Меж двух огней

Дверь так и осталась лежать на полу — засов выломан, кругом щепки, а в проёме, заполняя его целиком, стоял Дмитрий Волков. Несколько секунд в комнате над лавкой канатчика не двигался никто. Шейн ощущал, как иней расползается с его пальцев по краю стола. Печати Астрид тлели холодным серебром. На предплечьях Ильи зажглось золото с алым отливом — рефлекторно, как у загнанного зверя вздыбливается шерсть. — Дима, — выговорил Илья наконец. Голос его был ровным, слишком ровным. — Закрой дверь. — Закрыть дверь, — гулко повторил Волков. Он стоял неподвижно, и только взгляд светло-карих глаз метался по комнате — по карте с булавками, по разбухшей папке, по схемам на столе, по эринорскому Щиту, по эринорскому Ловцу, окутанному морозным сиянием, и снова — на друга. — Я веду тебя от самой границы. Двое суток. Думал, тебя похитили. Думал — шантаж, ловушка, что эринорцы тебя на крючок взяли. — Он шагнул внутрь, и половицы застонали под его весом. — А ты тут чай пьёшь. С Холландером. — Чая как раз и нет, — невпопад сказала Астрид. — Закончился к полуночи. Волков перевёл на неё тяжёлый взгляд. — Ты Вейнгард. Капитан эринорской сборной. — Он произнёс это почти с уважением, не сводя глаз. — Я тебя сто раз видел на арене. Хороший Щит. — Пауза. — Что ты сделала с моим другом, Вейнгард? — Дима. — Илья встал между ними, примирительно поднимая руки. — Она ничего со мной не делала. Это я. Я приехал сам. Сюда. К ним. — Зачем? И вот оно — короткий прямой вопрос, в истинно выррийском духе. Илья на миг закрыл глаза. Шейн смотрел на него и видел: вот он, тот выбор, которого Илья ждал и боялся весь последний год. Сказать или солгать лучшему другу. Дмитрию, который был ему ближе брата. — Закрой дверь, — повторил Илья тише. — И сядь. Я всё тебе расскажу. Но не в проёме с выломанной дверью же. Несколько мгновений Волков не двигался. Потом — медленно, не сводя взгляда с Шейна, будто тот мог метнуть ледяной клин в спину, — поднял выломанную дверь, приставил её обратно в проём, а затем привалился к ней спиной и выжидающе сложил руки на груди. — Говори. И Илья начал рассказ. Он говорил по-выррийски — быстро, рублено. Шейн не понимал большую часть, но поймал себя на мысли, что голос Ильи звучит мелодично и взволнованно. Он лился непрерывным ручьём, куда оживлённее, чем короткие лаконичные фразы, произносимые Ильёй на неродном эринорском. Некоторые слова Шейн, впрочем, узнавал: Морроу. Блэктерн. Чернотропье. И ещё одно слово, которое Илья произнёс не сразу, тяжело, глядя другу в лицо: то, которым на выррийском называют не соперника по игре, не союзника по делу, а кого-то большего, кого выбирают сердцем. Шейн смотрел, как меняется лицо Волкова. Сначала — недоверие. Потом, когда Илья, судя по всему, дошёл до заговора, до устройства, до взрыва, который должны устроить в финале, — мрачное, сосредоточенное внимание военного, услышавшего о готовящейся засаде. А потом, когда Илья запнулся, замолчал и просто кивнул на Шейна — без слов, одним взглядом, в котором было всё — лицо Дмитрия прошло через гнев, через ошеломление, через что-то похожее на боль предательства — и застыло. — Повтори, — сказал он по-выррийски. Потом, спохватившись, что в комнате эринорцы, перешёл на вестморский торговый — ломаный, тяжёлый, как у самого Ильи. — Повтори. На вестморском. Чтобы я убедился, что не ослышался. Илья выпрямился. — Я люблю его, — сказал он. — Шейна Холландера. Уже около года. Вот зачем я здесь. Тишина в комнате стала такой плотной, что Шейн слышал, как кристалл-светильник. Дмитрий долго смотрел на друга. Очень долго. Огромный Клинок, выследивший Илью через две границы, поскольку думал, что его надо спасать. А спасать, выходило, было не от чего. Или наоборот, от всего сразу. Судя по лицу, Дмитрий и сам не пока решил — первое или второе. — Ты, — выговорил Волков наконец, и голос его был неожиданно тихим. — Ты трахаешь эринорца. — Он перевёл взгляд на Шейна, и в нём не было теперь ни угрозы, ни ярости — только тяжёлое, оглушённое неверие. — Наследника Холландеров. Серебряного принца. Лицо Севера. — Дмитрий снова посмотрел на Илью. — Год. Целый год. И мне — ни слова. — Я не мог, — тихо сказал Илья. — Ты мне всё рассказывал. — Что-то дрогнуло в гранитном лице. — Всё, Илюша. С академии. Про мать, про отца, про то, как боишься сгореть. А это — это ты месяцами в себе держал. От меня. В тайне. — Чтобы не сделать тебя соучастником, — сказал Илья. — Чтобы, если всё рухнет, ты мог честно сказать: не знал. Я тебя берёг, Дима. Как умел. Волков молчал. Шейн смотрел на него и думал, что вот сейчас всё и решится — не на арене, не в Совете, а здесь, в комнате над лавкой канатчика, в глазах одного огромного выррийца, от которого зависело, станет ли их круг шире на одного — или уже завтра весь Златояр будет знать, что звезда Выррии спит с врагом. — Это, — Дмитрий кивнул на схему Бури, не отрывая взгляда от Ильи, — это правда? Бомба? На финале? — Правда, — сказала Астрид. — Хотите — покажу расчёты. Половину я сама не понимаю, но то, что понимаю — хуже некуда. — И финал — Эринор против Выррии. — Волков уже не спрашивал. Складывал, будто рассчитывал боевую обстановку. — Бурю понесёт либо он, — кивок на Шейна, — либо ты. И если рванёт — Ловец труп. На глазах у правителей. У всего континента. — Да, — ответил Илья. Дмитрий оттолкнулся от двери. Сделал шаг вперёд — и Шейн, сам того не желая, напрягся, готовый к чему угодно. Иней дрогнул на его пальцах. Но Волков не пошёл к нему. Он подошёл к Илье. Встал напротив — две горы, огромная и чуть пониже, — и долго смотрел сверху вниз в янтарные глаза друга. А потом поднял огромную руку и тяжело опустил её Илье на плечо. — Дурак ты, Илюша, — сказал он, и голос его сел. — Влюбился. В него. В ледышку Холландера. Боги. — Знаю, — выдохнул Илья. — Из всех людей в восьми державах. — Дмитрий покачал головой, и вдруг — невероятно — уголок его рта дёрнулся вверх, кривовато, горько. — Самый тупой и опасный выбор. Как всегда у тебя. Полумер ты явно не знаешь. — Не знаю, — усмехнулся Илья. Волков ещё раз сжал плечо друга — крепко, почти до боли, так, как обнимают мужчины, которым стыдно обниматься. Потом отпустил и повернулся к Шейну. Подошёл — тяжело, неотвратимо — и навис над ним всей своей громадой. Шейн подобрался. Он был высок, но Волков был выше и вдвое шире. И всё же Шейн встретил его взгляд прямо, не отводя глаз, — потому что иначе было нельзя, потому что за спиной этого человека стоял Илья, и от того, что сейчас скажет Дмитрий, зависело слишком многое. — Если ты, — медленно проговорил Волков, и каждое его слово падало, будто камень в колодец, — играешь с ним. Если это для тебя — забава наследника. Развлечение принца, который скоро женится на какой-нибудь знатной кукле и забудет. Если ты его сломаешь — я найду тебя. Где угодно. Никакой род не спасёт. Понял? — Понял, — ровно сказал Шейн. — И отвечу. Я не играю. Я рискнул ради него всем, что у меня есть. Я лгал отцу. Я таскаю на себе слежку человека, который может уничтожить мой род одним словом. Я знаю про бомбу уже много недель — и не сбежал, не спрятался, не отрёкся. — Он выдержал взгляд светло-карих глаз. — Я люблю его, Волков. Не как принц. Как человек, у которого, кроме него, ничего своего и нет. Дмитрий смотрел на него ещё несколько мгновений. А потом — медленно — кивнул. Один раз. — Ладно, — сказал он и протянул руку. Огромную, в шрамах от ожогов, какие бывают у Клинков, что годами выбивают из соперников дух голыми ладонями. — Волков. Дмитрий. Раз ты ему важен, то и мне теперь. Так у нас в Выррии уж принято. Шейн ответил на рукопожатие. Ладонь была горячей и стискивала так, что хрустнули кости, но Шейн стерпел, не поморщившись, и Дмитрий это отметил коротким, одобрительным прищуром. — Ну вот, — выдохнула Астрид, опускаясь обратно на табурет. — А я уж думала, придётся отскребать кого-нибудь от стен. Садись, Волков. Раз ты в деле — слушай. У нас бомба, способная развязать новую Войну Пепла, человек, у которого глаза везде, и три недели. Самое время для крепкого чая... Который, как назло, закончился.

***

Догорал второй светильник. Астрид сменила его на третий за ночь — последний, как она сказала, потому что Вейнгарды экономны даже когда спасают континент. За окном порт начинал сереть, и где-то на пирсах перекрикивались первые рыбаки. Они склонились над бумагами вчетвером. — Хорошо, — сказала Астрид, и в голосе её снова была сосредоточенная собранность. — Подведём итог: раз нас теперь четверо, делим зоны. Один человек бы провалился без шансов. Слишком много нужно сделать. Но и каждый новый человек — уязвимость. — Она обвела их взглядом. — Поэтому больше никого. Только мы. Согласны? — Согласны, — за всех ответил Илья. — Тогда, — Астрид постучала пальцем по схеме Бури, — я беру техническую сторону. Устройство, ккаскад, дестабилизатор, всё это. Если я доберусь до устройства или хотя бы до его точной схемы, я попробую заглушить дестабилизатор раньше, чем сработает каскад. Или, в крайнем случае, локализовать угрозу. Свести радиус к минимуму. — К минимуму — это к одному Ловцу, — мрачно уточнил Дмитрий. — Да, — ровно ответила Астрид. — Я не буду врать. Худший случай — это худший случай. Но наша цель — обезвредить бомбу до того, как она взорвётся. А в идеале — ещё до того, как Бурю вообще возьмут в руки. — Что тебе потребуется? — спросил Шейн. — Доступ к арене. К системе поддержания среды — генераторам, резонансным камерам. Туда, где можно спрятать устройство так, чтобы оно влияло на Бурю. — Она помолчала. — И ещё мне нужно знать, где сам Блэктерн. Чернотропье — это мастерская. Но уверена, финальную настройку он будет проводить на месте, лично. Вряд ли он доверит это кому-то ещё, слишком сложный механизм. — Здесь могу помочь я, — сказал Дмитрий. Все посмотрели на него. — Я Клинок, — пожал он плечами. — Меня учили выслеживать и давить. И я вырриец. По нашу сторону границы я хожу свободно — никто не спросит, что Волков делает в порту или у шахт. Эринорец там — чужак, ты, принц, — он кивнул Шейну, — там и шагу не ступишь незамеченным. А я пройду без проблем. — Он положил тяжёлый кулак на карту, на булавку у кромки гор. — Я найду Блэктерна. Прослежу, куда он повезёт устройство. И когда повезёт. Глаза и руки на выррийской стороне — это я. — Опасно, — сказал Илья. — Если он тебя засечёт... — Если меня засечёт тощий учёный, — фыркнул Дмитрий, — я не Клинок, а дерьмо собачье. Не учи учёного, Илюша. Илья невольно усмехнулся — и в этой усмешке Шейн увидел, как же важно ему, что друг — рядом. Что не пришлось выбирать между Дмитрием и Шейном. Что их удручающе узкий круг посвящённых пополнился ещё одним человеком. — А мы? — спросил Шейн. — А вы, — Астрид перевела на них с Ильёй взгляд, — самое сложное. Вы — лица противостояния. Самые заметные на континенте. За тобой, Шейн, уже установлена слежка. За Ильёй, наверное, тоже, просто он её не заметил... — Заметил, — тихо сказал Илья. — Со вчерашнего дня. Тощий тип в сером. У гостиницы. Шейн похолодел. Значит, и за ним следят. Ну конечно, Морроу держит в поле зрения их обоих, в две руки, по обе стороны. — Тем более, — кивнула Астрид. — Поэтому ваша задача — не прятаться. Наоборот — быть на свету. Играть. Громко, ярко, как от вас и ждут. Холландер против Розанова, лёд против пламени, великое противостояние перед великим финалом. Морроу должен видеть двух заклятых соперников, готовящихся вырвать друг другу глотки на арене. Не заговорщиков. Соперников. — То есть, — медленно проговорил Шейн, — наше прикрытие — это как раз то, чем нас все считают. — Именно. Чем громче вы враждуете на публике, тем меньше он поверит, что вы способны сговориться против него. — Астрид невесело усмехнулась. — Такая вот ирония, серебряный принц. Чтобы спасти друг друга — изображайте, что ненавидите. Илья и Шейн переглянулись. И в этом коротком взгляде было столько — горечи, понимания, безмолвного «опять притворяться», — что Дмитрий, заметив, отвёл глаза, давая им секунду. — И связь, — добавила Астрид. — Никаких кристаллов с лишними словами. Морроу наверняка может перехватить вашу переписку — если перехватил, она и есть его главный козырь. Поэтому используйте шифр. Я придумала. — Она пододвинула им листок. — Спортивные сводки. Невинные сообщения о тактике, о тренировках. Каждое слово — код. «Тренировался до полуночи» — всё спокойно. «Сменил коньки» — встреча на старом месте. «Болит запястье» — опасность, замри. Выучите наизусть и сожгите. Шейн взял листок. Перечитал. И поймал себя на том, что даже в этой щепетильной осторожности есть что-то от Астрид — забота, спрятанная под расчёт. Она думала об их безопасности. — Сроки, — сказал Дмитрий. — Сколько у нас? — Три недели до финала, — ответила Астрид. — Я узнала сетку. Полуфиналы уже почти отыграны. Эринор идёт первым номером, Выррия — вторым. Если ничего не сорвётся — а оно не сорвётся, Морроу позаботится, чтобы финал был именно таким, — то через три недели на одной арене сойдутся наши две сборные. И где-то в её недрах будет тикать каскад. — Три недели, — повторил Шейн. Два слова, в которых уместилось всё. Он чувствовал: это и есть та точка, к которой они шли весь сезон. Финал. Не игры — всего. Они расходились на рассвете, по одному, обходными путями. Сначала Дмитрий — растворился в портовых проулках, огромный и удивительно неприметный разом, как умеют только те, кто всю жизнь учился незримо следовать по пятам. Потом Астрид — по крышам, подобно тени. Шейн должен был уходить последним. Но прежде Илья поймал его за рукав в полутёмных сенях, у выломанной двери, на ту единственную минуту, что у них была. — Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь нас четверо. — Теперь нас четверо. — Я думал, придётся выбирать. — Илья прижался лбом ко лбу Шейна, и его жар разлился по стылой коже северянина. — Между Димой и тобой. Между тайной и единственным другом. А не пришлось. — Не пришлось, — эхом отозвался Шейн. — Ты мог бы уйти, — сказал Илья, повторяя то, что говорил уже не раз, потому что не верил до конца, потому что нужно было слышать снова. — Это слишком опасно. Ты мог бы спрятаться за родовым именем и переждать. Тебе не обязательно лезть в пекло этой войны. — Ты — моя война, — ответил Шейн так же, как отвечал всегда. — С первого матча. И поцеловал его — коротко, отчаянно, на ту единственную украденную минуту, которая теперь, после прихода Дмитрия, после раздела задач, после трёх недель, повисших над ними занесённым клинком, была дороже всех прежних. Жар и холод встретились, зашипел пар в стылом воздухе сеней — и растаял. — Три недели, — выдохнул Илья ему в губы. — Доживи до заката, помнишь? Я обещал тебе закат над Златояром. — Помню, — сказал Шейн. — Доживу. И ты доживи. Они разомкнули руки — медленно, неохотно, как размыкают всё, что нельзя удержать. Илья надвинул капюшон и шагнул в серое марево рассвета первым. Шейн выждал положенную четверть часа, как условились, глядя в окно на светлеющий порт, на чаек, что уже просыпались над пирсами. Потом тоже надвинул капюшон и вышел. И в этот самый миг кристалл связи в его кармане дрогнул. Не шифрованная сводка. Не Астрид, не Илья — те только что ушли, им незачем. Шейн достал кристалл, и над гранью развернулось короткое сообщение — официальная рассылка Лиги, та самая, что в этот предрассветный час уже летела по ретрансляторам на весь Эвернис, в каждый дом, к каждому болельщику, к каждому королю, советнику и лорду: «Объявлена арена финала. Континентальный Кубок. Эринор против Выррии. Ледяной Чертог, Сильверхолм. Домашняя арена Серебряных Стражей. Три недели.» Финал назначили в Сильверхолме. В его доме. Шейн стоял в сером рассвете портового квартала Порт-Аврелия, сжимая кристалл побелевшими пальцами, и чувствовал, как иней — настоящий, неудержимый — затягивает грань под его ладонью морозным узором. Ледяной Чертог. Арена, на которой он сделал первые шаги мальчишкой. Стены, что охлаждались дыханием самого Зеркального озера, на дне которого спало Ледяное Сердце — Источник силы всех ледяных магов. Город серебряных шпилей, где в особняке с видом на озёрную гладь сидел его отец, лорд Дэвид Холландер, не сказавший сыну ни единого доброго слова за последние годы. Там. На его земле. Рядом с его Источником. В сердце всего, чем он был и от чего почти отрёкся ради человека, который только что растаял в предрассветных сумерках. Это была не просто арена. Это был дом Холландеров — место, где бомба ударит не только по континенту, но и по самому Шейну, по его имени, по его крови. Где обвинение ляжет ближе всего, где предательство будет горчить особенно. Серебряный принц привёл войну в собственный город. Три недели. Где-то впереди, в редеющем сумраке, ушёл Илья — к выррийским приграничным постам, чтобы изображать заклятого соперника. Где-то по крышам растворилась Астрид. Где-то в портовых проулках исчез Дмитрий, чтобы выследить опального учёного-террориста. А Шейн стоял один в чужом сером рассвете и смотрел на холодные руны сообщения Лиги, что назначало последнюю битву на его собственной земле. Он сжал кристалл сильнее. Иней пополз дальше — по запястью, под рукав, морозной вязью к самым Печатям. «Доживи до заката», — сказал Илья. Шейн закрыл глаза. И впервые за весь этот долгий, страшный месяц подумал не о том, как уберечь Илью, не о том, как обмануть Морроу, не о бомбе и не о войне. Он подумал об отце. Потому что дорога вела домой. В Сильверхолм. К человеку, который, казалось, вечно разочарован Шейном, что бы тот ни делал, — но который оставался единственной нитью, связывавшей Шейна с покойной матерью, лица которой он так и не мог вспомнить. И который тоже в опасности, если им не удастся обезвредить бомбу. Три недели до финала. И путь — на север.