Меж двух огней

Коридор «Золотого Грифона» на рассвете был пуст и тих. Шейн выскользнул из комнаты 412, притворив за собой дверь с той же осторожностью, с какой Ткач возводит ледяной мост над пропастью — медленно, затаив дыхание, боясь спугнуть хрупкое равновесие. Капюшон надвинут на лоб. Сердце стучит где-то в районе горла. Тело гудит непривычной, постыдной ломотой, о которой он старался не думать. Один этаж. Одна лестница. Один коридор — и он окажется в собственном номере, в собственной постели, в собственной выверенной жизни, где наследники Холландеров не пробираются на рассвете из спален выррийских магов. Он почти дошёл до лестницы, когда из-за угла вышла горничная. Молоденькая выррийка с подносом — несла, должно быть, ранний завтрак какому-то постояльцу. Алое с золотом форменное платье, белый передник, тёмные волосы, убранные под чепец. Она едва не столкнулась с Шейном, отступила, забормотала извинения на выррийском, подняла глаза… И замерла. Шейн понял всё в одно мучительное мгновение. Понял по тому, как расширились её зрачки. Как взгляд метнулся от его лица — узнанного, конечно же, узнанного, его лицо смотрело с каждой газетной полосы континента — вниз, к вороту, который он впопыхах небрежно застегнул. К шее. К меткам. Шейн почувствовал их теперь сам — саднящие, горящие следы чужих губ и зубов на коже, которые он в темноте и спешке даже не подумал проверить. Россыпь лиловых отметин, спускающихся от уха к ключице. Слишком красноречивых. Слишком очевидных. Их было не спрятать никаким воротником, а уж объяснить тем более. Наследник Эринора. На рассвете. Выходящий с гостевого этажа выррийской команды. С засосами на шее. — Лорд… Холландер, — пролепетала горничная по-вестморски, и в голосе её смешались узнавание и испуг. Время будто замёрзло: Шейн ощутил, как иней колкими иглами пополз по подкладке капюшона, как стынет воздух между ними, выдавая его смятение вернее любого признания. Он стиснул кулаки в карманах, усилием воли загоняя дар обратно. «Думай. Думай, чёрт побери». Что делать? Пригрозить? Подкупить? Холландеры решали подобные затруднения деньгами или влиянием — но здесь, в чужой стране, в логове врага, у него не было ни того ни другого. Только имя, которое сейчас работало против него. Горничная смотрела. Поднос в её руках чуть подрагивал — фарфор тихонько звякал. И тогда Шейн сделал единственное, что пришло в голову. Он стянул капюшон чуть ниже, посмотрел девушке в глаза — прямо, спокойно, с той самой «эринорской выдержкой», под которой можно спрятать что угодно, — и приложил палец к губам. Не угроза. Просьба. Несколько бесконечных секунд они стояли так: наследник вражеской державы и выррийская горничная, связанные общей тайной, которую ни один из них не выбирал. А потом она сделала нечто, чего Шейн никак не ожидал. Она улыбнулась. Едва заметно, краешком губ. И — кивнула. Один раз, коротко, заговорщически. Затем опустила глаза, прижала поднос к груди и засеменила дальше по коридору, будто ничего не случилось, будто не было никакого Шейна, никаких меток, никакого рассвета. Шейн выдохнул так, что едва не закашлялся. Он не понимал. Почему она промолчала? Почему улыбнулась? Выррийка, болельщица «Золотого Пламени», только что застукавшая заклятого соперника своего кумира в положении более чем пикантном — она могла бы получить за эту историю целое состояние от любого таблоида континента. Могла бы прославиться. Могла бы уничтожить его одним словом. «Ненавидеть всерьёз они умеют только своих». Голос Астрид непрошено всплыл в памяти. И следом — другая её фраза, сказанная в Златояре: «Выррия умеет запасть в душу. И не заметишь как это случится». Шейн не стал доискиваться до причин. Он рванул вниз по лестнице, в собственный номер, заперся, привалился спиной к двери — и только тогда позволил себе сползти на пол и обхватить голову руками. Он чуть не попался. В первое же утро. Из-за собственной беспечности. И спасла его случайная доброта выррийской девчонки. «Это было в последний раз, — сказал он себе. — Слышишь? В последний. Больше никаких комнат. Никаких записок. Никаких… его». В зеркале ванной он наконец рассмотрел метки во всей красе — багровые, отчётливые, расползшиеся по шее и ниже, по груди, по плечам. Память о ночи, въевшаяся в кожу. Он провёл по ним пальцами, и тело откликнулось предательской волной тепла, и Шейн возненавидел себя за это. Он принял душ — ледяной, до синевы, затем оделся, застегнул ворот наглухо, под самое горло, проклиная осенний Златояр за его жару, при которой такой наряд выглядел подозрительно. Замаскировал что мог. Оставалось надеяться, что остальное скроют тень капюшона и расстояние. Команда выезжала через два часа. Два часа, чтобы снова стать собой. Шейн посмотрел на своё отражение — бледное, с тенями под глазами, с метками под воротником и виной в глазах — и натянул привычную маску. — Соберись, — велел он отражению. Отражение, как и всегда, хранило многозначительное молчание.

***

Две недели спустя. Тренировочная база «Серебряных Стражей» под Сильверхолмом встретила Шейна привычным холодом — настоящим, эринорским, чистым, от которого приходилось прятаться под глухим воротником. Здесь, дома, среди серебристых клёнов и морозной дымки над тренировочными полями, Шейн почти сумел убедить себя, что Златояр ему приснился. Почти. Метки давно сошли. Воротник можно было расстегнуть. Жизнь вернулась в накатанную колею: подъём на рассвете, медитация, тренировки, тактические разборы, ужины с отцом, на которых лорд Дэвид Холландер цедил скупые слова одобрения и куда более щедрые — наставления. «Серебряные Стражи» зализывали раны после поражения в Златояре и готовились к следующему этапу. Шейн тренировался с остервенением, какого не помнил за собой даже в юниорские годы. Он гонял себя до изнеможения, до дрожи в коленях, до того состояния, когда дар напрягался до предела и в голове наступала блаженная, гулкая пустота, в которой не было места ни янтарным глазам, ни горячим ладоням, ни голосу с раскатистым акцентом, шепчущему «Смотри на меня». Тренер Ледников был доволен. Астрид — обеспокоена. — Ты загоняешь себя, — сказала она однажды, поймав Шейна в зале после того, как все разошлись. Он в одиночестве крошил ледяные мишени — одну за другой, методично, яростно, пока пол не покрылся слоем колотого льда. — Это третья дополнительная тренировка за неделю. Ледников в восторге, но я не он. Я вижу, когда человек не тренируется, а бежит. — Я не бегу. — Шейн расколол очередную мишень особенно резким кристаллическим веером. — Я работаю над ошибками. Мы проиграли в Златояре. — Мы проиграли на чужой арене против сильной команды. Это не катастрофа, Шейн. Да и к тому же, это лишь начало турнира. — Астрид прислонилась к стене, скрестив руки. Её серо-голубые глаза изучали его с той проницательностью, от которой никогда не было спасения. — Шейн. Что происходит? — Ничего. — Угу. Она не поверила. Но по обыкновению, не стала развивать тему — и Шейн был благодарен ей за это до жгучего стыда. Хуже всего были интервью. КЛШС требовала от игроков медийной активности между этапами — пресс-подходы, аналитические программы, съёмки для трансляций. И каждый раз, неизбежно, всплывало одно имя. — Лорд Холландер, — начинала очередная журналистка, поправляя кристалл записи, — после поражения в Златояре многие говорят, что Розанов окончательно закрепил за собой статус сильнейшего Ловца сезона. Что вы на это скажете? И Шейн отвечал. Гладко, выверенно, безупречно: — Розанов — выдающийся игрок. В Златояре, на своей арене, в своей стихии, он был сильнее. Я признаю это и поздравляю его с победой. — Тень холодной улыбки, ровно отмеренная. — Но сезон длинный. Впереди ещё много матчей. — Ваше противостояние называют главным событием Большой Сферы за последнее десятилетие. Что вы чувствуете, когда выходите против него? «Жар его ладоней. Привкус дыма и пряностей. Сердце, колотящееся у самого горла. Стыд и голод одновременно». — Это вызов, — отвечал Шейн вслух. — Играть против лучших — честь и испытание. Розанов делает меня сильнее как игрока. За это я ему даже благодарен. Он сам поражался, как ровно лгал. Как буквально каждое слово было правдой — и при этом скрывало правду куда большую. — А вне арены? — не унималась журналистка, почуяв что-то. — Говорят, между вами с Розановым — личная неприязнь. Это так? «Ага, конечно. Такая, что его укусы с меня потом недели полторы сходили». — Соперничество остаётся на арене, — сказал Шейн. — За её пределами я не держу зла на достойного противника. Мы профессионалы. «Профессионалы», — повторил он мысленно и едва не рассмеялся вслух — горько, истерически. Профессионалы. Да. Именно поэтому профессионал Холландер две недели назад на рассвете крался из спальни профессионала Розанова с засосами на шее. Кристаллы записи мерцали. Журналисты строчили. А внутри у Шейна зазревала буря, которую он держал под замком с такой силой, что иногда боялся: однажды она прорвётся наружу — не инеем на кулаках, а чем-то куда более разрушительным. После съёмки Астрид нашла его в коридоре. — Ты отлично держишься на камеру, — сказала она. — Даже слишком. Как будто отвечаешь не ты, а какая-то твоя безупречная копия. — Это называется самообладание, — усмехнулся Шейн. — Это называется маска, Холландер. — Она помолчала, потом добавила тише: — Я не знаю, что с тобой творится последние недели. Но если захочешь поговорить — я рядом. Просто… имей в виду. Шейн посмотрел на неё — на единственного человека в Эриноре, которому он почти доверял, — и на одно безумное мгновение ему отчаянно захотелось рассказать. Вывалить всё: и зал «Б-4», и записку, и комнату 412, и горничную, и всё остальное. Снять с плеч хоть часть этой невыносимой тяжести. — Спасибо, — сказал он вместо этого. — Но всё в порядке. Правда. Астрид кивнула — медленно, без особой уверенности во взгляде — и ушла. А Шейн остался стоять в холодном коридоре тренировочной базы, и впервые за две недели подумал, что одиночество в окружении любящих людей — это, пожалуй, самая изощрённая из всех клеток.

***

Они начали переписываться. Шейн хотел бы сказать, что не помнит, кто написал первым. Сказать, что это был Илья, что вся вина лежит на несносном, нахальном выррийце, который не умеет оставлять человека в покое. Но честность — то немногое, что он ценил в эринорском мире, где все кругом имели двойное дно — не позволяла. Кажется, первым всё-таки был он. Через три дня после возвращения из Златояра. Короткое, выверенное, ничего не значащее сообщение на кристалл связи, чей контакт он так и не удалил: «Доехал». Одно слово. Будто отчёт. Будто это что-то меняло. Ответ пришёл через минуту: «Знаю. Видел трансляцию вашего прибытия. У тебя усталый вид, принц. Плохо спишь?» И Шейн, вместо того чтобы удалить переписку и забыть, ответил: «Чья это вина, как думаешь?» «Моя, — написал Илья. — И я ни капли не жалею». С тех пор кристалл связи стал для Шейна и проклятием, и спасением. Сообщения были осторожными. Они никогда не писали о той ночи прямо — будто существовала негласная договорённость не называть вещи именами, не давать им веса, под которым всё могло рухнуть. Они писали о матчах. О тактике. О соперниках — Илья язвительно проходился по аврелийцам, которых «Золотое Пламя» разгромило на прошлой неделе, Шейн отвечал колкостями в адрес тэлассийского выскочки Сальваторе. Они спорили о конфигурациях, о судействе, о правилах. Это было безопасно. Это было почти невинно. И при этом — больше, чем Шейн когда-либо позволял себе с кем бы то ни было. Поздним вечером, лёжа в постели под мозаичным потолком своей спальни, в которой северное сияние Зеркального озера рисовало на белой глади дрожащие узоры, Шейн доставал кристалл и перечитывал. Снова и снова. Глупые перепалки. Колкие замечания. Редкие — слишком редкие, и оттого ценные — проблески чего-то настоящего. «Сегодня тренировался до полуночи, — написал Илья как-то. — Дмитрий говорит, я свихнулся. Может, и так». «Над чем работаешь?» — спросил Шейн. «Над одним приёмом. Хочу удивить тебя в следующий раз. Не скажу, каким. Сюрприз». «Я разгадаю его за три секунды». «Спорим, что нет?» «На что спорим?» Долгая пауза. Шейн смотрел на кристалл, чувствуя, как сердце колотится — глупо, по-детски, из-за одного-единственного сообщения. «Придумаю что-нибудь, — написал наконец Илья. — Достойное ;)». Шейн перечитал это «Достойное ;)» раз пять, прежде чем заставил себя отложить кристалл. Однажды ночью ему пришла фотография. Шейн уже задремал, когда кристалл мягко завибрировал на тумбе. Он нащупал его спросонья, активировал — и над гранями развернулось объёмное изображение. Закат над Златояром. Илья снял это, должно быть, с какой-то высокой точки — может, с крыши, может, с балкона. Город раскинулся внизу золотой россыпью, купола храмов горели в лучах заходящего солнца, а над всем этим, над вулканом Серафим, небо полыхало такими оттенками алого, оранжевого и золотого, каких Шейн в своём серебристо-холодном церстве никогда не видел. Это было… красиво. Невыносимо, до боли красиво. «Здесь закаты красивее, чем ваши», — гласила подпись. Шейн долго смотрел на изображение. На чужой пламенеющий город, такой же яркий, шумный и невозможный, как его обитатели. Потом написал: «Потому что ваш воздух полон дыма. Дым рассеивает свет». «Ты невыносимый зануда, — ответил Илья почти мгновенно. — И ты прекрасно знаешь, что это красиво. Просто не можешь признать». «С чего бы мне это признавать?». «В этом твоя главная проблема, принц». Пауза. Потом: «Может, покажу тебе лично. Закат. По-настоящему, а не через кристалл. Как-нибудь в следующий раз». Следующий раз. Шейн уставился в потолок, на дрожащие узоры северного сияния, и почувствовал, как внутри сворачивается что-то тёплое и страшное одновременно. «Следующий раз» — будто это что-то само собой разумеющееся. Будто между ними не череда случайностей и срывов, а нечто, имеющее продолжение. Это было опасно. Это было безумно. Это было… Он не закончил мысль. Не позволил себе. Зажал кристалл в ладони — тёплый от долгого использования, единственный источник тепла в его холодной, выверенной жизни — и закрыл глаза. «Это ничего не значит», — подумал он по привычке. И уснул с кристаллом в руке.

***

Утро началось как обычно: подъём на рассвете, ледяной душ, заправленная по-военному кровать, спуск в столовую через величественные и угнетающие серебристо-голубые интерьеры поместья. Отец уже сидел за длинным столом, читая утреннюю корреспонденцию. Лорд Дэвид Холландер не поднял глаз, когда вошёл сын, — лишь едва заметно кивнул, обозначая, что заметил его присутствие. — Доброе утро, отец. — Ты вовремя. — В устах лорда Дэвида это было высшей похвалой. — Садись. Есть разговор. Шейн занял своё место по правую руку от отца, ощущая, как привычная утренняя лёгкость — отзвук вчерашней переписки, тепло кристалла в памяти ладони — начинает таять под ледяным взглядом главы рода. Слуга бесшумно поставил перед ним завтрак. Шейн отхлебнул сока, ожидая. Лорд Дэвид отложил газету. Затем извлёк из стопки корреспонденции конверт — плотный, кремовый, с тиснёной печатью, которую Шейн узнал не сразу. Чужой герб. Весы и парусник на лазоревом поле. Вестмор, Торговая Лига. — Сегодня к нам прибудут гости, — произнёс лорд Дэвид, и в его ровном голосе Шейну почудилось нечто, заставившее насторожиться. — Лорд Феликс Аргент. Глава Торговой Лиги Вестмора. Один из богатейших и влиятельнейших людей континента. — Лорд Аргент, — повторил Шейн, силясь вспомнить, что знает об этом человеке. — Тот самый, что контролирует морскую торговлю? — Шестьдесят процентов её, — лорд Дэвид позволил себе тень одобрительной улыбки оттого, что сын осведомлён. — Союз с Вестмором был бы для рода Холландеров… весьма ценным приобретением. В нынешние времена, когда отношения с Выррией обостряются, надёжный западный партнёр — насущная необходимость. Что-то холодное и скользкое зашевелилось у Шейна под рёбрами. Он отставил бокал. — Союз, — медленно проговорил он. — Какого рода союз ты имеешь в виду, отец? — Лорд Аргент прибудет не один, — лорд Дэвид протянул сыну конверт через стол. — С ним будет его дочь. Леди Серафина Аргент. Твоя ровесница. Восемнадцать лет. Образованна, хороша собой, безупречного воспитания. — Холландер-старший выдержал острую, как удар клинка, паузу. — В письме лорд Аргент пишет, что хотел бы обсудить вопросы, касающиеся будущего. Твоего будущего, Шейн. Тишина в столовой стала оглушительной. Шейн смотрел на конверт в своей руке — плотный, кремовый, тяжёлый, а от предолагаемого содержимого, казавшийся неподъёмным. Он не вскрывал его, не было нужды. Он знал, что там, так же ясно, как читал движения соперникков на поле ещё до их начала. Это было то будущее, о котором отец говорил всю его жизнь и о котором впервые заговорил прямо. Расписанное до последнего дня. Наследник Холландеров женится на достойной партии. Производит наследника. Служит короне. Укрепляет род политически выгодным союзом. В этом будущем не было места ни для закатов над Златояром, ни для горячих ладоней, ни для голоса с раскатистым акцентом, шепчущего «следующий раз». — Помолвка, — сухо сказал Шейн. — Ты говоришь о помолвке. — Я говорю о возможности, — лорд Дэвид вернулся к своей газете, давая понять, что главное сказано. — Никто не торопит тебя под венец завтра. Но союз с Аргентами — это разумно и правильно. Это то, чего ждут от тебя род и корона. — Он перевернул страницу. — Будь любезен сегодня за обедом. Произведи хорошее впечатление. Леди Серафина — достойная девушка. Уверен, она тебе понравится. Шейн опустил взгляд на конверт. Где-то в кармане домашнего камзола, у самого сердца, лежал кристалл связи: тёплый, с последним сообщением Ильи, которое Шейн перечитывал перед сном. «Может, покажу тебе лично. Закат. По-настоящему, а не через кристалл. Как-нибудь в следующий раз». Следующий раз. Шейн смотрел на герб Вестмора, на весы и парусник, на печать своего будущего, аккуратно оттиснутую на кремовой бумаге, — и думал о том, что весь его мир состоит из таких вот печатей, гербов, договоров и чужих решений, скреплённых воском. — Хорошо, отец, — ответил он. — Я буду любезен. Лорд Дэвид удовлетворённо кивнул и снова развернул газету. Разговор был окончен. Будущее — решено. А кристалл связи у самого сердца оставался тёплым.