Меж двух огней

Они столкнулись над Бурей одновременно. Плечо в плечо, как тысячу раз до этого, — и впервые за весь этот год Шейн не думал о победе. Он думал об одном: успеть первым. Перехватить. Не дать Илье взять снаряд, в котором пульсировала, едва различимо, желтоватая нездоровая дрожь. Но Буря — настоящая, спокойная, ровно сияющая Буря, какой ей и положено быть — не дрогнула под их руками. Та больная вспышка в первую секунду оказалась единственной. Генераторы под полем выровняли надсадный гул, «Разлом измерений» развернулся во всю ширь — и стих, улёгся в хаотичную, но рабочую конфигурацию. Среда мерцала, проваливалась, тасовала куски пространства, но Буря держалась чистой. «Ещё рано, — понял Шейн, и облегчение было таким острым, что отдало болью под рёбрами. — Морроу не активировал. Он ждёт нужного момента. Эффектного. Когда камеры будут ближе, когда счёт будет на грани, когда весь континент будет смотреть, затаив дыхание». Илья прочёл его за долю секунды, коснувшись Шейна эмпатией крови, мгновенным сполохом золота в радужке. И понял то же самое. Они разорвали контакт. Илья крутанул Бурю, ушёл вправо немыслимым скольжением сквозь мерцающий разлом, возникнув на три метра дальше, чем должен был — и трибуны Выррии взвыли от восторга. Шейн рванул следом, считывая траекторию, и игра — прекрасная, но увы, проклятая и отравленная сейчас игра — поглотила их обоих. Это было невыносимо. Они должны были притворяться. Перед зрителями, перед монархом, принцем и послами, перед всеми жителями Эверниса, они должны были выглядеть теми, кем их знал мир: заклятыми соперниками, льдом и пламенем, ненавистью в чистом виде. И они притворялись — яростно, виртуозно, выкладываясь так, как никогда прежде, потому что это была единственная маска, которая могла их уберечь. Но под маской шла другая игра. — Левый сектор проваливается каждые девять секунд! — рявкнул Шейн своим товарищам по команде. Но Илья, в трёх метрах, услышал — и едва заметно сместился к правому борту. Подальше от провалов. Подальше от центра. Туда, где безопаснее. «Я тебя слышу», — будто говорило это движение. — «Я держусь, где ты сказал». Они гоняли Бурю по мерцающему полю, и каждое столкновение было разговором без слов. Илья толкнул его плечом — жёстко, на публику, — и в этом толчке была ладонь, на долю секунды задержавшаяся чуть дольше, чем нужно для борьбы. Шейн ушёл из-под захвата ледяным скольжением — и пальцы его мазнули по запястью Ильи, по золотой вязи Печатей, коротким, неуловимым касанием, которое со стороны выглядело попыткой выбить снаряд. «Я здесь». «Я тоже». Конфигурация тасовала пространство как безумный шулер. Кусок пола в дальнем углу исчезал и возникал, открывая провал в мерцающую пустоту. Огненные гейзеры били вперемешку с ледяными иглами — «Разлом» подмешивал в себя обрывки других сред, не подчиняясь никакому ритму. Игроки обеих команд двигались осторожнее обычного — никто не знал этой конфигурации, никто не привык к ней, и это было хорошо. Это держало их у бортов. Подальше от центра, где парила Буря. Ледников на скамье «Серебряных Стражей» не отрывал глаз от поля. Шейн видел его краем взгляда — напряжённого, цепкого, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в бортик. Старый тренер не понимал, чего ждёт, но ждал. «Если попрошу — уводите их». Он был готов. — Перехват! — крикнула Алина Тархан с выррийской стороны, и Эйрик не успел — Буря ушла к Илье через провал в пространстве. Табло мигнуло:

2:15 — 2:30 в пользу Выррии.

Трибуны ревели. Знамёна ходили волнами. Глашатай захлёбывался восторгом, расхваливая под куполом каждый манёвр. Это был великий матч — все это чувствовали, все, кто смотрел, понимали, что наблюдают, как творится история. Финал века. Холландер против Розанова. Лёд против пламени в их кульминационном, величайшем противостоянии. Никто не знал, что под этим фасадом действительно творилась история, только намного более опасная и зловещая. Шейн поймал Бурю на отскоке, ушёл от Алины ледяным мостом, перебросил Эйрику — и на долю секунды поймал взгляд Ильи через всё мерцающее поле. Янтарные глаза. Капля пота на виске. Хищная улыбка для трибун — и под ней, только для Шейна, тень совсем другого. «Дай мне настоящий бой», — попросил он. И Шейн старался на полную. Это и было самым горьким, самым прекрасным: посреди заговора, посреди погибельно тикающего обратного отсчёта, посреди мешанины матча, со смертельно опасной Бурей в руках — они играли по-настоящему. Последний раз, может быть. Последний раз, когда мир ещё не знал. Последний раз, когда они могли быть просто двумя лучшими Ловцами континента, гоняющими сферу света по сумасшедшему полю. Шейн вложился в этот матч так, как не вкладывался никогда. Не ради победы. Ради него.

3:47 — 3:22. Эринор вырвался вперёд.

Раздался свисток на перерыв. Среда замерла — «Разлом» застыл в нейтральной фазе, провалы затянулись, гейзеры опали. Игроки потянулись к бортам, к своим скамьям, к воде и полотенцам. Трибуны выдохнули единым гулом и тут же взорвались скандированием — половина купола ревела «ХОЛ-ЛАН-ДЕР», другая — «РО-ЗА-НОВ», и эти два имени бились друг о друга под сводами, как волны штормового прибоя. Шейн шёл к скамье, и его вело через всё поле — украдкой, на долю секунды — к VIP-ложе. Морроу сидел на месте. Спокойный. Расслабленный. Сложив руки на коленях. Он не смотрел на арену — он смотрел на Шейна. И когда их взгляды встретились через дрожащее пространство, Лорд-казначей чуть склонил голову. Любезно, как сосед по ложе. Как человек, у которого всё под контролем. «Не сейчас», — говорил этот наклон. — «Терпение, лорд Холландер. Всему своё время». Шейн отвёл глаза. Нашёл Дмитрия в секторе D — тот сидел камнем, не сводя взгляда с ложи. Едва заметно качнул головой. «Ничего. Активатор при нём, в руке не появлялся. Ждёт». Кристалл связи в кармашке на поясе кольнул теплом. Шейн, отвернувшись к скамье, прикрыв ладонью, глянул — шифровка от Астрид, одно слово: «Держусь. Готова». Он сжал кулак. Опустился на скамью. Ледников возник рядом, протянул воду, наклонился, будто разбирая тактику. — Конфигурация, — пробормотал тренер сквозь зубы. — Она не просто хаотичная, Холландер. Она не меняется на другие, хотя должна. Я следил весь тайм. Она крутится вокруг центра. Все провалы, все гейзеры — по краям. Центр всегда чист. Всегда стабилен. — Его обветренное лицо потемнело. — Будто кто-то вручную настроил держать середину поля нетронутой. Для чего-то. «Для Бури, — холодно подумал Шейн. — Чтобы в нужный момент ничто не помешало. Чтобы детонация прошла чисто, в центре, на глазах у всех». — Приглядывайте за центром, тренер, — сказал он вслух. — И помните, о чём я просил вас. Ледников посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом человека, который однажды уже выбрал сторону вопреки крови. — Помню, — сказал он только. — Уведу. По первому слову.

***

Второй тайм оказался жёстче первого. Усталость, напряжение, политическое давление — всё это копилось в игроках с первой минуты, и теперь прорывалось. Столкновения стали грубее, дыхание — рваным, среда — злее. «Разлом измерений», будто почуяв нервозность на трибунах, тасовал пространство всё быстрее, всё хаотичнее — провалы вспыхивали там, где их не ждали, гейзеры били без предупреждения. Дважды Эйрик едва не ухнул в разверзшуюся под ногами пустоту. Один раз Алину Тархан спасло от ледяных игл только то, что Илья выдернул её за плечо в последний миг. Шейн чувствовал среду кожей, костями, интуитивно. И чутьё это надсадно звенело. Что-то нарастало. Генераторы под полем гудели иначе — глубже, на грани, с той же надсадной дрожью, что в первую секунду матча. «Скоро, — думал он, гоняя Бурю по злому, мерцающему полю. — Морроу готовится. Он ждёт момента». И момент приближался — он чувствовал это по счёту, по тому, как сжимались трибуны, как глашатай срывал голос.

5:50 — 5:42 в пользу Эринора.

Минуты до конца. Решающие минуты. Весь континент прильнул к кристаллам, затаив дыхание. Весь Ледяной Чертог ревел в унисон. Даже король Эдмунд подался вперёд в своём кресле. Выррийский Воевода стиснул подлокотники, выррийский крон-принц напряжённо поджал губы. Идеальный момент, лучше и не придумаешь. Тот самый, которого ждал Морроу. Шейн нырнул за Бурей — она пришла к нему на отскоке от ледяного зеркала, легла в руки привычным обжигающим жаром. Он крутанул её, уходя от Алины, перекинул через провал к борту — туда, где безопаснее, подальше от центра... И почувствовал это. Дрожь. Не в среде — в Буре. В самой сфере света у него в руках. Едва различимая, тонкая, нездоровая вибрация, поднимающаяся откуда-то из глубины снаряда, из той точки, где Блэктерн вписал в неё «Каскад». Жар сменился на долю секунды больным, неправильным жжением, пропекающем иначе, глубже, до самых Печатей. Свет Бури мигнул. Чистым белым — потом желтоватым — потом снова белым. Шейн вскинул голову к ложе. Морроу встал. Медленно, спокойно, не привлекая внимания — просто человек, поднявшийся размять ноги под конец напряжённого матча. И в опущенной руке его, у самого бедра, скрытый от трибун телом, от кристаллов трансляции — углом ложи, но отлично видный с поля, блеснул маленький кристалл. Активатор. Лорд-казначей не поднёс его к лицу. Не сделал ничего, что выдало бы его. Он просто стоял — и большой палец его медленно лёг на грань кристалла. Их взгляды встретились через накалённое до предела пространство арены. И Морроу улыбнулся. Безупречно любезной улыбкой аристократа. И медленно, разборчиво, беззвучно, произнёс одно слово, которое безошибочно Шейн прочёл по губам: «Сейчас». Дрожь в Буре усилилась. Свет заходил неровными всполохами — белое, жёлтое, болезненно-оранжевое. Жар начал нарастать, выходя из-под контроля, обжигая ладони сквозь форму, сквозь Печати. Шейн чувствовал, как внутри сферы что-то раскручивается, как незримый маховик набирает ход, готовясь разорваться, — невидимая пружина, заведённая чужой ненавистью. Где-то под полем, у генераторов, Астрид сейчас наверняка бросалась к системе — он знал, верил, молился, чтобы она успела вмешаться, замедлить, дать те секунды, в которые всё решится. Где-то в секторе D Дмитрий вскакивал с места, видя поднявшегося Морроу. Где-то на скамье Ледников ловил его взгляд, готовый по первому слову увести команду к бортам. Но всё это было слишком далеко. — БОРТЫ! — заорал Шейн, и собственный голос разорвал ему горло. — ЛЕДНИКОВ! УВОДИ! ВСЕХ К БОРТАМ! Старый тренер не переспросил. Не помедлил ни доли секунды. Он вскочил со скамьи, и его рык, отточенный годами на аренах, перекрыл рёв трибун: — «СТРАЖИ»! К БОРТАМ! ЖИВО! ОТ ЦЕНТРА! Игроки шарахнулись — кто понимая, кто на одном рефлексе от голоса, которому привыкли подчиняться. Эйрик, Алина, выррийцы, эринорцы — все хлынули прочь от середины поля, к спасительным бортам, не понимая ещё, от чего бегут. Арбитр на платформе вскинул руку, не зная, что происходит, готовый дать серую пульсацию остановки. А Буря пульсировала у Шейна в руках. Неправильно. Опасно. Всё быстрее. Свет наливался мёртвой оранжевой яростью, и жар уже не обжигал — выжигал, прогрызаясь сквозь изоляцию перчаток Ловца к коже, к серебристой вязи, и Печати на его руках затрещали, занимаясь холодным защитным огнём, сопротивляясь чужеродной силе. И через мерцающее, проваливающееся поле — с противоположной стороны арены — к нему уже бежал Илья. Потому что Илья тоже почувствовал. Эмпатия крови, протянутая между ними нить — он ощутил дрожь снаряда так же ясно, как Шейн, считал смертельную опасность за долю секунды. И теперь нёсся через царящий кругом хаос, через провалы и гейзеры, напрямик, к центру, к Шейну, к Буре, которая вот-вот должна была стать трагической точкой в этом финале. «Нет», — холодея, подумал Шейн. — «Нет. Не сюда. Не ко мне». «Если выбор всё-таки встанет — я его сделаю», — сказал Илья в комнате над лавкой канатчика. «Бурю беру я. Не спорь», — сказал он на берегу озера, под северным сиянием. И теперь он бежал, чтобы вырвать её. Чтобы сгореть вместо него. Чтобы сделать тот самый выбор, которого Шейн поклялся не допустить. — ИЛЬЯ, НЕТ! — закричал Шейн, и голос его потонул в рёве зрителей, не знающих, что они кричат в лицо чужой смерти. — НЕ СМЕЙ! Но Илья не слышал. Или не желал слышать. Он мчался через поле — огромный, стремительный, с горящими золотом Печатями, прекрасный той хищной красотой, что зацепила Шейна три года назад на юниорской арене и больше не отпускала, — и в янтарных глазах его не было страха. Была решимость. Та самая, безрассудная, выррийская решимость, против которой не существовало разумных доводов. «Я сгорю красиво. Это моё ремесло — гореть». Кристалл связи у самого сердца Шейна дрогнул — отчаянно, последним предупреждением. Астрид. Шейн не мог взглянуть. Руки были полны умирающей Бури, и времени не оставалось, времени не было совсем. Секунды — он чувствовал, как они утекают, как жар в ладонях становится невыносимым, как свет Бури наливается мёртвой алой яростью, как пружина внутри сферы дошла до последнего витка. Илья был в десяти шагах. В восьми. В пяти. Его рука уже тянулась — к Буре, к Шейну, чтобы оттолкнуть, выхватить, заслонить собой. И Шейн понял, что у него остался один-единственный выбор. Не между жизнью и смертью — этот выбор сделали за него Морроу и его кристалл. Между тем, кто понесёт Бурю в последний миг. Между собой — и Ильёй, который не должен, не смеет, не имеет права сгореть на этой арене, в этом городе, у этого озера, под которым спит Ледяное Сердце. «Доживи до заката, — сказал Илья. — Я тебе ещё Златояр должен». «Обещаю», — ответил Шейн. И впервые в жизни приготовился нарушить обещание. Он развернулся — спиной к Илье, всем телом, заслоняя, отгораживая, — прижал пульсирующую, раскалённую, воющую Бурю к груди обеими руками и рванул прочь, в самый центр поля, в ту нетронутую, чистую, бережно сохранённую середину, которую Морроу держал свободной для одного-единственного взрыва. Туда, где никого. Туда, где только он. — ШЕЙН!!! — крик Ильи за спиной — не голос, рёв, рвущийся, нечеловеческий, перекрывший вдруг и трибуны, и гимны, и весь мир. Шейн не оглянулся. Не смог бы — если бы оглянулся, не сделал бы этого. Он вскинул руки с Бурей к куполу, ко всем ретрансляторам, ко всему континенту, что смотрел затаив дыхание, — и в последнюю долю секунды, пока сфера в его ладонях разрывалась белым, призвал весь свой дар, весь лёд, всю воду, все иллюзии, всё, что у него было, в один последний, отчаянный кокон холода вокруг себя и погибели, которую он держал в руках. «Береги себя», — успел подумать он. — «Что бы ни случилось со мной — береги себя». И Буря детонировала.