Меж двух огней

Шейн стоял в центре Зала Восьми Тронов, и пол под ним казался весенней коркой льда над чёрной водой Зеркального озера — того и гляди проломится. Он не должен был стоять. Целители велели лежать. Откат не отпустил, выжженные печати ныли тупой, выкручивающей болью, и Шейн чувствовал, как дрожат колени. Но он стоял — выпрямившись, сам, отняв локоть от руки отца — потому что сидя такое не говорят. Сидя говорят о квотах и пошлинах. А он собирался говорить о войне. И о переменах. Тридцать два кристалла трансляции развернулись к нему, мерцая холодными гранями. Влиятельнейшие люди континента смотрели на него, восседая на престолах. Весь Эвернис затаил дыхание по ту сторону ретрансляторов. — Я не буду долго говорить, — сказал Шейн, и собственный голос показался ему чужим — хриплым, сорванным, лишённым аристократической витиеватости, которой его учили для прессы. — У меня нет на это сил. Так что, скажу коротко. Тишина в зале была плотной, как лёд. — Лорд Виктор Морроу долго готовил то, что случилось десять дней назад в Сильверхолме. — Он перевёл дыхание; боль в руках пульсировала в такт сердцу. — Я знаю это не по слухам. Я держал в руках устройство, которое он велел осквернить и разместить на арене. Я нёс Бурю, в которую его человек, магистр Блэктерн, вплёл смерть. И я знаю — потому что видел, потому что мы это раскопали — что бомба была лишь половиной плана. Вторая половина — вы. По залу прокатился ропот. — Все вы. — Шейн обвёл взглядом престолы. — Морроу не нужен был просто взрыв. Взрыв могли бы замять, как замяли перевал Железных Холмов, как замяли Ёстград. Ему нужно было, чтобы это не смогли замять. Чтобы вы, восемь правителей, сошлись здесь — и не сумели разойтись без войны. Я стою перед вами и вижу: он почти победил. Даже сидя под стражей. Даже разоблачённый. Потому что вы готовы дать ему то, чего он добивался. — Это возмутительно! — Голос сорвался с террианского престола — резкий, сухой, словно песок на ветру. Поднялся посланник Конклава Пророков, старик с лицом, иссечённым морщинами, в одеждах обсидианового цвета. — Мальчишка, едва живой, явился сюда читать Совету нотации? Конклав видел падение Источников в видениях. Конклав знает цену хаосу. И мы не нуждаемся в том, чтобы спортсмен — пусть и герой — учил нас государственной мудрости. — Тогда позвольте спортсмену задать вопрос мудрецам. — Шейн встретил его взгляд. — Кому выгодна эта война, пророк? Вашей пустыне? Вашей Кости Земли? Морроу мечтал добраться до Источников в хаосе войны. Одним богам известно, зачем ему это было надо. Вы лучше всех знаете, чем это кончится. Вы сами это предсказали — столетия назад, перед Эдельвейсом. Мир без магии. Мир пепла. Старик медленно сел. Что-то переменилось в его лице — не согласие, но и не прежняя уверенность. — Северянин путает причину и следствие. — Поднялся со своего места выррийский Воевода — массивный, седой, с тяжёлым разворотом плеч человека, привыкшего отдавать приказы под огнём. Не Стальной — другой, из Совета Двенадцати, с золотым пламенем на груди. Голос его, пропущенный через кристаллы трансляции, гудел низко, как далёкая канонада. — Не Морроу пролил выррийскую кровь на перевале. Это сделали эринорские патрули. Не Морроу годами душил наши рудники, наши торговые пути. Это делал Север. И теперь сын Севера, опозоривший — простите, лорд Холландер, я скажу прямо — опозоривший себя связью с нашим, выррийским мальчишкой, является сюда и просит нас забыть столетия вражды. Слишком дёшево он предлагает отделаться нашим северным соседям. Впрочем, неудивительно, он ведь и сам северянин. — Воевода Пеплов. — Шейн склонил голову — ровно настолько, насколько требовало уважение к старому солдату, и ни на волос ниже. — Вы потеряли людей на границе. Я знаю. И я не прошу забыть. Я прошу спросить: кто стрелял первым на перевале? Вы знаете? Я — нет. Никто не знает. Расследование Трибунала увязло. А знаете почему? — Он выдержал паузу. — Потому что деньги, оплатившие ту провокацию, шли из одного кармана и к эринорским ястребам, и к выррийским погромщикам. Из кармана Морроу. Он стравливал нас обеими руками, Воевода. Ваши погибшие и наши погибшие — на одном счету. На его счету. Воевода Пеплов нахмурился. Не сел — но и не ответил сразу. — У нас есть доказательства, — вмешалась Астрид, шагнув вперёд от эринорской делегации, и подняла папку. Голос её приобрёл решительный, но деловитый оттенок. — Финансовые цепочки. Подставные торговые дома. Показания магистра Блэктерна. Они переданы Эдельвейсскому Трибуналу при первой же возможности. Любой из присутствующих может ознакомиться. Деньги лорда Морроу текли по обе стороны границы — к тем, кто жёг трибуны в Ёстграде, и к тем, кто требовал «достойного ответа» в Сильверхолме. Это не слова Холландера. Это объективный факт. Гул в зале изменился — стал гуще, тревожнее. Кто-то на вестморском престоле подался вперёд.

***

— Допустим. — подала голос женщина с вестморского престола — гранд-магистресса Торговой Гильдии, в сером платье с бирюзой, с цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего непрерывно что-то считать в голове. Леди Аргент-старшая — Шейн узнал фамилию, родня лорда Феликса, мать несостоявшейся невесты. — Допустим, документация верна. Я склонна верить — Вейнгарды не ошибаются в цифрах, по моему опыту. — Она одарила Астрид благожелательной улыбкой. — Но позвольте говорить языком, который понимают в этом зале лучше пафоса. Война между Эринором и Выррией обойдётся континенту в треть всего оборота торговли. Порт-Аврелий встанет. Биржа Эдельвейса рухнет. Мы потеряем больше, чем приобрёл бы Морроу, останься он на свободе. — Она обвела зал. — Вестмор не воюет за чужие обиды. Вестмор торгует. И я говорю Совету: эта война невыгодна всем присутствующим. Это единственный аргумент, который тут чего-то стоит. — Деньги! — Голос с аврелийского престола был полон презрения. Шурша бело-золотыми одеяниями поднялся пожилой жрец. — Вестмор взвешивает кровь на весах прибыли. А я скажу о другом. О скверне. Лорд Морроу преступник, да, в том нет ни малшейших сомнений. Но обнажил он истину: Север прогнил. Наследник благороднейшего рода возлёг с мужчиной, да ещё с врагом, да ещё с сыном того, кто замешан в кровопролитии. Храм Первого Луча не может молчать, когда… — Храм Первого Луча, — раздался вдруг новый голос — тихий, текучий, певучий, — сжёг четыре десятых Вечнолесья во время Войны Пепла. Во имя истины. Поднялся представитель Верданьи — долгожитель, с довольно молодыми чертами внешности и не по годам уставшими глазами, в изумрудном одеянии, с лицом, на котором лежала тень слишком многих прожитых лет. Двести? Больше? Он говорил медленно, нараспев, и зал невольно притих, вслушиваясь. — Я был там, жрец. Я молод по меркам моего народа, но я был там. Я видел, как горели живые деревья и живые люди — во имя чьей-то истины о скверне и чистоте. — Он повернулся к Шейну, и в его глазах было что-то усталое, нечеловеческое даже. — Мальчик говорит о выгоде вражды. Он прав, но не до конца. Вражда не только выгодна, юный Холландер. Вражда привычна. Это страшнее. От выгоды можно отказаться. От привычки очень вряд ли. Сотни лет вы привыкали ненавидеть друг друга. И вот стоят двое, что не хотят продолжать движение по этому порочному кругу. — Он перевёл взгляд на Илью, потом обратно. — Верданья помнит цену чужой истины. Верданья выслушает. Шейн почувствовал, как что-то дрогнуло в зале — чаша весов, невидимая, качнулась едва-едва в их пользу. — Красивые слова. — Снова поднялся выррийский Воевода Пеплов, но теперь в его голосе была не ярость — тяжёлое, мрачное сомнение. — Лесной народ любит красивые слова, у вас времени куры не клюют их шлифовать. А у нас, у тех, кто стоит на границе, времени нет. Есть гарнизоны. Есть генерал Стальной, что потерял на двоих сыновей и сейчас, в Златояре, собирается Собрание Пламени, требуя возмездия. Есть полтора десятка ястребов в свитах воевод, включая, уверен, мою собственную. — Он посмотрел на Шейна тяжело. — Я могу поверить тебе, северянин. Может, и поверю. Но как я вернусь домой и скажу своим людям, что их братья и сыновья погибли за интригу казначея? Что нет врага, которому можно отомстить? Они не примут. И половина Выррии не примет. Вы предлагаете мир — а мне его нести через толпу, что жаждет крови. — Я знаю, — тихо сказал Шейн. — Знаешь ли? — Знаю. — Шейн поднял забинтованные руки, и широкий рукав сполз, обнажив выжженную кожу там, где когда-то серебрилась вязь Печатей. — Потому что у меня дома то же самое. Род Морроу — у него остались верные сторонники — кричит, что взрыв устроил безумец-одиночка, но «гниль» реальна, и наследник Холландеров должен ответить. Ястребы хотят моей головы. Хотят его головы. — Он кивнул в сторону Ильи. — Хотят, чтобы вы, Совет, осудили нас публично, изгнали, выдали на расправу — чтобы умиротворить тех, кто рвётся к войне. Сделать из нас жертв, на крови которых строят новую вражду. — Он опустил руки. — Я понимаю вас, Воевода. Лучше, чем вы думаете. Мне тоже нести этот мир через толпу, что жаждет крови. И мне нести его с этими руками, которыми я больше, может быть, никогда не поймаю Бурю. Тишина повисла под сводами. И в эту тишину наконец заговорил тот, кто молчал всё это время. Король Эдмунд IV Сильверейн поднялся с эринорского престола — статный, седой, бесстрастный, как зимнее озеро, в бело-голубыъ одеждах. Он не повышал голоса. Ему не нужно было. Когда он говорил, замолкали все. — Этот юноша, — произнёс король, и его взгляд остановился на Шейне — холодный, нечитаемый, — наследник одного из четырёх Высоких Родов моего королевства. Хранителей Ледяного Сердца. — Король выдержал паузу. — Десять дней назад он закрыл собой меня и старшего сына императора Дмитрия. А также сорок пять тысяч человек на трибунах. Я был в той ложе, господа и дамы. Я видел, как он понёс взрывающуюся Бурю в центр арены, чтобы накрыть её собой. Я обязан ему жизнью. Лично. Шейн не дышал. — И тот же юноша, — продолжил Эдмунд, и в голосе его не дрогнуло ничего, — опозорил свой род в глазах половины моих подданных. Связью, которую я не одобряю. Связью, которая раскалывает Эринор надвое в час, когда Эринор должен быть един. — Он перевёл взгляд на зал. — Так кто он? Герой? Предатель? — Король помолчал. — Я задавал себе этот вопрос все эти дни. И вот что я решил. Я — король. Моё дело — не любовь и не позор. Моё дело — Эринор. И Эринор не переживёт новой Войны Пепла. Ни победителем, ни побеждённым — никак. Мы потеряли половину народа столетия назад, и едва оправились от той раны. Второй половины у нас нет. — Он сел — медленно, тяжело. — Я выслушаю предложение наследника Холландеров. Не потому что он спас мне жизнь. Но потому что война — роскошь, которой ни одна корона в этом зале позволить себе не может. Чаша весов качнулась снова — сильнее. Шейн чувствовал это нутром. Зал менялся. Терриания сомневалась. Верданья склонялась к миру. Вестмор считал убытки и приходил к тому же. Тэласса и Нордхейм молчали, но молчание их было не враждебным — скорее выжидающим. Аврелия кипела, но осталась в одиночестве. А выррийский Воевода — Воевода Пеплов, старый солдат, — смотрел на свои руки и, судя по всему, колебался. Оставалось последнее. То, ради чего всё и затевалось. — Тогда я скажу, что предлагаю. — Шейн выпрямился, и боль в раненных руках на миг отступила. — Меня учили ненавидеть Выррию с пяти лет. Илью учили ненавидеть Эринор. Так было всегда, говорили нам. Так должно быть. Это священно. — Он покачал головой. — Это не священно. Это просто старо. А старое можно пережить. Он обвёл взглядом восемь престолов. — Морроу хотел, чтобы миру ка континенте пришёл конец, а мы были разведены по разные стороны баррикад ещё на столетия. Я же предлагаю обратное. Объединённую команду. Эринор и Выррия. Лёд и пламя — на одной арене, под одним знаменем, в одной форме. Не символ поражения чьей-то стороны. Символ того, что вражда — чей-то рукотворный выбор. А значит, выбрать можно иначе. — Голос его окреп. — Пусть весь континент смотрит, как сын Севера и сын Востока ловят одну Бурю вместе. Не друг против друга. Вместе. И пусть Морроу гниёт в тюрьме, зная, что его последняя искра не подожгла ничего.

***

Ропот в зале нарастал — не гневный уже, скорее ошеломлённый. — Это нарушает Протокол! — выкрикнул кто-то с террианской галереи. — Команды формируются по державам! Восемьсот лет! — Невозможно! — поддержал аврелийский жрец. — Лига не позволит! Устав КЛШС… — Устав КЛШС, — раздался вдруг голос с галереи наблюдателей, — пишет Высший Совет Лиги. А Высший Совет Лиги, господа и дамы, очень не любит войны. Войны прерывают сезоны. — Поднялся Верховный Комиссар КЛШС Маркус Вейн — седой, в строгих тёмных одеждах, с лицом человека, который всю жизнь беспрестрастно урегулировал разногласия. — Лига рассмотрит прецедент. Со всем вниманием. — Он сел, и в этом коротком вмешательстве было больше веса, чем во всех криках о Протоколе. Деньги КЛШС связывали элиты всех восьми держав, и все в зале это знали. — Это всё равно безумие, — пророкотал Воевода Пеплов, и в голосе его уже не было прежней твёрдости — была усталость военного, который видит, как уходит из-под ног привычная, надёжная почва. — Двое мальчишек, держащихся за руки. Это трогательно. Это, может, для кого-то даже красиво. Но это не команда. Кто пойдёт за вами? Кто из выррийцев, в здравом уме, наденет одну форму с северянином? Кто из эринорцев — с нами? — Он обвёл зал тяжёлым взглядом. — Один влюблённый — это жертва. Двое — это два паруса, колышущихся на ветру. А мир не строят двое. Мир строят те, кто готов встать рядом, когда это уже не порыв сердца, а взвешенный выбор. Так покажите мне их. Покажите хоть одного. Тишина повисла в зале — густая, выжидающая. И тогда от выррийской делегации, тяжело и неотвратимо, поднялась гора. Дмитрий Волков вышел в центр зала так, как выходил на арену, — без спешки, без театральности, просто заполняя собой пространство, которое до него казалось достаточно большим. Огромный, в простой выррийской одежде без знаков различия, с золотыми Печатями Клинка на широченных предплечьях, он встал по другую сторону от Шейна — и от этого двое посреди зала вдруг перестали быть двумя. — Дмитрий Волков, — сказал он, и низкий гулкий голос его прокатился под сводами без всякой магии, перекрывая шум. — Клинок сборной Выррии. — Он помолчал, подбирая слова. — Воевода спрашивает, кто наденет форму с северянином. Я надену. На выррийских скамьях разразился гвалт. Кто-то выкрикнул что-то злое — Шейн не разобрал, но Дмитрий разобрал, и глаза его на миг сузились. — Я слышу, — сказал он, не оборачиваясь на крик. — «Предатель». «Изменник крови». Кричите громче, я с границы, я к громкому привычный. — Он помолчал. — Я воевал. В отличие от половины тех, кто тут вопит про честь Выррии из мягких кресел. Я хоронил своих. И знаете, что я понял у могил, Воевода? Что выррийская кровь и эринорская кровь на снегу одного цвета. Одного. Я проверял. — Голос его не дрогнул, и оттого было страшнее. — Этот парень, — он кивнул на Илью, — мой друг с академии. И он любит северянина. А северянин спас множество людей и сжёг себя дотла, чтоб никого не задело. — Дмитрий пожал тяжёлыми плечами. — Если за такое зовут предателем — значит, у вашего слова «честь» гнилая сердцевина. Я лучше пойду в одну команду с врагом, который кинулся на бомбу, чем останусь со своими, что рвутся в войну, не нюхав пороху. С кем в огонь — тот и брат. Так у нас в Выррии говорят. Я с ними. В огонь. Он сложил руки на груди — гора рядом с двумя, — и теперь их было трое под перекрестьем восьми гербов. А от эринорского престола, в парадной форме капитана «Серебряных Стражей» — серебро и синий, ледяная звезда на груди, — поднялась Астрид. Она шагнула в центр, уставшая, но непоколебимая, словно айсберг, с папкой, которую так и не выпустила из рук за всё заседание. И встала по другую сторону, рядом с Ильёй, плечом к плечу — и зал выдохнул снова, потому что это было уже не «двое влюблённых на ветру». Это становилось чем-то иным. — Астрид Вейнгард, — сказала она тоном, не предполагающим возражений. — Щит. Капитан сборной Эринора. Это я раскопала финансовые цепочки Морроу. Я рылась в чужих счетах, лазила в заброшенные шахты Чернотропья, подкупала слуг — пока эти двое играли свои матчи и ненавидели друг друга на публике, чтобы вы ничего не заподозрили. — Она скривила рот в лёгкой, едва уловимой усмешке. — Так что про заговор я знаю больше любого в этом зале. И скажу вам, господа и дамы: Морроу проиграл сражение. А сейчас пытается выиграть оному ему известную войну. Вашими руками. Она обвела престолы взглядом. — Он мечтал, чтобы вы посмотрели на этих двоих и увидели повод. Чтобы Совет осудил их — и тем доказал, что Север и Восток несовместимы, что война неизбежна. Вы собираетесь дать ему это? — Она покачала головой. — Мало кто знает, но я выррийских кровей по отцу, эринорских по матери. Так уж вышло. Я всю жизнь меж двух огней — как они. И я вам скажу: смешанная команда — не блажь влюблённых. Это пощёчина Морроу. Самая громкая, какую можно отвесить. Я надену эту форму. Я, капитан Эринорских Стражей, встану в одну линию с выррийцем Волковым и с этими двумя. И пусть Морроу смотрит из-за решётки, как его последняя искра гаснет, не подпалив ничего. Она встала рядом — четвёртой, — и теперь их было четверо в центре зала. Лёд, пламя, гора, сталь. Эринор и Выррия вперемешку. Шейн смотрел на них — на Илью, сжимавшего его выжженную руку, на огромного Дмитрия, на решительную Астрид — и чувствовал, как тяжесть, давившая на него все эти дни, сходит на нет окончательно. Он пришёл сюда едва живой, готовый встать перед коронами в одиночку. А оказалось — он не один. Никогда не был один. — Серебряный принц собрал войско из одного выррийского бугая и одной банкирши. Ну дела, — пробормотал Илья ему на ухо. — Заткнись, Розанов, — выдохнул Шейн, и впервые за весь день губы его дрогнули, обозначая улыбку. — Ещё чего.

***

И тогда на зал опустилась тишина, что бывает за миг до того, как мир навсегда изменится, но ещё неясно, как именно. Воевода Пеплов смотрел на четверых в центре зала — на двух выррийцев и двух эринорцев, перемешанных, как кровь в снегу, — и Шейн видел, как в иссечённом шрамами лице идёт борьба, какой не выдержать ни одной броне. Старый солдат, переживший три приграничные войны, потерявший товарищей по обе стороны перевала. — Волков, — проговорил он наконец по-выррийски. — Я знал твоего деда. Он держал тот же рубеж, что после держал я. Если уж ты, фронтовик, встал с северянином в одну линию… — Он не договорил. Тяжело поднялся — медленно, мучительно, упираясь руками в подлокотники престола, старый человек, встающий не за войну, а против неё, впервые за долгую жизнь. — Я знаю, решение моё не все одобрят. И Собрание Пламени взвоет. Но я хоронил сыновей Выррии и того. И если есть способ больше не хоронить — я старый дурак, коли за него не встану. Этот его подъём, медленный и мучительный, стоил больше всех прочих, вместе взятых. Где-то наверху, на галерее, поднялся со своего места обманчиво молодой представитель Верданьи — долгожитель, заставший слишком много войн. Не последовало аплодисментов — для аплодисментов мир ещё не был готов. Просто встал. Молча. Свидетельствуя. Соглашаясь. За ним — тэлассийский наблюдатель, поджарый, загорелый, с серьгой в ухе. Потом — кто-то из вестморской делегации. Леди Аргент поднялась медленно, но поднялась — Шейн видел, как в её цепких глазах щёлкают счёты, и результат подсчёта выходил в пользу мира. Лорд Дэвид Холландер остался стоять позади сына. Шейн поймал его взгляд — серо-голубой, ледяной, промёрзший до самого дна, — и прочёл там, под всем льдом, не «не опозорь род». Что-то, чему он не сразу подобрал имя, а подобрав — едва удержал лицо. Гордость. Аврелийский жрец остался сидеть, будто отказываясь верить в происходящее. Террианский верховный сановник — тоже, но Шейн видел: даже он смотрел на четверых под перекрестьем гербов так, будто пересматривал какое-то старое, выцветшее видение, и видение это складывалось иначе, нежели он помнил. Напряжение никуда не делось, оно всё ещё витало в этом зале, меж престолами, на всём континенте за стенами. Ничто ещё не было решено окончательно. Но впервые за сотни лет — у мира появилась надежда. А у надежды появилось лицо. Даже четыре. Лёд, пламя, гора и сталь. Рука в руке. Под перекрестьем восьми гербов. И весь Эвернис стал тому свидетелем. Верховный Комиссар Маркус Вейн поднялся снова. И в наступившей тишине его голос прозвучал сухо, по-деловому, резюмирующе: — Совет Восьми Корон выслушал предложение.Лига Штормовой Сферы готова рассмотреть формирование смешанной команды в качестве экспериментального прецедента. Под флагом нейтрального Эдельвейса. С игроками обеих держав. — Он позволил себе тончайшую улыбку, за которой прикидывал что-то своё. — Сезон не должен прерываться войной, господа. Войны прерывают сезоны. А прерванный сезон — это убытки, которых не желает никто из присутствующих, как бы громко он ни кричал о чести. Он обвёл взглядом зал. — Совет не выносит сегодня приговора — ни войне, ни миру. Это не во власти одного заседания. — Вейн сложил руки. — Но Совет постановляет: расследование Эдельвейсского Трибунала по делу лорда Виктора Морроу продолжается, с привлечением материалов, представленных капитаном Вейнгард. Эскалация между Эринором и Выррией приостанавливается до его завершения. Границы остаются под наблюдением нейтральных наблюдателей Пакта. А вопрос о смешанной команде, — он коротко глянул на четверых в центре зала, — передаётся в Высший Совет Лиги. Для принятия окончательного решения позже, по результатам пилотного эксперимента. Это была не победа. Шейн понимал — это была отсрочка, хрупкая, временная, оплаченная кровью, страхом и выжженными руками. Но это была очень важная отсрочка. Как дверь, которую не распахнули настежь, но держали приоткрытой. Самое подходяящее время, чтобы дышать, искать, строить. Чтобы что-то менять. Заседание объявили закрытым. Зал пришёл в движение — и его наполнили гул голосов, шорох мантий, гудение тридцати двух кристаллов, сворачивающих трансляцию. Свиты потянулись к выходам, послы сбивались в кучки, спорили вполголоса. Кто-то из эринорцев демонстративно отвернулся, проходя мимо. Кто-то из выррийцев плюнул на пол под ноги Дмитрию — и Дмитрий не двинулся, только усмехнулся в спину уходящему. Но были и другие. Молодой воин из выррийской свиты — тот самый, что весь Совет смотрел на сцепленные руки в центре зала, — задержался у выхода. Поймал взгляд Ильи. И, ничего не сказав, прижал кулак к груди — старый выррийский жест, которым салютуют тому, за кем готовы пойти. А потом скрылся в толпе, прежде чем кто-либо из старших успел заметить. Но Шейн увидел это. И Илья увидел. — Кто-то ведь сшил те флаги, — тихо сказал Шейн. — Кто-то ведь сшил, — эхом отозвался Илья, и пальцы его сжались на выжженной руке Шейна крепче. Лорд Дэвид Холландер подошёл к ним сквозь редеющую толпу. Постоял мгновение, оглядывая четверых — сына, выррийца, державшего сына за руку, гору-Клинка, капитана-Щита. Лицо его было непроницаемо, как всегда. Но когда он заговорил, в голосе его Шейн почувствовал тепло. — Это была хорошая речь, — сказал лорд Дэвид. — Лучше любой, что я произносил в этом зале за сорок лет. Твоя мать гордилась бы. И, не дожидаясь ответа — потому что Холландеры не умели ждать, когда слова даются слишком трудно, — он повернулся и пошёл к эринорскому выходу. Но Шейн смотрел ему вслед и знал: что-то надломилось во льду, что промерзал до дна. И за этим надломом впервые теплилась жизнь. Силы оставляли Шейна. Откат брал своё; руки ныли, колени дрожали, и если бы не Илья, державший его, он бы, наверное, осел прямо здесь, на каменный пол Зала Восьми Тронов. Илья почувствовал и подхватил его крепче, под локоть, незаметно для редеющей толпы. — Держись, принц, — выдохнул он. — Почти всё. Сейчас уведу. — Я держусь, — пробормотал Шейн. — Упрямец. — Под стать тебе. Илья замер на полушаге. А потом рассмеялся — тихо, хрипло, с облегчением — и Дмитрий обернулся на смех, и Астрид, и на миг четверо в опустевающем зале стали просто четырьмя смертельно уставшими молодыми людьми, которые сделали невозможное, и сами ещё не верили в это. — С меня прогулка по Златояру, — сказал Илья. — Как отлежишься — повезу тебя к себе. Покажу его с лучшей стороны. — Если Воевода Стальной нас раньше не сожжёт, — сухо, но беззлобно заметила Астрид. — Не сожжёт, — сказал Дмитрий, и в гулком голосе была спокойная уверенность. — Теперь нас четверо. А четверых жечь — это уже не позор смывать. Это войну начинать. С самими собой. — Он усмехнулся. — Пусть попробует. Они вышли из Зала Восьми Тронов вместе — лёд, пламя, гора и сталь, — в коридор, залитый бледным светом, что не принадлежал ни Северу, ни Востоку. Где-то за стенами анклава шумел раздираемый надвое континент. Где-то в подземельях сидел человек, чья последняя искра так ничего и не подожгла. Где-то на площади трепетали на ветру неумелые флаги, сшитые из половинок, — серебро и золото на одном полотнище. Ничто ещё не было решено. Впереди лежал Высший Совет Лиги, ярость Стального, последователи Морроу, долгие дни, в которые хрупкий мир придётся отстаивать заново — снова и снова, без гарантий, без отдыха. Но впереди был и закат над Златояром. Тот, которого ещё не случилось — лучший на свете. Тот, ради которого стоило выжить. И, держась за руку человека, которого ему полагалось ненавидеть, Шейн Холландер впервые за всю свою расписанную чужими руками жизнь без страха и тревоги шёл навстречу будущему, которого не было ни в одном сценарии. Своему собственному.