. Но она была умна, остра на язык, проницательна. В другой жизни — в той, что не была расписана до последнего дня чужими руками, — он мог бы найти в ней друга. Может быть, даже больше. Нет. Не мог бы. Потому что в той единственной жизни, которая у него была, существовал человек, чьи руки оставляли на его коже следы, которые не спрятать за воротником. Человек, который прислал ему закат над огненным городом и написал «в следующий раз», будто это что-то само собой разумеющееся. И рядом с этим человеком — рядом с тем, что Шейн чувствовал, стоя в нескольких сантиметрах от него на арене, — всё остальное, вся эта тёплая, разумная, правильная Серафина была лишь красивой декорацией к чужой пьесе. — Вы где-то далеко, лорд Холландер, — заметила вдруг Серафина, разглядывая его поверх бокала. Голос был тихим — только для него. — Весь обед вы вроде здесь, и при этом совершенно в ином месте. Я угадала? Шейн встретил её взгляд. И на одно опасное мгновение ему захотелось сказать правду — этой умной чужой девушке, которую тоже, как и его, продавали за столом переговоров. — Сезон выдался непростым, — сказал он вместо этого. — Прошу прощения, если показался невнимательным. — О, вы были безупречны. — Она улыбнулась, и в улыбке мелькнула странная, почти сочувственная горечь. — В этом-то всё и дело. Безупречность так утомительна, не правда ли? Шейн не нашёлся, что ответить.

***

После того как экипаж Аргентов скрылся за воротами поместья, лорд Дэвид жестом велел сыну следовать за ним в кабинет. Кабинет главы рода Холландеров был сердцем поместья — холодным, строгим, безупречным, как и его владелец. Белое дерево, серебряные канделябры, на стенах — портреты предков, поколение за поколением взиравших на потомков с одинаковым сдержанным неодобрением. Над камином висел герб: ледяная звезда о восьми лучах. Здесь, под взглядами покойных Холландеров, решались судьбы ещё живых. Лорд Дэвид прошёл к окну, заложив руки за спину. Несколько секунд он молчал, глядя на заснеженный парк. — Она тебе подходит, — произнёс он наконец. Не спрашивая, констатируя, от чего у Шейна порой сводило челюсть. — Умна, воспитанна. Не вертихвостка. Род Аргентов молод по нашим меркам, но богат, как сама Бездна, и влиятелен на западе. Союз с ними даст Холландерам выход к морской торговле, защиту на западных рубежах и… — лорд Дэвид выдержал краткую паузу, — стабильность в дни, когда на востоке всё громче бряцают оружием. — Ты говоришь так, будто всё уже решено, — сказал Шейн. — Потому что всё уже решено, — Холландер-старший обернулся. В его серо-голубых глазах не было ни тепла, ни злости. Только холодная, выверенная определённость человека, для которого иные сценарии попросту не существуют. — Помолвка будет объявлена в следующем году. После Кубка. Победишь ты или проиграешь — не имеет значения. Важно, что ты будешь на пике внимания, и объявление союза прозвучит громко, как и должно. Свадьба — годом позже, когда тебе исполнится двадцать. Достаточно времени, чтобы публика привыкла к мысли, чтобы Аргенты подготовили приданое, чтобы всё прошло… достойно. Каждое слово ложилось камнем. Шейн чувствовал, как они выстраиваются в стену — кирпич за кирпичом, год за годом, замуровывая его заживо в гробнице чужих ожиданий. — А если я не хочу? — спросил он. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Тихие, но в холодной тишине кабинета они прозвучали подобно удару колокола. Лорд Дэвид смотрел на него долго. На лице его не отразилось ничего — ни гнева, ни удивления. Только едва заметное движение бровей, означавшее, что глава рода счёл вопрос настолько абсурдным, что не сразу нашёлся, как на него реагировать. — При чём здесь твои желания? — произнёс он наконец, и в голосе его не было жестокости — только искреннее, до костей промораживающее недоумение. — Ты — Холландер. Желания Холландеров принадлежат роду. Так было при моём отце, при его отце, при всех, кто смотрит на тебя с этих стен. — Он повёл рукой в сторону портретов. — Ты думаешь, я выбирал твою мать? Думаешь, меня кто-то спрашивал? Шейн вскинул голову. Отец почти никогда не говорил о матери. — И что же? — спросил он тихо. — Ты был с ней счастлив? А она с тобой? Что-то промелькнуло в лице лорда Дэвида — короткое, как искра под слоем золы, и тут же погасшее. Он отвернулся обратно к окну. — Я выполнил свой долг, — сказал он. — Как выполнишь его ты. Этого довольно. Счастье — роскошь для тех, у кого нет имени, которое нужно нести. — Пауза. — Иди. У тебя завтра тренировка. Это был конец разговора. Конец, не допускающий возражений. Шейн постоял ещё мгновение, глядя на прямую, негнущуюся спину отца, на ледяную звезду над камином, на череду мёртвых лиц, ожидавших от него того же, чего ожидали от всех Холландеров до него. Потом развернулся и вышел.

***

Ночью он не мог уснуть. Северное сияние рисовало на белом потолке дрожащие узоры — обычно они успокаивали Шейна, но не сегодня. Сегодня каждый их всполох казался отблеском того заката над Златояром, который Илья прислал ему на кристалл. Сегодня белая гладь потолка напоминала не покой, а пустоту — ту самую, в которую складывалась его расписанная по годам жизнь. Помолвка. Свадьба. Дети. Долг. Десятилетия внешней безупречности с умной, доброй, чужой женщиной. Шейн перевернулся на спину, уставился в темноту и понял, что задыхается. Не от магии — от стен. Не стен спальни, но тех, которые отец возводил весь вечер кирпич за кирпичом и которые теперь смыкались над ним, как холодные воды над головой утопающего. Он встал. В детстве, когда становилось совсем невыносимо, когда отцовский холод пробирал до костей, когда давление имени делалось неподъёмным — он сбегал. Всегда в одно и то же место. И ноги сами вынесли его туда теперь — через тихое поместье, через спящие конюшни, где он оседлал коня дрожащими руками и поскакал прочь от серебряных шпилей, в ночь. К Зеркальному озеру. Озеро встретило его той же тишиной, что и десять лет назад. Оно лежало в чаше заснеженных холмов — огромное, чёрное, неподвижное, идеально отражавшее полную луну и россыпь звёзд над ней. Оттого и звалось Зеркальным. Местами водная гладь мерцала и переливалась изнутри, потому что в её глубине, под толщей вечного льда, билось Ледяное Сердце — Источник ледяной магии, который род Холландеров совместно с тремя другими великими родами оберегал из поколения в поколение. Привилегия. Долг. Бремя. Шейн спешился, оставил коня у кромки заснеженных елей и спустился к самому берегу. Сел на знакомый плоский камень — тот, на котором сидел мальчишкой, спрятавшись от мира, от отца, от всего взрослого мира, тянувшего к нему свои склизкие щупальца. Холод камня пробирался сквозь одежду, но для Шейна, ледяного мага, холод был подобен дружескому объятию. Он дышал морозным воздухом — чистым, свежим — и смотрел на отражение луны в тёмной воде. И думал. О своей жизни — расписанной, предопределённой, безупречной для кого угодно, кроме него самого. О леди Аргент, которая не сделала ему ничего дурного и которая стала бы ему достойной женой, и о том, как несправедливо, что само её существование казалось ему теперь тюремной решёткой. О детях, которых от него ждали, чтобы передать им то же имя, тот же холод, тот же саркофаг ожиданий. О десятилетиях улыбок, рукопожатий и правильных слов, простиравшихся перед ним до самого горизонта, серых и ровных, как замёрзшее море. И о Розанове. О том, как чувствовал его жар даже через форму. О привкусе дыма и пряностей от его поцелуев. О голосе с раскатистым акцентом, шепчущем ему на ухо. О том, что он ощутил в комнате 412, когда их мир рассыпался на тысячу звенящих сверкающих осколков — о нежности, такой огромной и отчаянной, что у Шейна тогда защипало в глазах. Он достал кристалл связи. Долго разглядывал его блестящие грани. Разумный голос — голос отца, голос долга, голос мёртвых лиц над камином — велел убрать его. Идти спать, а наутро — отправляться на тренировку. Снова быть Холландером, как и должно наследнику Великого Рода. Шейн не послушался. Он написал — медленно, тщательно подбирая слова, будто от них зависела его жизнь: «Ты когда-нибудь хотел быть кем-то другим?» Отправил. И тут же пожалел — глупо, по-детски, среди ночи, на берегу замёрзшего озера. Розанов наверняка спит. Или сочтёт вопрос дурацким. Или… Ответ пришёл через минуту. Вырриец не спал. «Каждый день. А ты?» Шейн смотрел на эти слова, и что-то у него в груди — там, где обычно был лёд, — начало болезненно оттаивать. Он представил, как Розанов сейчас лежит где-то в Златояре, под своим огненным небом, и тоже не может уснуть, и тоже сжимает в ладони тёплый кристалл. Два человека на разных концах континента, связанные тонкой нитью магической связи и общим, невысказанным удушьем. «Сегодня», — написал Шейн и остановился. Стёр. Начал заново. — «Сегодня я узнал, на ком меня женят. Сидел с ней за одним столом. Улыбался. Говорил правильные вещи». Пауза. Точки появлялись и пропадали — Илья печатал, стирал, печатал снова. «И как она?» — пришло наконец. «Хорошая, — честно ответил Шейн. — Умная, добрая. Мне её даже жаль. Её продают так же, как меня». «Тогда в чём беда, принц? — Шейн почти услышал, как дрогнул бы голос выррийца, как если бы он говорил это вслух. — Хорошая, умная, добрая. Звучит как мечта твоего отца». «В том-то и проблема. Моего отца», — написал Шейн. И, прежде чем успел струсить, добавил: — «Я не знаю, кто я — если убрать всё, чем я должен быть. Холландер. Наследник. Жених. Если содрать это всё — что останется? Я не знаю. Меня учили быть кем угодно, кроме себя». Он отправил это и закрыл глаза, чувствуя себя обнажённым сильнее, чем даже в комнате 412. Там он обнажил  тело. Здесь — обнажал то, чего не показывал никому, даже Астрид. Даже себе. Последовала долгая пауза. Очень долгая. Шейн смотрел на чёрную воду, на отражение луны, и думал, что зашёл слишком далеко, сказал лишнего, и сейчас Розанов отшутится, или сменит тему, или… «Я знаю, кто ты», — пришло наконец. — «Без всего этого». Шейн замер. «Ты тот», — продолжал вырриец, сообщение за сообщением, — «кто три года тренировался до крови, чтобы взять у меня реванш. Не ради рода. Ради себя. Ты тот, кто читает соперника лучше всех, кого я встречал. Ты тот, кто на арене забывает про маску и играет красиво, зло, по-настоящему. Ты тот, кто пришёл в комнату 412, хотя уверен, всё твоё нутро кричало не приходить». Пауза. «Ты тот», — последнее сообщение пришло отдельно, — «кого я не могу выкинуть из головы с пятнадцати лет. Вот кто ты, Шейн Холландер. Остальное — то, что на тебя надели. Не то, кто ты есть». Шейн читал это снова и снова, и горло сжимало так, что было трудно дышать. На ресницах застыли льдинки — он не сразу понял, что это смёрзшиеся слёзы. Невольный выброс дара тонким инеем разбежался по камню под ним, по краю чёрной воды, заставив отражение луны дрогнуть и рассыпаться. Никто никогда не говорил ему такого. Никто никогда не видел в нём — его. Только имя. Только наследника. Только функцию. Кроме человека из вражеской страны, которого ему полагалось ненавидеть. «Может, стоит выяснить», — написал Илья, пока Шейн собирался с мыслями. — «Кто ты есть. По-настоящему. Без них всех». «Как?» — спросил Шейн. «Вестмор, — пришло в ответ. — После следующего матча. Нейтральная территория. Я найду место. Тихое, где нет ни газет, ни лордов, ни папаш с невестами. Только ты и я. Несколько дней. Будешь просто собой. Посмотрим, кто это окажется». Шейн смотрел на предложение — безумное, опасное, невозможное. Наследник Холландеров исчезает на несколько дней. Едет на нейтральную территорию. К выррийскому магу. Чтобы выяснить, кто он, если содрать с него всё, чем он должен быть. Если отец узнает — будет катастрофа. Если узнает кто угодно — будет катастрофа. Если их увидят вместе, вот так, не на арене, а наедине, добровольно — это конец всему: репутации, роду, будущему. Он смотрел на отражение луны в чёрной воде — снова собравшееся, целое, спокойное. На всё, что он мог потерять. На имя, на долг, на расписанную по годам жизнь, в которой была хорошая, умная, добрая Серафина и не было места для живого огня. А потом подумал о тех словах. «Ты тот, кого я не могу выкинуть из головы с пятнадцати лет. Остальное — то, что на тебя надели». И Шейн Холландер сделал выбор не как наследник. А как тот, кем он, может быть, и был — если содрать всё остальное. «Да», — написал он. Одно слово. Но оно весило больше, чем все печати, гербы и договоры его рода, вместе взятые. Ответ Ильи пришёл мгновенно — и Шейн почти увидел ту самую кривую, нахальную, но сейчас, наверное, совсем другую улыбку: «Тогда держись, принц. Я покажу тебе закат». Шейн сидел на берегу Зеркального озера, сжимая тёплый кристалл в ледяных пальцах, и впервые за очень долгое время — может быть, впервые в жизни — чувствовал не стены вокруг себя, а что-то, отдалённо похожее на свободу. Хрупкую. Краденую. Обречённую, наверное. Но свою. Луна стояла высоко над замёрзшим озером, и её отражение в чёрной воде было спокойным и целым, безмолвно взирающим на ледяного мага, который наконец обрёл зыбкую надежду.

***

Он вернулся в поместье перед самым рассветом, продрогший, но странно умиротворённый, и проспал тяжёлым, без сновидений сном те несколько часов, что остались до подъёма. Разбудил его не привычный ритуал, а настойчивый, дребезжащий звук кристалла связи на тумбе. Шейн нащупал его спросонья и активировал. Над гранями развернулось экстренное сообщение от тренера Ледникова. Сон слетел мгновенно. «Срочный сбор сегодня на базе. Без опозданий». А следом, пока Шейн ещё хлопал глазами, пришло второе — от Астрид, и от него по спине пробежал холодок: «Видел новости? Включи трансляцию, всё плохо». Шейн скатился с кровати, метнулся к настенному кристаллу-приёмнику, активировал. Над ним развернулось объёмное изображение — диктор эринорской вещательной гильдии, бледный, с плотно сжатыми губами, под которым бежала текстовая строка эринорских рун, от которой у Шейна оборвалось что-то внутри. «…массовые столкновения после вчерашнего клубного матча в приграничном Ёстграде. Выррийские болельщики, по предварительным данным, напали на эринорских после поражения местного клуба. Трое пострадавших, двое — в тяжёлом состоянии. Власти Эринора заявляют о спланированной провокации. Златояр опровергает обвинения и говорит о самообороне в ответ на оскорбления и агрессию приезжих фанатов. Граница между державами усилена. Лига приостанавливает приграничные клубные матчи до выяснения обстоятельств. Напряжение между Эринором и Выррией достигло пика за последние десять лет…» Шейн стоял посреди спальни, в одной рубашке, и смотрел, как над приёмником сменяют друг друга кадры. Перевёрнутая трибуна. Дым над приграничным стадионом — не магический, обычный, чёрный, от подожжённых лавок. Лица, искажённые яростью, — выррийские, эринорские, уже не различить, одинаково перекошенные. Носилки. Кровь на снегу. А поверх всего этого — бегущая строка, методично стреляющая словами, удар за ударом, подобно цифрам на табло, отсчитывающим время удержания Бури в чужую пользу: «Трое пострадавших». «Спланированная провокация». «Граница усилена». «Напряжение — пик за десять лет». Холод поднимался у Шейна от ступней, и на сей раз это был его собственный дар, реагирующий на то, чего разум ещё не успел осознать. Иней колкими иглами разбежался по полу вокруг босых ног, по краю ковра, по нижней грани приёмника, затянув её морозным узором. Разум — медленный, оглушённый, уже складывал одно с другим. Вчера. Вчера ночью, на берегу Зеркального озера, под целой и спокойной луной, он написал «да». Согласился исчезнуть на несколько дней. Поехать в Вестмор. К Розанову. На нейтральную территорию, где нет ни газет, ни лордов, — будто границ не существовало вовсе. Будто между ними был только тонкий, тёплый луч магической связи, а не два народа, которые сейчас, в эту самую минуту, заливали приграничный снег кровью друг друга. «Только ты и я. Несколько дней. Будешь просто собой». Какая роскошь. Какая непозволительная, наивная, детская роскошь. Кристалл в руке снова дрогнул. Шейн опустил взгляд, уже зная, чувствуя нутром от кого сообщение. Розанов. «Ты видел?» Два коротких слова. И за ними — Шейн знал теперь, как читать эту нарочитую краткость, — пряталось то же, что сжимало сейчас его собственное горло. Это не вопрос, а проверка. Протянутая в темноту рука: ты ещё там? между нами ещё есть та нить, или её только что перерезали ножницами на границе? Шейн смотрел на эти два слова — «Ты видел?» — и на бегущую строку над приёмником одновременно. «Спланированная провокация», — твердил эринорский диктор. «Самооборона», — отвечал, надо думать, в эту же секунду диктор выррийский, за тысячу вёрст отсюда, под огненным небом. Два народа, две правды. Две машины ненависти, набирающие ход, — и между их зубчатых колёс он вчера согласился протащить что-то хрупкое, тёплое и совершенно беззащитное. «Срать я хотел на всю эту большую политику!», — подумал он зло, отчаянно, по-мальчишески. И тут же осёкся: не хотел. В том-то и беда. Не мог себе позволить хотеть. Холландеры не плюют на политику — Холландеры в ней живут, ею дышат, ради неё женятся на умных добрых девушках с лазоревым гербом. Его род — воплощение политики. Вчерашний союз с Аргентами — «стабильность в дни, когда на востоке всё громче бряцают оружием». Отец будто знал. А он, наследник рода, оберегающего Ледяное Сердце, гарант хрупкого мира, — он вчера ночью писал врагу «да». Кристалл дрогнул снова. «Холландер». Просто фамилия. Без вопроса, без точки даже. И в этом голом, оборванном обращении было столько всего, чему Шейн по-прежнему отказывался давать название, но что узнавал теперь безошибочно, как узнал бы дымно-пряный запах среди тысячи других. Он сел на край кровати. Кристалл жёг ладонь — единственный тёплый предмет в стремительно стынущей комнате. На потолке ещё дрожали бледные отблески ночного сияния, не успевшие до конца выцвести с рассветом. На картинке над приёмником несли носилки. «Вестмор», — написал он. И остановился. Стёр. Пальцы дрожали — хотел бы он сказать, что от холода, но лгать самому себе было невозможно. Что теперь? Вестмор отменяется, это было ясно даже младенцу. Нейтральной территории больше не существовало; вся карта континента в одну ночь раскололась надвое по линии той приграничной трибуны. Лига приостановила региональные клубные матчи. Граница усилена. Каждый эринорец, пересекающий её в сторону хоть Вестмора, хоть самого края света, наверняка будет выглядеть подозрительно. А наследник Холландеров, замеченный наедине с выррийцем, — это уже не скандал. Это измена. Война с его собственным лицом на обложке. Разумный голос — голос отца, голос мёртвых лиц над камином, говорил: напиши, что всё кончено. Сейчас, пока не поздно. Пока тонкая нить не превратилась в петлю. Удали контакт раз и навсегда. Спустись к команде, надень маску, женись на Серафине, оберегай Сердце, неси имя рода, как тебе и положено. Это то, чего ждут от тебя род и корона. Голос был прав. Но Шейн поймал себя на том, что готов послать этот голос — со всей его правотой, со всеми портретами, со всем грузом его ожиданий — к хуям. Он смотрел на оборванное «Холландер» на грани кристалла. Представлял Илью — где-то там, под огненным небом, сжимающего такой же тёплый камень в горячих пальцах, глядящего на такую же бегущую строку, только зеркальную, где провокаторы — эринорцы, а герои — свои. Двое на разных концах раскалывающегося мира, держащиеся за единственную нить, которую все вокруг с такой готовностью рвали. «Я будто меж двух огней», — обречённо и отчаянно подумал Шейн. Он напечатал. Стёр. Напечатал снова. В коридоре послышались шаги слуги — пора было спускаться, отправляться на экстренные сборы команды. Время светлой ночи на берегу замёрзшего озера истекло. Начиналось время, в котором за каждое «да» придётся платить. Шейн посмотрел на потолок — отблески сияния погасли окончательно, осталась белая, ровная, безупречная пустота идеального потолка. Посмотрел на приёмник — носилки, дым, кровь на снегу, «пик за десять лет». Посмотрел на кристалл в ладони — тёплый, с оборванным обращением, с протянутой в темноту рукой. И отправил два слова. «Я здесь». Кристалл погас. За окном над серебряными шпилями поместья Холландеров вставало холодное, ясное эринорское утро — а где-то на востоке, за усиленной границей, за дымом приграничных трибун, поднималось другое, огненное, не сулившее пощады. Между ними, как всегда, был он. И Шейн не знал, какой из этих огней опаснее: тот, что грозил спалить его снаружи, — или тот, что он сам, вопреки всему здравому смыслу, наперекор роду, короне и расколотому надвое миру, отказывался гасить внутри.