Меж двух огней

Эдельвейс встретил их шумом, какого нейтральный город не помнил, наверное, со времён подписания Пакта. Шейн смотрел на это из окна гостевой палаты, куда его перевели после дороги с севера, с лучшими целителями Гильдии, что хмурились над его выжженными руками и качали головами. Площадь под окном бурлила. Не толпа — толпы, несколько, и каждая со своими знамёнами, со своими криками, со своими плакатами, наскоро намалёванными перед их приездом. Сине-серебряные. Алые с золотом. И — Шейн вгляделся, и что-то сжалось у него внутри — смешанные. Серебро и золото вместе, на одном полотнище, неумело сшитые, будто кто-то разорвал два флага и срастил половинки. — Не смотри туда, — сказала Астрид от двери. Она вошла бесшумно с ворохом газет под мышкой. — Целители велели тебе соблюдать покой, а не митинги под окнами разглядывать. — Что там происходит? — То же, что и везде. — Она бросила газеты на край койки. — Континент сошёл с ума. Читай. Или не читай — я перескажу, тебе же лучше. Шейн всё равно потянулся к газетам — здоровой рукой, потому что вторая, правая, лежала поверх одеяла перебинтованной, бесполезной, с выжженной начисто серебряной вязью. Каждое движение отзывалось тупой, выкручивающей болью — последствия его безрассудного героизма не желали отступать так просто. Первая полоса эринорской «Серебряной хроники» оглушила сразу, двумя заголовками, звучавшими так, будто редакция дралась сама с собой:

«ГЕРОЙ СИЛЬВЕРХОЛМА: НАСЛЕДНИК ХОЛЛАНДЕРОВ ЗАСЛОНИЛ СОБОЙ КОРОЛЯ»

И ниже, мельче:

«ИЛИ ПРЕДАТЕЛЬ? ШОКИРУЮЩАЯ ПРАВДА О СЕРЕБРЯНОМ ПРИНЦЕ И ВЫРРИЙСКОМ МАГЕ»

— Видишь, — Астрид опустилась на табурет, — они даже определиться не могут. Половина полосы — герой. Другая половина — распутник, снюхавшийся с врагом. — Она усмехнулась. — Поздравляю, Холландер. Ты теперь самый противоречивый человек на континенте. Ну… Один из двух. Шейн перелистнул. Выррийская газета, которую Астрид неизвестно где раздобыла, с переводом от руки на полях, пела ту же песню зеркально. «РОЗАНОВ — ЖЕРТВА СЕВЕРНОГО СОВРАЩЕНИЯ» спорило с «ВЫРРИЙСКИЙ ФЕНИКС РАЗОБЛАЧИЛ ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЛОРДА-КАЗНАЧЕЯ И СПАС НАСЛЕДНОГО ПРИНЦА». Дальше Шейн бегло проглядел вестморский аналитический листок, где заголовки звучали холоднее, расчётливее:

«КОНТИНЕНТ НА ГРАНИ: ВЗРЫВ В СИЛЬВЕРХОЛМЕ И ВОПРОС, КОТОРЫЙ ВСЕ БОЯТСЯ ЗАДАТЬ».

— Морроу, — сказал Шейн глухо. — Это всё он. — Он, — подтвердила Астрид. И помрачнела ещё больше. — Слушай, Шейн. Я должна сказать тебе, как обстоят дела на самом деле. Не газеты — изнанка. То, что я вижу и знаю от тех, с кем общалась в последние дни. Она наклонилась ближе, понизила голос, хотя в палате они были одни. — Заговор раскрыт — это правда. Блэктерн сотрудничает с дознавателями. Это спасло нас от войны. Пока, во всяком случае. — Она перевела дух. — Но Морроу не сдаётся даже из казематов. Он выкручивает показания под удобным ему углом. Шейн молчал, глядя на свою забинтованную руку. — В своих показаниях, — продолжала Астрид, — он мешает правду с удобным ему ракурсом так искусно, что не придраться. «Да, я устроил саботаж. Да, я хотел войны. Но почему? Потому что Эринор прогнил изнутри. Потому что наследник его благороднейшего рода — распутник и предатель, спевшийся с сыном воеводы, виноватом за случившееся на перевале. Потому что серебряный принц давно продался врагу — и я лишь хотел очистить континент от этой скверны». — Она сжала кулаки. — Понимаешь, что он делает? — Подливает масла в огонь, — тихо сказал Шейн. — И это работает, Шейн. Вот что страшно. — Астрид встала, заходила по тесной палате. — В Эриноре род Морроу — да, у него остались верные сторонники, — кричит, что взрыв устроил безумец-одиночка, но «гниль», которую он обнажил, реальна, и наследник Холландеров должен ответить. В Выррии генерал Стальной — Верховный Воевода, тот, что потерял сыновей в Третьей Приграничной, — вопит, что Илья опозорил державу, лёг под северянина, и смыть позор можно только кровью. Обе стороны нашли в вас повод. И Совет Восьми Корон собирается экстренно — впервые за сто лет в полном составе. Здесь, в Эдельвейсе. Шейн закрыл глаза. Боль в руке пульсировала в такт сердцу. — Значит, мы не предотвратили войну, — сказал он. — Мы только сменили фитиль. — Пока — да. — Астрид остановилась у окна, глядя на сшитые из половинок флаги внизу. — Но фитиль ещё не подожгли. И в этом, как ни странно, твой шанс. Наш шанс. — Она обернулась. — Совет требует твоего присутствия. И присутствия Ильи. Они хотят посмотреть на вас. Решить, что вы такое — позор, который надо смыть, чтобы утихомирить континент, или... что-то другое. — Что-то другое, — повторил Шейн. — Ты герой, Шейн. Этого не отнять — сорок пять тысяч человек видели, как ты заслонил собой арену, королевская ложа обязана тебе жизнью. И ты же — предатель, по версии Морроу. Ты держишь в руках обе карты разом. — Астрид встретила его взгляд. — Вопрос в том, какую разыграешь. — Я знаю, какую, — тихо ответил Шейн. — Единственную верную.

***

Дверь палаты открылась без стука. Шейн узнал его раньше, чем увидел, — по тому, как изменился воздух, как потеплело в прохладной комнате, выстуженной заботой местных целителей. Илья вошёл — и за ним мелькнула в коридоре громада Дмитрия, занявшего пост у двери, подобно часовому. — Оставлю вас, — сказала Астрид, поднимаясь. У порога она задержалась, глянула на Илью — долгим, оценивающим взглядом, — и коротко кивнула, как союзник союзнику. И вышла. Илья пересёк палату в два шага и опустился на табурет у койки. Лицо его было измотанным и уставшим, но при виде Шейна в глазах его зажёгся тёплый огонёк. — Ты бледный, — сказал Илья хрипло. — Бледнее, чем там. Дорога тебя вымотала. — Я доехал, — сказал Шейн. — Обещал ведь. — Дурак. — Илья осторожно, едва касаясь, взял его перебинтованную руку в свои ладони. — Тебе нельзя было ехать. Целительница чуть меня не убила. Сказала, ты держишься на отварах и упрямстве. — Она и тебе это сказала? — Мне — особенно. — на лице Ильи проступила тень усмешки. И тут же погасла. — Шейн. Ты слышал, что говорят? Что Морроу... — Слышал. — Шейн сжал, насколько мог, его пальцы. — Астрид рассказала. Илья опустил голову. Несколько секунд молчал, и Шейн чувствовал, как под этим молчанием закипает ярость, рвущаяся наружу. — Пусть говорит, — процедил Илья наконец, и золото вспыхнуло на его предплечьях, отзываясь на гнев. — Пусть весь континент знает. Мне плевать. Я не стыжусь. Ни тебя, ни того, что между нами. Пусть кричат своё «позор», «предательство» — да ебись оно. Я выйду перед этим сраным Советом и скажу прямо в лицо: да, я люблю его. И что вы мне сделаете? — Илья. — Что? — Дело не в стыде. — тихо сказал Шейн. — Я знаю, что ты не стыдишься. Я тоже. Дело в том, что сейчас, когда два народа на грани, когда Стальной у вас требует расплаты, а люди Морроу у нас ищут любой повод... наша любовь в их руках… может натворить бед. — Он встретил янтарный взгляд. — Если мы просто выйдем и крикнем «да, мы любим друг друга, плевать на вас» — мы дадим им ровно то, чего они хотят. Подтвердим их худшие предположения. Подбросим дров. И тогда умрут не он один в подземелье — тогда умрут тысячи. На перевалах. В приграничье. Снова. Илья долго смотрел на него. Гнев в янтарных глазах медленно отступал, сменяясь тяжёлым пониманием. — Ты хочешь сказать, что нам опять прятаться, — глухо проговорил он. — После всего. После того, как ты чуть не сгорел. После того, как нас и так уже выволокли на свет. — Нет. — Шейн качнул головой, и даже это движение отдалось болью. — Прятаться поздно. Назад дороги нет — весь континент знает. — Он помолчал, складывая мысль до конца. — Я хочу сказать другое. Морроу хочет, чтобы наша любовь стала искрой войны. Значит, мы сделаем наоборот. Мы превратим её в доказательство обратного. Что лёд и пламя не уничтожают друг друга. Что вместе они... — Буря, — выдохнул Илья. — Буря, — эхом отозвался Шейн. Они смотрели друг на друга, и в тесной нейтральной палате, под крики раздираемого надвое континента за окном, между ними протянулась та самая нить — не порванная ни взрывом, ни выжженными печатями, ни всеми газетами Эверниса. — Это безумие, — сказал Илья тихо, и в голосе его было восхищение напополам с ужасом. — Ты едва руку поднять можешь. И собрался менять историю в одиночку. — Не в одиночку, я же говорил. — Шейн сжал его пальцы крепче. — С тобой. Если ты встанешь рядом. Илья наклонился, осторожно прижался лбом ко лбу Шейна, и его жар разлился по прохладной коже Шейна. — Куда я денусь, — выдохнул он. — Я с тобой. До конца. В коридоре, за приоткрытой дверью, переступил с ноги на ногу Дмитрий — огромный, молчаливый, сторожащий их обоих от мира, что рвался на части и готовился разорвать их самих. *** Лорд Дэвид Холландер прибыл в Эдельвейс к вечеру второго дня — вместе с эринорской делегацией, с самим королём Эдмундом, со всей верхушкой Севера, явившимся решать судьбу континента. И первым, куда он пришёл, был не зал заседаний и не покои короля. Это была палата сына. Илья рефлекторно поднялся при его появлении. Но лорд Дэвид лишь скользнул по нему взглядом — без вражды на этот раз, скорее с трудным, выстраданным узнаванием,— и подошёл к Шейну. — Совет завтра, — сказал он без предисловий. — В полдень. В Зале Восьми Тронов. Они вызывают тебя. И его. — Холландер-старший кивнул в сторону Ильи. — Я знаю, отец, — сказал Шейн. — Ситуация… непростая. — Лорд Дэвид сложил руки за спиной, и в его взгляде не было ни гнева, ни холода. Была только усталость. И, может, немного страха. — Морроу разоблачён, его вина доказана — это спасло корону от позора заговора в собственном Высоком Совете. Но то, что он обнародовал… теперь это знает весь Эвернис. — Он помолчал. — Половина континента зовёт тебя героем, Шейн. Но другая половина после того, что рассказал Морроу, зовёт тебя предателем. И обе половины завтра будут в том зале. — Я понимаю. — Ястребы хотят твою голову, — продолжал лорд Дэвид. — И его. Они хотят, чтобы Совет осудил вас — публично, показательно, чтобы умиротворить тех, кто рвётся к войне. Изгнать наследника Холландеров. Выдать выррийского мага его Воеводам на расправу. Сделать из вас жертв, на крови которых можно будет замять всю эту неприятную историю на финале. — Он перевёл взгляд на Илью, потом обратно на сына. — Вот чего они хотят. — А чего хочешь ты, отец? — тихо спросил Шейн. Лорд Дэвид долго молчал. — Я хочу, чтобы мой сын был жив, — сказал он наконец, и голос его дрогнул на этих словах, чего на памяти Шейна не случалось никогда. — Я едва не потерял тебя на той арене. Я был в ложе и смотрел, как ты несёшь эту бомбу в центр, как заслоняешь собой всех, — и я понял, что за всю твою жизнь ни разу не сказал тебе того, что должен был. — Он отвернулся к окну, к гаснущему над Эдельвейсом небу. — Я полагал, что сделаю тебя сильным, что готовлю тебя к долгу, оберегаю. А вырастил человека, который в час смерти думал о ком угодно, только не о себе. — лорд Дэвид выдержал паузу, а потом, будто через силу произнёс: — Шейн… — Отец? — Я горжусь тобой. Илья замер мраморным изваянием. — Я… даже не знаю, что сказать. — смято выдавил Шейн. Лорд Дэвид обернулся. И в его лице Шейн впервые в жизни разглядел не лорда, не хранителя Источника, не главу рода. Отца. — Я и не прошу тебя забыть обо всём, что между нами уже случилос, — сказал лорд Дэвид. — Но Холландеры не отрекаются от своих, Шейн. Завтра ты будешь говорить перед Советом. Не как наследник, которого я пытался вылепить по своему образу и подобию. А как человек, который отвечает за свой собственный выбор. И я... — он сглотнул, — я буду стоять за твоей спиной. И буду на твоей стороне. Что бы ты ни сказал. Шейн смотрел на отца, и понял, что в горле образуется предательский ком, такой, что было трудно дышать. — Спасибо, — выговорил он. — Не благодари. — Лорд Дэвид вернул себе привычную выдержку, но не до конца — лёд дал трещину, и трещина не желала затягиваться. — Это будет тяжелейшее, что ты делал в жизни. Восемь правителей. Подстрекатели. Показания Морроу, вывернутые так, как удобно ему. И ты — едва на ногах, с выжженными печатями. — Он помедлил. — Тебе нужно решить, что сказать. Потому что от твоих слов будет зависеть не только твоя судьба. — Взгляд на Илью. — И его. И, может быть, всего, что мы зовём миром. Он коротко кивнул — сыну, потом, после паузы, Илье, — и направился к двери. У порога лорд Дэвид обернулся. — Розанов. — Да, — отозвался Илья. — Завтра в том зале будет ваш воевода. Стальной. Он жаждет вашей крови больше прочих. — Лорд Дэвид помолчал. — Будьте осторожны. И вышел, оставив их наедине друг с другом.

***

Они почти не спали. Целители давно ушли, оставив на тумбе склянки с отварами; Дмитрий устроился в коридоре, на стуле, который трещал под его весом, и сторожил дверь. А Шейн и Илья лежали на койке, кое-как втиснувшись вдвоём, наплевав на приличия, на этикет Эдельвейса, на весь раздираемый надвое мир за окном. — Я скажу им про нас. — Шейн нашёл в темноте руку Ильи, переплёл пальцы. — Морроу хочет, чтобы они смотрели на нас и видели гниль, измену, повод для войны. Я заставлю их увидеть другое. Доказательство. Что лёд и пламя, наследник Севера и сын выррийского воеводы, могут быть не врагами. Что если можем мы — могут и наши страны. Илья молчал долго. Шейн чувствовал, как тот думает — складывает что-то у себя в голове. — Они могут не услышать, — сказал он наконец. — Те, кому война нужна. Они захотят растоптать нас, а не услышать. — Захотят, — согласился Шейн. — Но они не одни в том зале. Восемь стран, Илья. Вестмор, которому война разрушит торговлю. Терриания, которая помнит Войну Пепла лучше всех. Верданья, Тэласса — нейтралы, которым незачем гибнуть за чужую вражду. Если мы дадим им причину — хоть одну, хоть тень причины — выбрать мир вместо войны... — Он сжал пальцы Ильи. — Большинство устало бояться. Я видел флаги на площади. Сшитые из половинок. Кто-то ведь их сшил. — Молодёжь, — тихо сказал Илья. — У нас в Златояре тоже. Те, кто не воевал. Кто не хочет. — Вот для них я и буду говорить. — Шейн прикрыл глаза. — Не для тех, кто желает войны. Для тех, кто сшивает флаги. Илья приподнялся на локте, осторожно, и посмотрел на него сверху — на бледное, осунувшееся и невыносимо упрямое лицо. — Ты понимаешь, что хочешь сделать? — спросил он тихо. — Серебряный принц, которого всю жизнь учили молчать и соответствовать, — завтра встанет перед королями всего мира и перепишет сценарий, что написан за пять поколений до него. — С тобой. — Со мной, — согласился Илья. И наклонился, и поцеловал его — медленно, бережно, как печать под клятвой, что важнее любого договора. — Знаешь, что я сделаю завтра? Когда ты закончишь говорить? — Что? — Встану рядом. Перед всеми ними. Перед королями, перед Стальным, перед кристаллами записи, что разнесут это на весь Эвернис. — Голос Ильи был тих, но в нём звенела та хищная, безрассудная решимость, столь ему присущая. — И возьму тебя за руку. Молча. Чтоб все видели. Чтоб никакая газета, никакой Морроу не смог соврать, будто между нами — гниль и совращение. Пусть смотрят. Лёд и пламя. Рука в руке. Перед всем светом. Шейн смотрел на него — на этого человека, ради которого проехал половину континента, ради которого нарушил всё, чем был, ради которого готов был завтра встать и говорить, пока не свалится — и чувствовал, как обсидиановая тяжесть, давившая на грудь все эти дни, медленно сходит на нет. — Знаешь, что самое странное? — сказал он тихо. — М? — Я больше не боюсь. — Шейн прикрыл глаза. — Всю жизнь боялся. Не соответствовать. Опозорить род. Подвести отца. Быть недостаточным. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было льда — только усталое тепло. — А теперь у меня нет Печатей, нет места в сборной, может, не будет наследства. Всё, чем меня пугали, уже случилось или вот-вот случится. И знаешь что? — Что? — Это не конец света. — Он повернул голову, нашёл в темноте янтарный блеск. — Оказалось, под всем этим — под родом, долгом, маской — что-то осталось. Я думал, не останется. Думал, без ожиданий других я — пустое место. А там — ты. И я. И то, что я наконец выбрал сам. Илья молчал долго. А потом — Шейн скорее почувствовал, чем увидел — улыбнулся, острой, опасной улыбкой, что три года назад на юниорской арене обещала неприятности. — Воистину, — протянул он, нарочито коверкая эринорское книжное слово, передразнивая, — у судьбы специфическое чувство юмора. Серебряный принц учится быть свободным, потеряв всё. — Заткнись, Розанов. — Мечтай, ледышка. — Илья приподнялся, навис над ним, и его жар разлился по стылой коже. — Никогда не заткнусь. Привыкай. Они почти не спали в ту ночь — не от страсти, на которую у измученного тела Шейна не было сил, а просто потому, что не хотели терять ни минуты этой хрупкой, краденой тишины перед бурей. Лежали, переплетённые и говорили — о Златояре и Сильверхолме, о закатах и северном сиянии, о том, как Дмитрий храпит за дверью на трещащем стуле, о матери Ильи и родне Шейна, о всём и ни о чём, тем сбивчивым полушёпотом, каким говорят только те, кто знает: завтра всё может рухнуть. А за окном, над Эдельвейсом, медленно гасли звёзды, уступая место рассвету. Рассвету дня, когда соберётся Совет Восьми Корон.