Меж двух огней

Сильверхолм сошёл с ума. Шейн понял это, едва экипаж въехал в город. Серебряные шпили, обычно строгие и сдержанные, утопали в сине-белых флагах. На каждой площади горели кристаллы-проекторы, крутившие записи прошлых матчей. С фасадов смотрели исполинские изображения — его собственное лицо, серьёзное и невозмутимое, а рядом, на соседних афишах — лицо Ильи, хищное, пойманное в какой-то особо непростой момент матча.

«ХОЛЛАНДЕР ПРОТИВ РОЗАНОВА! ФИНАЛ ВЕКА! ДОМА!»

Дома. Вот что сводило горожан с ума сильнее всего. Финал Континентального Кубка впервые за двенадцать лет проводился в Ледяном Чертоге — и эринорцы жаждали увидеть, как их серебряный принц вырвет победу на родной земле. Никто из них не знал, что под той же ареной вскоре будет тикать смертельный «каскад». — Тяжело тебе будет, — заметила Астрид, сидевшая напротив. Они возвращались с тренировочной базы; за окном проплывали запруженные улицы. — Две недели в этом котле. Каждый твой чих на первой полосе. — Переживу, — сказал Шейн. И, тише, только для неё: — Как продвигается? Астрид качнула головой в сторону стены, за которой сидел возница — едва заметно, предупреждающе. — Спортивные сводки, — сказала она вслух, ровно. — Тренировался до полуночи. Всё по плану. «Всё спокойно», — расшифровал Шейн. Пока. Никто не сорвался, Дмитрий ещё ведёт Блэктерна. Пока никаких непредвиденных осложнений. Хрупкое, ненадёжное «пока». Пресса набросилась на него в первый же день. Их выстроили в пресс-зале тренировочной базы — Шейна, Астрид, тренера Ледникова и остальных — кристаллы записи вспыхнули десятками граней, и посыпалось. — Лорд Холландер! «Серебряная хроника». Финал — дома, в Сильверхолме, после всего, что случилось на границе. Многие говорят, что ваша победа станет ответом Выррии за перевал, за Ёстград, за всё. Вы чувствуете это бремя? Шейн придал своему лицу неизменно безупречное выражение, «специально для прессы». — Я чувствую ответственность перед командой и перед городом, который нас принимает, — спокойно сказал он. — Но финал — это спорт. Не возмездие. Мы выйдем играть, а не сводить счёты. — губы Шейна тронула тень холодной улыбки. — Чего и всем желаю помнить. — «Аркадия Спорт». Розанов в последних интервью был резок. Назвал вас, цитирую, «ледышкой, которую приятно будет растопить на его же арене». Ваш ответ? Что-то дрогнуло у Шейна под рёбрами — узнавание. Илья играл свою роль. Громко, ярко, как заклятый соперник, как они и условились в комнате над лавкой канатчика. Чем громче вы враждуете на публике, тем меньше он поверит, что вы способны сговориться. — Розанов любит красивые слова, — сказал Шейн, позволив холоду проступить в голосе. — На арене Бурю словами не поймаешь. Так что, он, конечно, погорячился с заявлениями. Но ничего, мы это исправим. Зал одобрительно загудел. Перья заскрипели. А Шейн думал: какая ирония. Чтобы спасти друг друга, они вынуждены перебрасываться колкостями на глазах у всего континента — и каждое оскорбление было признанием наоборот, шифром, который читали только двое. — «Портовый таблоид»! — прорезался резкий голос. — Лорд Холландер, ходят слухи о грядущих переменах в вашей семье. Ходят даже слухи о помолвке. Можете подтвердить, что после финала нас ждёт радостная новость от рода Холландеров? Нутро Шейна скрутилось в тугой узел, но на лице не дрогнул ни один мускул. — Я не комментирую слухи, — ответил он. — И сосредоточен на игре. — Довольно, — вмешался Ледников, делая знак охране. — Команде нужно работать. Их увели. Но вопрос остался — заноза, застрявшая под кожей. Дома было хуже. Лорд Дэвид Холландер ждал его за ужином — в той же холодной зале, под взглядами прошлых Холландеров с портретов. Слуги бесшумно сменяли блюда. За высокими окнами серебрилось Зеркальное озеро, и северное сияние уже начинало свой дрожащий танец над водой. — Город ждёт от тебя победы, — произнёс лорд Дэвид, не поднимая глаз от рабочего письма. — Корона ждёт. Я жду. — Я знаю, отец. — Знаешь. — Он отложил письмо. Серо-голубые глаза остановились на сыне. — Но знаешь ли ты, насколько это важно именно сейчас? После границы, после Морроу с его требованием возмездия, после того, как полконтинента шепчется о войне. — последовала острая гнетущая пауза. — Победа Эринора на родной арене — это не трофей. Это заявление. Это стабильность. Это доказательство, что Север силён и спокоен, что бы ни творилось на востоке. «А если на родной арене вместо победы будет взрыв?» — мысли Шейна заледенели. — «Если Буря станет бомбой здесь, у нашего Источника, отец? Что тогда станет заявлением?» — Я сделаю всё, что смогу, — сказал он вслух. — Сделаешь больше. — Лорд Дэвид вернулся к письмам. И, словно между прочим, обронил то, чего Шейн боялся весь ужин: — И ещё. После финала. Лорд Аргент с дочерью прибудут в Сильверхолм. Мы объявим о помолвке. На пике твоей славы, когда весь континент смотрит на победителя. Идеальный момент. Тишина в зале стала оглушительной. Шейн смотрел на прямую спину отца, на ледяную звезду над камином, на череду мёртвых лиц, ожидавших от него того же, чего ждали от всех Холландеров. Год назад это известие раздавило бы его. Сейчас он лишь почувствовал, как незримая внутренняя броня смыкается плотнее. Он не будет спорить. Не сейчас. Спор насторожит отца, а Шейну нужно было, чтобы отец видел послушного, сосредоточенного наследника, пока они с Астрид, Ильёй и Дмитрием ведут свою тихую войну. — Хорошо, отец, — сказал он ровно. Лорд Дэвид кивнул — удовлетворённо, ничего не заметив. И это «хорошо», такое гладкое, такое лживое, далось Шейну легче, чем он смел надеяться. Потому что у него теперь было, кого защищать, кроме себя. И ради этого «кого» стоило солгать. Ночью он достал кристалл связи. Северное сияние плыло по мозаичному потолку — холодное, прекрасное, безразличное. Шейн смотрел на грань, где в списке значилось имя, к которому он больше не смел обращаться напрямую. Только шифром. Только «спортивные сводки». Он набрал, тщательно подбирая слова по выученному наизусть коду: «Тренировался до полуночи. Готовлюсь к финалу. Болит плечо после старого падения, но терпимо». «Всё спокойно. Готовимся. Лёгкая тревога, но держусь». Ответ пришёл через четверть часа — Илья выждал, чтобы переписка не выглядела слишком оживлённой: «Тоже тренируюсь. Сменил перчатки — старые сжёг. Плечо лечи, пригодится в финале». Шейн перечитал. «Сменил перчатки» — встреча на старом месте. Сердце дрогнуло — глупо, по-мальчишески, от нескольких строк спортивной болтовни, под которой пряталось всё, что нельзя было сказать вслух. Они увидятся. Перед финалом. В последний раз — до того, как всё решится. Шейн зажал кристалл в ладони — тёплый, едва ли не единственный источник тепла в его промёрзшей насквозь жизни. И закрыл глаза, считая минуты до встречи.

***

«Морской Фонарь» в Порт-Аврелии встретил Шейна знакомым полумраком и запахом соли. В этот раз к привычной осторожности, с которой Шейн добирался до условленного места, примешивалось нечто новое, тяжёлое: ощущение, что времени почти не осталось. Неделя. Семь дней до арены, с которой, вполне возможно, один из них не уйдёт живым. Илья ждал в номере на четвёртом этаже, с окном на ночное штормовое море. Он рискнул не меньше Шейна — выррийская звезда, нелегально пересёкшая половину континента в разгар военной эскалации, за неделю до финала, на котором весь мир будет считать его заклятым врагом Холландера. Когда Шейн скользнул в дверь и запер её, Илья был уже на ногах. И несколько секунд они просто смотрели друг на друга через комнату. Долгие дни общения через шифр, взаимных оскорблений на публике и осторожности — всё это таяло в полумраке. Здесь не было ни прессы, ни отцов, ни Морроу. Только двое, которым через неделю предстояло выйти на арену и сделать вид, что они ненавидят друг друга. А сегодня, в этой комнате, можно было не притворяться. — Выглядишь уставшим, — сказал Шейн. — А ты бледный, как смерть. — Илья шагнул ближе, поднял руку, коснулся его щеки. Жар разлился по стылой коже. — Как ты, справляешься? — Справляюсь, — Шейн прикрыл глаза, подаваясь в прикосновение. — «Финал века». «Дома». Отец объявит помолвку после матча. Рука Ильи на миг застыла. Потом он притянул Шейна к себе — не для поцелуя, просто прижал, лбом ко лбу, и Шейн вдохнул знакомый дымно-пряный запах, которого был лишён последние две недели. — Не будет никакой помолвки, — тихо сказал Илья. — Потому что после финала всё изменится. Так или иначе. — Так или иначе, — эхом отозвался Шейн. И это «или иначе» повисло между ними, ледяное и острое. Они оба знали, что стоит на кону. Если план Астрид сработает — разоблачение, скандал, неизвестность. Если провалится — взрыв. Смерть. Война. И Ловец, держащий Бурю в момент активации, — первый труп на глазах у всего континента. Но сейчас они не говорили об этом. Сейчас между ними было нечто важнее слов. Илья поцеловал его — медленно, без голода первых встреч, без злости и срочности. Так целуют, запоминая. Так прощаются, не позволяя себе сказать «прощай». Они добрались до гостиничной кровати, не разрывая контакта и неторопливо раздевая друг друга. Это не было похоже ни на лихорадочную, голодную близость в кладовой под трибуной, ни на размеренность в деревне без имени. Это было тише. Глубже. Страшнее — потому что оба чувствовали: над ними занесён клинок, и эта ночь, может оказаться последней для их хрупкого «мы». Илья опрокинул его на спину, расположившись сверху. В полумраке его Печати тлели золотом, как живые угли. Несколько секунд он просто смотрел, и под этим взглядом — янтарным, потемневшим, серьёзным — Шейн чувствовал себя обнажённым более, чем когда-либо. — Не смотри так, — пробормотал он. — Не запрещай мне. — Илья провёл ладонью по его груди, по тонкой серебристой вязи Печатей на руках, и те отозвались холодным свечением. — Может, в последний раз. Дай насмотреться. — Не в последний. — Тогда тем более. — Илья наклонился, прижался губами к месту, где Печать огибала ключицу. — Про запас. Дальше слова кончились. Он целовал Шейна медленно, дюйм за дюймом, будто желал зацеловать его целиком, подобно обуреваемому жаждой путнику, наткнувшемуся в пустыне на оазис. Губы двигались по горлу, по груди, по дрожащему животу. Шейн выгибался, закусывая костяшки, потому что звук, рвавшийся из горла, был слишком честным. Илья мягко отвёл его руку. — Не смей, — выдохнул он. — Только не сейчас. Желаю слышать тебя всего. Илья опустился ниже и взял член Шейна в рот, и Шейн забыл, как дышать. Он держался за тёмно-русые волосы, направляя Илью, не в силах сдержать рвущиеся наружу стоны. Печати на его руках вспыхивали неровными всполохами, по бёдрам пробегала ледяная крошка — и таяла от жара чужих ладоней. — Илья, — выдохнул он, чувствуя близкий край, — притормози... Тот отстранился. Поднялся, навис, и губы его были влажными, припухшими, а глаза в полумраке — почти чёрными. — Всё? — спросил он хрипло. — Нет… Хочу, чтобы ты вошёл в меня. — еле выговорил Шейн, судорожно пытаясь вспомнить, как складывать слова в предложения. — Можно? Снова это «можно» — осторожное, бережное. — Да. Илья потянулся к полке у изголовья за смазкой. Горячие пальцы коснулись его осторожно — один, медленно, потом второй. Илья не торопился, прекрасно зная, что в таких делах важно правильно начать — он шептал что-то успокаивающее, неразборчивое, — и следил за каждым вздохом Шейна. — Хорошо? — спрашивал он. — Хорошо. — Шейн сам подался навстречу. — Думаю, я готов. И Илья кивнул. Он подтянул Шейна к себе, и начал осторожно входить — медленно, позволяя Шейну привыкнуть, — Шейн застонал сквозь зубы, вцепившись в его плечи, а затем выдохнул. Под голосом Ильи, под его терпеливыми ладонями его заполняло нечто тягучее, неведомое, побуждающее двигаться навстречу. Илья начал двигаться — медленно, глубоко, не отрывая взгляда от его лица. Не так, как раньше. Сейчас Илья будто разговаривал с ним телом, и Шейн отвечал — подаваясь навстречу, ловя ритм, говоря «да», «так», «ещё». Их Печати соприкасались — серебро и золото, лёд и пламя, — и магия искрила между телами, и пар окутывал их облаком, скрадывая, пряча от всего мира, от арены, от Морроу, от всего, что ждало за дверью. Илья, развернул Шейна, поставил на четвереньки и сменил угол, и Шейн вскрикнул — внутри вспыхнуло ослепительной волной. — Нравится, да? Шейн промычал нечто неразборчивое, не в силах выговорить ни слова, но одобрительно подмахивая в такт движениям Ильи. Илья повторял движения, снова и снова, наращивая темп. Стоны Шейна становились всё громче, и к ним добавилось рычание выррийца над ухом — животное, первобытное. — Илья, я сейчас... — Давай, — пророкотал Илья над ухом Шейн кончил с громким и протяжным стоном, заливая одеяло. Колени трясллись и подгибались, а в глазах потемнело. Печати на его руках полыхнули серебром — так дар отзывался на переполнявшие хозяина чувства. Илья кончил практически сразу же — зарычал, уткнувшись лицом в его шею и содрогаясь всем телом, выдохнув его имя целиком: «Шейн». Его Печати вспыхнули золотом, волна жара прокатилась по телу Шейна, столкнувшись с холодом, и пар снова поднялся над ними густым облаком. Между ними установилась связь — как тогда, когда Илья сделал это намеренно. И Шейна затопили чувства выррийца. Любовь, огромная и отчаянная, смешанная со страхом, таким же огромным. Шейн не стал прятать своё в ответ — отдал целиком, потому что прятать было нечего и незачем. — Я люблю тебя, Илья Розанов. — Я люблю тебя, Шейн Холландер, — отозвался вырриец, переворачивая его лицом к себе и целуя. — И буду защищать тебя, чего бы мне это ни стоило. — Нет я тебя. — Упрямый засранец. — рассмеялся Розанов. Они лежали в темноте, переплетённые, пока выравнивалось дыхание. Иней на стекле медленно таял. За окном глухо ворочалось ночное море. — Если что-то пойдёт не так, — сказал Илья наконец, тихо, куда-то в его волосы. — На финале... — Не говори. — Нет, послушай. — Он приподнялся на локте, посмотрел на Шейна сверху. — Если что-то пойдёт не так — я не жалею. Ни о чём. Ни о зале «Б-4», ни о комнате 412, ни о деревне. Ни о тебе. Слышишь, принц? Если завтра меня не станет — я прожил больше, чем многие, кто проживёт до ста. Потому что у меня был ты. Шейн смотрел на него — на резкое, упрямое, измученное и невыносимо дорогое лицо, — и чувствовал, как собственная броня беспомощно трескается. — Я тоже не жалею, — тихо сказал он. — Ты — единственное в этой жизни, что я выбрал сам. Всё остальное мне дали или навязали — род, имя, долг, форму, будущее. А тебя я выбрал. И выбираю каждый раз заново. Каждый день. Илья закрыл глаза. И Шейн увидел, как дрогнуло его лицо. — Мы справимся, — сказал Илья наконец, упрямо, тем тоном, которым произносил вещи, не оставлявшие места для спора. — Астрид обезвредит устройство. Дмитрий найдёт Блэктерна. Морроу не успеет. А после... — Он открыл глаза, и в них зажглась та хищная, безрассудная мечтательность, что вспыхивала перед скорой победой в матче. — После я покажу тебе закат над Златояром. Золотые купола в огне, ты, и я. Договорились? — Договорились, — сказал Шейн. И они снова замолчали, переплетённые в темноте, цепляясь друг за друга, как за единственную опору в накатывающем шторме. За окном шумно дышало море. Над городом гасли огни уличного освещения. И над ними неумолимо тикал обратный отсчёт. Семь дней. Шейн проснулся, как всегда, первым. Илья крепко спал рядом. Шейн позволил себе несколько минут просто любоваться им, запоминая линию скул, тёмно-русые пряди на подушке, золотую вязь Печатей, поднимающуюся и опадающую с дыханием. А потом, осторожно, начал выбираться из-под тяжёлой руки, чтобы уйти первым, как они условились. И в этот миг кристалл связи на тумбе задрожал. Сразу два. Его — и Ильи. Оба разом, в предрассветной тиши, отчётливо, как сигнал тревоги. Илья вскинулся мгновенно. Шейн уже держал свой кристалл, и над гранью разворачивалось сообщение от Дмитрия — не шифрованное, не спортивной сводкой, а прямым текстом, и одно это говорило, что случилось нечто серьёзное: «Блэктерн исчез. Два дня назад. Я потерял его на тракте у Чернотропья — думал, отлучился, вернётся. Не вернулся. Лаборатория в шахтах пуста. Всё вывезено подчистую. Устройства нет. Я не знаю, куда они его повезли». Шейн смотрел на строки, и кровь отливала от лица. Рядом Илья читал то же самое, и Шейн почувствовал, как твердеют мускулы на его лице, как напрягается всё тело. А следом, пока они ещё не успели осознать первую новость, пришло второе сообщение, от Астрид. Тоже прямым текстом, тоже в обход всякого шифра, — и от этого холод затопил их обоих с головой: «Дмитрий написал и мне. Слушайте внимательно, оба. Если Блэктерн снялся с места и вывез устройство за неделю до финала — значит, оно уже на пути к арене. Или уже там. Монтаж в системе среды занимает время. Он не повёз бы его раньше, чем нужно. Это значит одно: исходим из того, что устройство уже где-то в Ледяном Чертоге. И мы потеряли единственного человека, который мог привести нас к нему». Шейн опустил кристалл. Илья грязно выругался. В номере стало тихо — только глухой шум моря за окном да быстрое, рваное дыхание Ильи рядом. Они потеряли след. Все эти дни их хрупкая, отчаянная стратегия держалась на одном: Дмитрий выследит Блэктерна, Блэктерн приведёт к устройству, Астрид устройство обезвредит. Каждое звено цепи зависело от предыдущего. И первое только что лопнуло. Тощий человек со смертельным устройством растворился где-то на трактах между Чернотропьем и севером и унёс с собой единственную ниточку. — Он знал, — глухо сказал Илья. Он сел, спустив ноги на пол, и в предрассветном сумраке его лицо казалось серым. — Морроу знал, что за Блэктерном идут. Или просчитал. Поэтому и убрал его раньше срока. Спрятал. Перевёз устройство туда, где его уже не отследить. — Он повернулся к Шейну, и в янтарных глазах был не страх — ярость пополам с бессилием. — Мы играли против него — а он всё это время играл против нас. И оказался на ход впереди. Шейн молчал. Он смотрел в окно, на серую полосу рассвета над штормовым морем, и в голове билась одна-единственная мысль. Устройство — в Сильверхолме. В Ледяном Чертоге. У самого Зеркального озера. На арене, где он сделал первые мальчишеские шаги. В месте, в котором, случись взрыв, замять случившееся не получится. И через семь дней Шейн выйдет на эту арену. И возьмёт в руки Бурю. Или Илья возьмёт. И один из них — тот, кто будет держать сферу в миг активации, — станет первой жертвой на глазах у правителей, у пятидесяти тысяч зрителей, у всего континента, что прильнёт к кристаллам-ретрансляторам. Они потеряли след за неделю до финала. — Шейн. — Илья тронул его за плечо, и его жар обжёг прохладную кожу. — Скажи что-нибудь. Не молчи. Ты, когда молчишь вот так, страшнее, чем когда кричишь. Шейн заставил себя выдохнуть. Заставил панику отступить. И когда он заговорил, голос его был ровным. Слишком ровным. — Значит, искать будем сами. — Что? — Если Блэктерн повёз устройство на север — а Астрид права, иначе быть не может, — то оно уже в Ледяном Чертоге. Или будет там со дня на день. — Шейн повернулся к нему, и в его серо-голубых глазах зажёгся нехороший огонь. — А Ледяной Чертог — мой дом, Илья. Я знаю эту арену лучше, чем кто-либо. Я знаю каждый её ярус, каждый коридор, каждую резонансную камеру под куполом. Я провёл там детство. Я бегал по её недрам мальчишкой. — Он сжал кристалл, и грань под пальцами снова затянуло морозным узором. — Если устройство там — я найду место, куда его можно спрятать. Не Дмитрий, не Астрид. Я. Илья смотрел на него долго. А потом медленно кивнул, и на его лице проступило то выражение, какое бывало, когда он порой смотрел на Шейна, удаляющегося с перехваченной Бурей к эринорскому Алтарю: Беспокойство, смешанное с восхищением. — Семь дней, — сказал он. — На то, чтобы обыскать арену на сорок пять тысяч мест. Под носом у твоего отца. У службы безопасности Лиги. У Морроу, который видит каждый наш шаг. — Семь дней, — подтвердил Шейн. — Поэтому встаём. Сейчас. Я пишу Астрид, что меняем план. Она садится на первый же транспорт до Сильверхолма — и будет вместе со мной, официально, как капитан сборной, осматривать домашнюю арену перед финалом, это никого не удивит. Дмитрий пусть бросает Чернотропье и едет на север — нужно найти, как груз пересекал границу, кто его вёз, куда сгрузил. А мы с тобой... Он осёкся. Потому что они с ним должны были разъехаться. Снова. Изображать заклятых соперников. Холландер — в Сильверхолм, домой, под крыло отца. Розанов — обратно в Златояр, к своим, играть звезду «Золотого пламени». Лёд и пламя. По разные стороны Бури. — А мы с тобой увидимся только там, — тихо закончил Илья за него. — На арене. Где ты будешь против меня. Где я тебя ненавижу, а ты меня презираешь, и пятьдесят тысяч человек на это смотрят. — Да. Илья закрыл глаза. Потом притянул Шейна к себе — в последний раз, в этой стылой комнате над штормовым морем, на ту единственную минуту, что у них ещё оставалась до того, как маски придётся надеть снова. Жар и холод встретились, порождая струйки пара. — Доживи до заката, принц, — выдохнул он Шейну в волосы. — Слышишь? Что бы ни случилось в этом твоём Чертоге. Найди эту дрянь. Обезвредь. И доживи до заката. — Доживу, — сказал Шейн. — И ты доживи. Они разомкнули руки.