You Took My Heart (I was Sleeping) Расширенная версия

Ложка выскальзывает из пальцев Уилла и со звоном падает в тарелку с хлопьями. В это ноябрьское утро за обеденным столом Уилеров этот звук раздаётся очень громко, и Уилл вздрагивает, словно только что проснулся. — Извините, — бормочет он, вытирая рукавом пролитое молоко со всегда безупречно чистого стола. Из гостиной доносится шорох газеты мистера Уилера, быстрый и резкий, словно предупреждение. Он ищет повод выгнать из дома и Уилла, и Джонатана, и нарушение его священного утреннего ритуала — сидеть на диване, пить кофе и читать новости, вряд ли сильно помогает делу Уилла Холли роняет ложку в хлопья и хихикает над брызгами. Они с миссис Уилер, как обычно, встали рано, и Уиллу больше всего нравится это время – когда на кухне только они втроём — Ты выглядишь уставшим, дорогой, — говорит миссис Уилер, и её голос перекрывает стук ложки Холли. Она кладёт пакет с ланчем в рюкзак дочери. — Плохо спалось? Уилл выуживает свою ложку из тарелки. — Нет, всё хорошо. Она улыбается, её помада идеальна даже в такой ранний час — Я знаю, что зимой в подвале холодно, так что не стесняйся пользоваться обогревателем, хорошо? Правда в том, что обогреватель и так работает на полную мощность каждую ночь, и Уилл чувствует себя довольно паршиво, не только из-за того, что живёт у Уилеров бесплатно, но и из-за того, что портит им счета за электричество Чувство вины, однако, не так сильно, как страх перед холодом Есть только одна вещь сильнее его, и это... — Или ты можешь попросить Майка разделить с тобой его комнату зимой. На втором этаже гораздо теплее. Из гостиной доносятся кашель и шорох газеты снова, а затем тихое ворчание, которое ни Уилл, ни миссис Уилер не могут разобрать. — Что ты сказал, дорогой? — кричит она, хотя по её лицу видно, что она заведомо практически уверена, что всё, что её муж собирается сказать – полная чушь. У неё есть свои способы делать его менее пугающим, чем ему самому хотелось бы казаться. — Взрослые мальчики не должны спать в одной комнате, — повторяет мистер Уилер, на этот раз громче. И, хотя миссис Уилер закатывает глаза, по спине Уилла пробегает холодок. — Мне нужно отвезти Холли в школу, — говорит она и сжимает его плечо. — Увидимся за ужином Когда она уходит с Холли, снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь периодическим перелистыванием газетных страниц в гостиной. Уилл сидит со своей ложкой, сгорбившись над тарелкой, и смотрит на размокшие хлопья. Несколько минут покоя… *** Майк вздрагивает, просыпаясь весь в поту и тяжело дыша. Ему снова приснилось это. То самое видение, тот самый кошмар, который Векна выжег в его мозгах месяцы назад Тело, лежащее на полу, истекающее кровью и сотрясающееся в конвульсиях. Тело Уилла А Майк не может пошевелиться, не может даже вымолвить слова, закричать, сделать хоть что нибудь. Он просто стоит там, рядом с извивающимся в предсмертных муках телом Уилла, пока тот медленно теряет последние остатки жизни… Тело парня, которого Майк знал лучше, чем что бы то ни было. Этого парня, своего лучшего друга. Внезапно вокруг появляются все и толпятся возле Уилла. Они кричат, плачут, умоляют Уилла держаться. И всё так же Майк не движется, он едва дышит. Потом сцена меняется, и Майк остаётся один. И звучит голос. Голос Уилла. — Почему ты меня не спас, Майк? Прости. — Почему ты ничего не сделал? Прости. — Они все знают. Все знают. Ты слабый. Ни на что не способный. Впервые в жизни ты мне действительно был нужен, а ты ничего не сделал. Жалкий. Неправильный. Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ!!! — Майк? Голос Нэнси звучит слегка хрипло. Она и Джонатан снова разговаривали всю ночь напролёт. Боже, ну можно ли быть ещё более невыносимыми, тыкая всем в лицо своей любовью. — Майк? — На этот раз её голос звучит бодрее, настороженно. — Что? — Я слышала, ты что-то кричал... ты в порядке? — Я в порядке, я просто... мои новые комиксы... там... супергерой вот-вот должен был умереть. — О. Ладно... Он заставляет себя встать: футболка прилипла к телу, пропитана потом и уже быстро остывает. Он стягивает её, и по спине бегут мурашки — от утренней прохлады по влажной коже. Он натягивает первую попавшуюся чистую футболку. И только потом понимает, что это не «первая попавшаяся» футболка. Ох. Та самая. Та, которую Уилл оставил после одной из их последних ночёвок — ещё до того, как всё это случилось. До того, как между ними выросла эта стена. Хотя последние месяцы они живут под одной крышей, они разговаривали… раз десять, не больше. От этой мысли становится горько. От мысли о них. Уилл и Майк. Лучшие друзья детства. А потом приходит жгучее чувство стыда. Он сам не понимает, почему, — просто знает, что носит этот стыд в себе так давно, что уже не помнит, каково это — жить без него. Он мотает головой, жалкая попытка вытряхнуть мысли, и идёт вниз скрипит лестница. Уилл не сразу поднимает взгляд, просто помешивая хлопья, и притворяясь, что не помнит наизусть шаги Майка Уилера — Мама, ты видела... Майк останавливается в дверном проёме. Волосы у него в беспорядке, словно он только что проснулся. Они короче, чем в прошлом году, но кудри всё ещё спадают на уши. Футболка задрана на одной стороне, словно он только что надел её и ещё не поправил. Заметив Уилла за столом, он застывает. — О. Привет. — Доброе утро, — бормочет Уилл.  В миллионный раз он задумывается, не лучше ли ему просто есть в подвале или даже вообще не выходить в общие комнаты. Что угодно, чтобы избавить себя и Майка от неловкого напоминания о том, что они больше не близки. Его ложка скребёт по дну тарелки. Майк пересекает комнату, глядя куда угодно, только не на него. Он хватает свой рюкзак из угла, затем идет на кухню, чтобы насыпать себе хлопьев. На секунду он замирает, колеблясь, глядя на один из пустых стульев напротив Уилла. Их взгляды встречаются. Воздух кажется густым от того, насколько громкая тишина между ними. «Хочешь сесть?» Слова поднимаются по горлу Уилла, но он проглатывает их. Нет никакого смысла спрашивать. Вместо этого он просто смотрит на стол и надеется, что его лицо ничего не выдаст. Он больше ничего не ждет от Майка, этого с него хватит до конца жизни Майк медлит, явно чувствуя себя некомфортно. Что, в общем-то, неудивительно. Потому что, несмотря на то, что он говорил ему в прошлом году о работе в команде, о том, чтобы снова стать лучшими друзьями, они едва разговаривают. Честно говоря, они отдалились друг от друга еще до того, как Уилл уехал. Глупо было думать, что они смогут это исправить. Мысли Майка путаются. Почему ты злишься на меня? Что случилось? И самое главное: что, чёрт возьми, значит твоя картина?  Вопрос, который он проглатывает уже несколько месяцев. С самого разрыва с Оди Но Уилл смотрит куда угодно, только не на него, избегает любого зрительного контакта. — Я, э-э, — говорит Майк, неловко стоя с тарелкой в руке. — Я поем у себя в комнате. Я типа... одержим этой новой серией комиксов, так что... Уилл хочет спросить, какой именно – если эта серия вообще существует — но останавливает себя. Они уже давно перестали задавать друг другу личные вопросы Майк и сам не знает что еще сказать, лишь бы быстрее уйти Уилл смотрит на него — и в этом взгляде холод. Никакого привычного тепла. Того, которое у него всегда было, которое Майк искал каждый раз, когда ему становилось страшно. Глаза Уилла. — Круто, — говорит Уилл вместо этого, надеясь, что его голос прозвучит небрежно. Майк задерживается ещё на полсекунды, надеясь, что Уилл спросит его про комиксы. Он этого не делает.  И Майк поднимается обратно по лестнице с миской в руках, хотя есть ему уже совсем не хочется. Уилл прислушивается к его затихающим на лестнице шагам, пока дом не поглощает звук. *** Майк так устал от этого. Их Партия уже несколько месяцев не была прежней. Макс всё ещё не просыпается, смерть Эдди поставила точку на «Адском пламени», и они как будто больше не знают, о чём разговаривать. Лукас умолял его просто извиниться перед Уиллом за любую хрень, которую он сделал, и двигаться дальше. Но Майк не имел понятия, за что извиняться: они ведь ни разу по-настоящему не поссорились. Эта пропасть просто появилась — и всё росла, росла. Наверное, чинить уже поздно. *** Батарея у окна тихо дребезжит. Уилл откидывается на спинку стула, дерево скрипит под ним. Он смотрит вниз на свои колени и вспоминает, как много лет назад сидел на этом самом стуле, только тогда его ноги были вдвое короче, а ступни не доставали до пола, и они с Майком катались на стульях по полу, хихикая каждый раз, когда миссис Уилер их ругала Он вспоминает, как когда-то ночевки у Майка были лучшим ощущением на свете, наполненные играми и смехом, шёпотом секретов и редким проблеском надежды, что каждый день их дружбы сблизит их ещё сильнее. Раньше они мечтали о том, как одного из них усыновит мама другого, чтобы они могли жить в одном доме. Сейчас же жить с Майком просто грустно Одно дело – вложить всю душу в дурацкую картину, попытаться признаться лучшему другу, потерпеть неудачу и вместо этого помочь ему вернуться к его девушке. И совсем другое – быть вынужденным жить под одной крышей и понимать, что вам больше нечего сказать друг другу. Прежде всего это одиноко. С тем, что Макс всё ещё в коме, Лукас каждый день проводит в больнице, Дастин почти всё время тусуется только со Стивом и Робин, Оди тренируется с Джойс и Хоппером, а Джонатан занят восстановлением отношений с Нэнси, не так уж много людей, с которыми можно провести время. Они по-прежнему вместе обедают в школе, но всё уже не так, как раньше. Кажется, в разговорах стало слишком много пауз – они избегают упоминаний Макс и Эдди. И вместо каждой фразы, которую Майк и Уилл произнесли бы, если бы разговаривали, теперь тишина. — Вы двое рушите Партию, вы понимаете это? — резко сказал Дастин однажды, когда Майк отказался сесть рядом с Уиллом во время их вечера кино. Это был один из немногих случаев, когда Уилл видел Дастина злым. — Сейчас и так происходит достаточно дерьма, а вы всё только усугубляете. Из-за чего вы вообще поссорились? Но правда в том, что они никогда не ссорились. Они просто перестали разговаривать. В тот вечер Уилл не мог смотреть на Майка, чей взгляд был прикован к телевизору, а брови нахмурены, когда он протискивался между Лукасом и Оди, хотя место на диване рядом с Уиллом было пустым. — Просто оставь это, — пробормотал он и увидел, как на лице Дастина промелькнула боль, прежде чем тот отвернулся. Лукас был – и до сих пор остаётся — таким же расстроенным. Иногда он умоляет Уилла простить Майка за всё, что бы тот ни сделал. Но здесь нечего прощать. Нечего исправлять. Нечего говорить. Здесь просто ничего. Они были близки когда-то, теперь – нет. Вот и всё. *** В подвале, когда Уилл спускается вниз этим вечером, слабо пахнет пылью и металлом. Из-за включённого на полную мощность отопления трубы дребезжат и гудят. Ему нравится спать так, плотно укутавшись в одеяло и прижавшись спиной к обогревателю. За последний год он сделал это место своим: стол придвинут к батарее, чтобы он мог рисовать в тепле, а матрас отодвинут к противоположной стене. Диван Джонатана стоит практически нетронутым, на нём куча одеял и полупустая кружка с прошлого месяца, потому что он обычно тайком пробирается спать в комнату Нэнси. Ноябрь в Хоукинсе всегда был суровым, но теперь, когда врата все еще открыты, а по улицам идут трещины, с воздухом как будто что-то не так. Даже лето было прохладным, словно холод из Изнанки просачивался сквозь трещины в их мир Холод, на самом деле, возможно, одна из немногих вещей, что Уилл помнит из Изнанки. Иногда она ему снится, никаких реальных отчётливых образов, только холод и темнота. Это другой тип холода, он как будто бы почти живой. Как будто бы он движется и прислушивается, проскальзывает под дверьми и прижимается к его коже, пока он не просыпается с хрипом, удивлённый, что он все ещё дышит. Его кошмары постоянно напоминают ему, что эта тьма все еще где-то внутри него. Всякий раз, когда становится плохо, он прижимается к обогревателю до тех пор, пока металл не оставляет красные следы на спине. Это жжение ощущается как доказательство того, что он все еще здесь, все еще контролирует свое тело, и что внутри него нет той темной силы, пытающейся понизить температуру его тела. «Нам пришлось выжечь это из тебя», — сказала ему мать осенью 85-го, после Истязателя Разума. Тепло ослабляет связь. И, хотя Уилл ненавидит думать об этом, он знает, что Векна все еще где-то там, восстанавливает силы, ждет. В конце концов, он вернётся. А до тех пор ему больше нечего делать, кроме как оставаться начеку и в тепле. Он прижимается к обогревателю, крепко закрывает глаза и говорит себе перестать быть трусом. Векна может вернуться когда-нибудь, но точно не сегодня. На улице и должно быть так холодно, это просто зима. Все мёрзнут В доме над ним царит тишина. Где-то вдали ветер свистит в ветвях деревьев. Здесь, внизу, слышен ровный гул отопления. Днём и по выходным Уилл старается как можно реже бывать в доме Уилеров, чтобы снизить вероятность столкновения с Майком. Он уезжает на велосипеде. В основном в домик Хоппера или на свалку неподалёку, которую Оди выбрала местом для тренировок. Уилл был там с ней, когда она впервые взлетела. Он чувствует трепет, когда видит, как она бросает вызов гравитации, делая то, что не должна. Это даёт ему ощущение, что у них есть хоть какой-то контроль над тем, что мир постоянно им подкидывает. Сейчас она парит примерно в восьми футах над землей, глаза закрыты, ветер развевает её волнистые волосы. Когда Уилл протягивает руку, кончики его пальцев осторожно касаются её лодыжки, стараясь не разрушить её концентрацию. Но она стала так хороша, что просто открывает глаза и улыбается ему, даже не дёрнувшись. — Ты потрясающая, — говорит он. — Знаю, правда? — лучезарно улыбается она, и зимнее солнце блестит на её ресницах. К тому времени, как небо становится фиолетовым, Уилл снова садится на велосипед и едет к дому Уилеров, ускоряясь при приближении к лесу. Он ненавидит то, как тени мелькают между деревьями после заката. Кажется, будто лес его помнит. Ещё до того, как он добирается до подъездной дорожки он понимает, что что-то не так. В доме темно. Видно только мерцание, слишком слабое, чтобы понять, от чего оно исходит. Специальный реагирующий на движение светильник над входной дверью не включается. *** В комнате Майк пытается читать комиксы, но снова и снова перечитывает одну и ту же страницу. Слова не доходят. Глаза просто двигаются туда-сюда. Бесполезно. Он не может отвлечься. Он включает уокмен, выкручивает громкость в наушниках на максимум — стерео у него нет — и слушает приглушённый гул Heroes Дэвида Боуи. Вспоминает, как хотел покрасить волосы в оранжевый и подстричься… ну, типа маллет-могавк, потому что на Боуи это выглядело офигенно. Уилл тогда загорелся этой идеей, но Партия его отговорила — спасла его и его волосы от позора. Майк цепляется за воспоминания о времени, когда они снова были «вместе»: без этих неловких пауз, без невысказанных трагедий, висящих в воздухе каждый раз, когда они собираются. Он слушает Tears for Fears, когда вдруг в комнате гаснет верхний свет. И лампа у кровати — та, что освещала комикс, — тоже. И Майк понимает, что весь дом вдруг наполнился раздражённым шумом: две семьи сразу, и все в растерянности. Он выходит в коридор и видит Нэнси: она стоит в дверях своей комнаты и дёргает выключатель туда-сюда. Майк на секунду возвращается, хватает фонарик — батарейки, к счастью, ещё живые — и осторожно спускается вниз, стараясь не споткнуться.  В гостиной уже собрались мама, папа, Холли и Джонатан — у кофейного столика. Папа ворчит и бурчит что-то про то, что телевизор не работает. Все на взводе — будто это может быть не просто отключение, а знак чего-то хуже. Майк пытается придумать, чем быть полезным, и вдруг срывается обратно наверх — за рацией.  Возвращается, садится рядом с отцом и протягивает ему единственное рабочее средство связи. Отец берёт рацию в руку, явно не понимая, что это вообще такое. Майк показывает ему самые базовые кнопки, и отец в конце концов ловит частоту, где слышны голоса. Он начинает говорить с кем-то, кто звучит «важно», но Майк постепенно перестаёт слушать общий трёп. Он вдруг понимает, кого нет в комнате. Уилла. Паника мгновенно встаёт комом в горле. В прошлый раз, когда было темно, и Уилла не оказалось рядом, его забрали. Он был в Изнанке. А если— Нет. Нет, нельзя паниковать. Это только что случилось. Он наверняка в порядке. Наверняка просто— И тут раздаётся звук входной двери. Потом — знакомый голос, осторожный, вопросительный: — Добрый вечер? Тёплое оранжевое мерцание виднеется из гостиной. Слышны голоса — приглушённые и низкие. Уилл с облегчением выдыхает и аккуратно ставит обувь на полку, прежде чем войти Но что-то не так. Вся семья Уилеров и Джонатан собрались вокруг журнального столика. В комнате необычно темно, единственный свет исходит от нескольких свечей, отбрасывающих тени на стены Уилл тянется к выключателю. Ничего не происходит. Уилл появляется в проёме, и Майк чувствует, как разжимается челюсть, как отпускает горло. А потом его накрывает другая, острая мысль: он смотрит на Уилла уже секунд десять. Поэтому Майк резко опускает глаза и уставляется в свои кроссовки, сознательно стараясь вообще не шевелиться. К счастью, Уилл, кажется, этого не замечает: Джонатан уже подходит к нему — Уилл! — Джонатан уже на ногах, берёт его за руку. — Эй. Хорошо, что ты дома. Электричества нет, мы пытаемся связаться с... — Ага, — Тэд Уилер держит рацию так, как будто это какой-то совершенно незнакомый ему предмет. Странно видеть его с чем-то, что для Уилла так прочно ассоциируется с его друзьями. — Вы хотите мне сказать, что ничего нельзя сделать? Вспышка помех, затем раздаётся уставший механический голос, звучащий так, будто он объяснял это уже миллион раз: — Извините, сэр. Это не только в вашем доме, вся электросеть вышла из строя. Мы делаем всё возможное. А пока, пожалуйста, используйте свечи и одеяла, чтобы согреться. Мистер Уилер бормочет что-то неразборчивое, затем неуклюже задвигает антенну обратно и передаёт рацию Майку, который молча сидит рядом с ним. В тусклом свете свечей Уилл не может не заметить некоторое сходство в их чертах лица, одинаковую хмурую морщину между бровями. Он задаётся вопросом, станет ли Майк когда-нибудь таким же, как его отец — Сегодня нет света? — взволнованно спрашивает Холли — Нет, дорогая. Но ничего страшного, мы создадим уют свечами, — Миссис Уилер протягивает ей фонарик. — Почему бы тебе не подняться наверх? Я уложу тебя через минуту. Осторожнее на лестнице! Холли убегает, луч фонарика прыгает по стенам и полу. Тэд Уилер сидит на диване и смотрит на тёмный экран телевизора, словно если он будет делать это достаточно пристально, тот снова включится. Нэнси роется в ящиках в поисках свечей. Чёрт. Мало того, что в доме и так «холодно» из-за того, что между ним и Уиллом, — теперь станет холодно по-настоящему. На лице Уилла мелькает понимание: — Обогреватели… — Не работают, но всё будет нормально. У нас есть одеяла, — говорит Джонатан, стараясь звучать бодро, но получается так себе. Майк думает о подвале, где Уилл спит один. Джонатан начал пробираться к Нэнси в комнату по ночам почти сразу, как они переехали — Майк слышал их тихие разговоры поздно ночью. Он вспоминает подвал в детстве: как они орали и хохотали, играя кампании, которые Майк придумывал. Вспоминает, как там было холодно — и как он включал обогреватель каждую ночь, когда Эл пряталась в его «крепости» из одеял. Теперь, без электричества, Уилл там замёрзнет. Если бы между ними всё было как раньше, Уилл бы просто лёг у Майка — как раньше. Это даже не было бы вопросом. Но сейчас сама мысль о том, чтобы остаться с Уиллом в одной комнате наедине, ощущается как ходьба босиком по гвоздям.  Майк не выдерживает даже их молчания в компании — не то что тет-а-тет. Похоже, мама приходит к той же мысли. — Вы, мальчики, — Миссис Уилер переводит взгляд с Джонатана на Уилла. — Я знаю, что в подвале холодно даже с работающим отоплением. Джонатан, ты можешь занять диван, а Уилл, может быть, ты разделишь с Майком его... — Нет, — быстро говорит Уилл, потому что он лучше скажет это сам раньше, чем мистер Уилер, или, что ещё хуже, Майк. Его взгляд на мгновение встречается с взглядом Майка через всю комнату, выражение его лица нечитаемое, брови всё ещё нахмурены. Уилл прочищает горло. — Эм, нет, спасибо. Всё будет хорошо. Это чуть-чуть ранит. Крошечная часть Майка надеялась, что эта вынужденная ситуация хотя бы ненадолго уменьшит расстояние между ними. — Но если станет слишком холодно... — Мы дадим вам знать. Вечер тянется медленно и в темноте. Когда они с Нэнси наконец разводят огонь в камине — минут сорок возни — все жмутся ближе, чтобы согреться. Отец уже минимум час крутит радио, переключая станции каждый раз, как начинает играть хоть что-то приличное. Это жутко бесит. Свечи, холодные остатки обеда на ужин, тихое звяканье посуды под ледяной водой. Нэнси и Майк разжигают камин. Требуется некоторое время, чтобы температура в комнате поднялась. Майк ловит себя на том, что хочет обратно в свою комнату — подальше от людей и неловких разговоров. Он видит, как Джонатан и Уилл что-то шепчут друг другу, неразличимо. Потом на лице Джонатана появляется вина. Майк бы многое отдал, чтобы отец перестал, наконец, щёлкать чёртовы станции: шипение слишком громкое, чтобы разобрать их разговор. — Эй, — шепчет Джонатан, опускаясь на колени на ковёр рядом с Уиллом, пока мистер Уилер подносит рацию к уху, чтобы разобрать слова сквозь помехи на одном из каналов. — Я тут подумал. Хочешь, я посплю с тобой сегодня внизу? — Нет, всё в порядке. — Ты уверен? Ты же попросишь о помощи, когда она тебе понадобится, да? Пожалуйста, скажи, что попросишь, — он сжимает плечо Уилла. — Я знаю, вы не в лучших отношениях, но уверен, Майк не будет против, что ты будешь спать в его комнате, если ты попросишь. Уилл колеблется, а затем качает головой — Уилл, — голос Джонатана смягчается, брови приподнимаются. — Я не хочу, чтобы ты замерз насмерть только потому, что вы двое слишком упрямы, чтобы поговорить. Трудно говорить об этом с Джонатаном, потому что он был с ними в Леноре. Он поймал его взгляд в зеркале заднего вида того фургона, когда его лицо всё ещё было мокрым от слёз. Вероятно, он знает гораздо больше, чем готов признать: о картине, о неудавшемся признании и о том, как сильно Уилл всё испортил — Я не замёрзну, — говорит Уилл. — Не волнуйся, ладно? Это всего на одну ночь. Всё будет хорошо. *** В какой-то момент, когда все уже морально готовятся расходиться по холодным, безогоньковым комнатам, Майк выходит в коридор и садится на нижнюю ступень лестницы.  По дороге он прихватил рацию, и теперь — от скуки, отчаяния и, если честно, одиночества — вытягивает антенну. — Лукас. Дастин. Приём. Как слышите? Приём. Ничего. — Лукас. Дастин. Да ладно, парни, приём. Приём. Шипение. И вдруг — знакомый голос: — Эй, чувак, это Лукас… Приём. Он звучит уставшим. И почти дрожащим. — Лукас, ты норм? Ты какой-то… странный. Что случилось? Пауза. Потом Лукас наконец отвечает: — Это… я подумал… когда свет вырубило… не знаю… я запаниковал. Я так рванул, что чуть не врезался. Майк морщится. Лукас… боится? Голос хриплый, сорванный паникой. — Лукас, я не пони— — Макс. Свет вырубило. Я подумал— Она— Я не могу потерять её, Майк. Не снова. Чёрт. Он даже не подумал об этом. О том, что Макс подключена к аппаратам. — Блин, чувак… я вообще не сообразил. Она… всё… нормально? — Нормально. Она всё ещё здесь. Майк выдыхает воздух, который, оказывается, держал. Он боялся задать главный вопрос: жива ли она. В этот момент в коридор выходит Уилл. Он уже собирается пройти мимо Майка, но замирает, услышав голос Лукаса из рации. Майк сидит у подножия лестницы и тихо говорит в рацию. Между коленями у него зажат фонарик, отбрасывающий свет на противоположную стену. Уилл уже собирается пройти мимо него, как вдруг слышит голос Лукаса из динамика. Уилл замирает. Макс. В коме. В больнице. На аварийном электропитании. — Резервное питание продержится пару дней, потом генератор нужно будет заправлять. — Я так волновался, — продолжает Лукас, и голос у него дрожащий, таким его Уилл никогда раньше не слышал. — Я приехал сюда, как только отключился свет, я думал, что она... — Знаю, Лукас, — тихо говорит Майк. — Всё хорошо. С ней всё будет хорошо Голос Майка мягкий, Уилл не слышал его таким уже несколько месяцев. Он смотрит вверх, встречается с Уиллом взглядом, и тот понимает, что просто стоит и подслушивает разговор, в котором не участвует. Он мог бы, если бы Майк и он были бы в хороших отношениях. Он бы смог просто скользнуть на место рядом с ним на лестнице, взять рацию и утешить их общего друга. Может, Дастин прав — они рушат Партию Уилл будто понимает, о чём они говорили. На лице расползается вина; брови поднимаются — как у грустного щенка. В голове у Майка проносится миллион мыслей, потому что Уилл вдруг отводит взгляд и проходит мимо — вниз, в пустой подвал. Майк хочет пойти за ним. Хочет быть вместе — поддержать друга, прижаться ближе к огню, будто это просто ещё одна ночёвка. Но он быстро давит эту мысль и поднимается наверх, в свою комнату. *** Несмотря на то, что он сказал Джонатану, на самом деле всё не хорошо. Внизу холод бьёт как воспоминания. Уже на лестнице Уилл чувствует, как он пробирается сквозь слои одежды. Он по привычке тянется к выключателю. К тому времени, как он зажигает первую свечу, его руки дрожат так, что пламя гаснет. Он ругается себе под нос и пытается снова. Он всегда ненавидел свет свечей. Слишком много мерцания, слишком много теней. Это просто отключение света. Всё в порядке. Это просто зима. Без отопления и должно быть так холодно. Уилл достаёт из ящика ещё один свитер, чтобы надеть его поверх того, что уже на нём, и только после этого садится на матрас. Он проверяет обогреватель – тот, конечно же, не работает. Затем он проскальзывает под одеяло, которое настолько холодное, что кажется почти мокрым, и хватает рацию, как и хотел, весь вечер. Она, наверное, уже в постели. — Оди? Слышны помехи. Затем: — Уилл? Его охватывает облегчение — Слава богу. Ты в порядке? — Не совсем, — отвечает она, и Уилл слышит, шуршание, словно она поворачивается в кровати. — Мы с мамой пропустили нашу любимую передачу, потому что телевизор отключился. Уилл смеётся, и он может поклясться, что он видит белое облачко своего дыхания в холодном воздухе. — Дерьмово. — А ты как? — Я в порядке. — Ты врёшь? Уилл старается не стучать зубами. Она слишком хорошо его читает. — Может быть. Не знаю, я просто… напряжён. Как думаешь… может он быть причиной всего этого? Повисает тишина. Оди никогда не отвечает на вопросы небрежно, она всегда всё обдумывает — Не знаю, — наконец говорит она. — Ты его чувствуешь? — Нет, не совсем. Трудно сказать. Просто… так холодно, что это напоминает мне о... — Знаю, — шепчет она — Наверное, я просто волнуюсь. В смысле, что, если он ищет меня? Чтобы забрать обратно? — О, Уилл, — её голос мягкий и тёплый. — Я не позволю этому случиться. Никогда. Мне приехать? Или ты хочешь спать здесь? Мы можем спать в моей кровати? — Нет, нет, — мысль о том, что Оди разбудит Джойс и Хоппера посреди ночи, чтобы приехать за ним, вызывает у него мурашки. Его мать достаточно напереживалась за него за всю жизнь. — Всё в порядке. Я просто… хотел услышать твой голос. Даже в тишине Уилл знает, что она улыбается — Хорошо, что ты делишь подвал с Джонатаном, — её голос теперь больше похож на мурчание, как и всегда, когда она говорит чересчур оптимистично в попытке поднять другим настроение. Это что-то очень материнское, вероятно, она переняла это от их матери. — Ты не один. Если что-то случится, Джонатан сможет позвонить нам. Уилл открывает рот, чтобы что-то сказать, но останавливается. Вместо этого он закрывает глаза на секунду. Оди не обязательно знать правду. На самом деле, так лучше. — Да, — говорит он. — Да, ты права. Когда они прощаются и рация затихает, Уилл сворачивается калачиком под одеялом, засовывая руки между коленями, пытаясь задержать в воздухе мягкость и тепло голоса Оди. Он натягивает одеяло на лицо так, чтобы его теплое дыхание отражалось от ткани обратно на его кожу. Но, даже закутавшись в одеяло, он дрожит. Руки и ноги покалывает от холода. И он понимает, что это глупо. Очень, очень-очень глупо. Он представляет себе завтрашнюю газету. Возможно, он даже попадёт на первую полосу. Мальчик, вернувшийся из мёртвых, также известный как Зомби-бой, замерз насмерть, потому что не смог попросить своего бывшего лучшего друга разделить с ним комнату. Свет свечи мерцает. Уилл зажмуривается, чтобы не видеть тени, скользящие по стенам и мебели. Сосредоточься, говорит он себе. Это просто отключение электричества. Ничего необычного. Такое случается в каждом городе, в любой части мира. Да, холодно, но это тебя не убьёт. И нет, холод не означает, что Векна стоит снаружи дома, сейчас буквально конец ноября Может быть... если он подождет достаточно долго, пока Тэд Уилер не уйдёт в спальню, он сможет поспать на диване. Но обычно он остаётся в гостиной до двух или трёх часов ночи, проводя полночи во сне в своём кресле La-Z-Boy. Может быть, Уилл мог бы поспать в комнате с Нэнси и Джонатаном, но, зная Нэнси, как только он бы спросил об этом, она бы постучала в дверь Майка и заставила бы обоих мальчиков взять себя в руки и разделить эту чертову комнату. Такое холодное тело, как у Уилла сейчас, стало бы идеальным сосудом Эта мысль проскользывает в его голове, и прежде чем он успевает от неё избавиться, она устраивается поудобнее. Это правда, не так ли? Истязатель Разума любит холод, именно в нём он процветает. Ему нужен охлаждённый хозяин – вот почему Билли чуть не зажарился на солнце, вот почему Уилл отказывался принимать горячую ванну, когда был одержим. Если Уилл заснёт, он оставит своё тело без защиты: холодный, пустой сосуд, приглашающе беспомощный. Должно быть, будет так легко завладеть его телом. Здесь нет никого, кто мог бы это заметить. И он никак не сможет с этим бороться. Разве нерационально так думать? Кто скажет, что он не найдёт его снова? Векна жив, ждёт, скрываясь, они знают это. Может быть, он уже за дверью, ждёт, когда Уилл уснёт. Это будет легко. Заметит ли Уилл вообще? Заметит ли кто-нибудь? Ему не следовало так быстро отказываться от предложения миссис Уилер разделить комнату с Майком. Но даже если бы мистер Уилер и позволил, согласился бы сам Майк? Он мог сказать нет. Как и при каждой попытке Уилла провести с ним время в этом году. Майк всегда был занят. Не в настроении. Избегал. «Извини, я очень устал», — так он оправдывался, когда Уилл ещё звал его куда-нибудь. Он не делает этого уже несколько месяцев. Это бессмысленно. Его одежда и тело слишком холодные, чтобы сохранять тепло под одеялом. Это кажется бесконечным. Неискоренимым. И это кажется знакомым. Холод, который он когда-то знал, но забыл. Тёмное и ледяное место. Замок Байерсов и маленький мальчик, дрожащий на земле, ждущий, когда его найдут. Визг вдалеке. Глухой стук, словно гигантские ноги наступают на сухие корни. Не так уж и далеко. Приближающиеся. Вынюхивающие его. Они почти здесь. Он почти пропал. *** В воздухе холоднее, чем обычно: остатки тепла медленно вытекают из дома. И снова — этот болезненный укол одиночества, глубоко в груди. Ощущение, что ты никому не нужен. Он вытягивает антенну и говорит в рацию: — Эй… эм, Оди. Я… не знаю, слышишь ли ты меня сейчас. Но тут довольно холодно. И как-то… одиноко. У вас всё нормально? Он не ждёт ответа — и вздрагивает, когда слышит голос Оди: — Здесь тоже холодно. Джой— мама достала торт из морозилки. Чтобы нас развеселить. Торт мокрый. Не очень вкусный. Майк невольно тихо усмехается — от её привычной прямоты. — Майк? — Да? — Уилл. Ему холодно. Холоднее, чем тебе. И ему страшно. Он боится. Пожалуйста, Майк. Поговори с ним. Уилл боится? Чего? Кроме неестественной темноты, в этом нет ничего особо страшного. И у всех есть свечи именно для этого. — О… э-э, я… схожу проверю. Если ты хочешь. — Да. И Оди замолкает. Оставляет Майка один на один с шипением. Он опускает антенну, вздыхает. Потом медленно встаёт, берёт лампу-фонарь со свечой с тумбочки и крадётся вниз. У двери подвала Майк замирает. В тишине слышен только храп отца. Просто постучи. Постучи. Давай. Не будь трусом. Просто постучи. Наконец он набирается смелости и стучит. Тишина. Может, Уилл уже спит? Майк медлит — и стучит ещё раз, громче. Уилл резко просыпается. Слышится шум, похожий на удар.  Садясь, он оглядывает комнату, дезориентированный, пытаясь понять, откуда доносится звук. Мерцание свечи стало сильнее? Его тело напряжено, плечи подтянуты к ушам. Он не знает, который час.  Раздаётся еще один удар. Или, скорее, стук. Доносящийся сверху лестницы.  Уилл не хочет покидать своё одеяло, поэтому берет его с собой, накидывает на плечи, как плащ, пока ступеньки скрипят под его ногами. Он тянется к дверной ручке и колеблется. Векна ведь не стал бы стучать, верно?  Уилл открывает дверь.  Майк держит в руке фонарь, который озаряет его лицо золотом и тенями, отчего его глаза кажутся чёрными сферами.  — Прости, — говорит он. — Я тебя разбудил?  — Нет.  Уилл не знает, когда лгать стало так легко. Раньше он не мог врать Майку, но теперь слова просто выскальзывают из его уст, словно правда больше ничего не значит. Майк ему не верит — хотя бы потому, как дезориентированно выглядит Уилл. — Эм… — чёрт. Какое оправдание вообще можно придумать? — Мама попросила проверить, как ты. Враньё, конечно. Но Уилл почему-то выглядит разочарованным. Почему он так… смирился? — Я в порядке, — просто отвечает он. — Здесь внизу холодно.  Уилл выпрямляется, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и надеясь, что руки, держащие одеяло, не трясутся.   — Я в порядке, Майк. Я справлюсь. Можешь идти.  Взгляд Майка скользит по лицу Уилла, словно изучая его. И это, честно говоря, несправедливо. Потому что весь прошлый год Уиллу всё сходило с рук. Вся эта ложь и оправдания, все заявления, что всё в порядке, когда это было не так, и Майк не обращал на это внимание и не беспокоился. Так почему же он должен изучать его сейчас, будто он головоломка, которую ему вдруг снова захотелось разгадать? И правда: Майк видит собственное дыхание — маленькими облачками пара. Видит, как Уилл дрожит, как у него едва заметно трясутся губы. Но потом Уилл словно пытается вытолкнуть холод из тела: выпрямляется, напрягается. Майк осматривает его: растрёпанные волосы, стучащие зубы, сухие потрескавшиеся губы — и быстро снова ловит его взгляд. — Я говорил с Оди… она сказала, что ты… — он делает паузу, не желая начинать ссору. — боишься. Уилл раздражается ещё сильнее. О боже мой. Грудь Уилла горит. Вот она, эта слишком знакомая жалость. На Майка надавили, и не только его мать, но ещё и Оди, чтобы он присмотрел за ним. — Я не боюсь. Я не ребёнок, Майк. — Я знаю. Но она сказала, что Джонатан спит тут, чтобы тебе не быть одному. — Да. Он спит. Уилл понимает, что ведёт себя глупо. Майк может видеть пустой диван с места, где он стоит. И, возможно, это игра света, но на секунду ему кажется, что Майк закатывает глаза. Лицо всё ещё каменное, но щёки будто чуть розовеют — может, просто от дрянного света. Майк бросает взгляд на пустой диван рядом с матрасом Уилла. Это так тупо: видно же, что на нём никто не спал — ни разу. И Майк прекрасно слышит, как Нэнси каждую ночь впускает Джонатана за стенкой. — Ты знаешь, что у меня есть уши, да? Я слышу, как он крадётся к Нэнси каждую ночь. Я буквально за стеной. — Можешь просто уйти? Я в порядке. И на этих словах зубы Уилла тихо стукаются друг о друга, губы уже почти синеют. — Я тебе не верю. Ты просто не хочешь доставлять проблем — Майк не хочет, чтобы Уилл подумал, будто он отчаянно хочет делить с ним комнату, — или типа того. — Нет, Майк. Я хочу быть один. Я не хочу с тобой разговаривать, ясно? Если бы они всё ещё были близки, Майку сейчас было бы больно. Но он даже не вздрагивает, просто смотрит, не двигаясь, нахмурив брови. Но у Майка сводит грудь. Раньше они говорили обо всём — без фильтров, без пауз. А теперь эти слова будто перекрывают ему горло. Но он не отступает. Он заставляет лицо оставаться неподвижным, заставляет себя выглядеть так, будто ему не больно. — Отлично, — он переводит взгляд на стену за головой Уилла. — Ты ясно дал понять, что не хочешь спать в моей комнате. Но я просто хотел спуститься сюда и сказать, что ты можешь, конечно. Там не очень тепло, но точно лучше, чем здесь. «Нет» уже вертится у Уилла на языке, когда он осознаёт, как сильно ему хочется сказать «да». Принять предложение и избавиться от мучений пребывания в одиночестве в комнате, которая кажется ему всем, что он хотел бы забыть. Но есть что-то в том, как лицо Майка выглядит в мерцающем свете свечи, в том, что его глаза теперь почти чёрные, что заставляет Уилла предпочесть скорее замерзнуть насмерть, чем провести ночь с ним наедине в его спальне. — Спасибо, — сухо говорит Уилл. — Но нет. У Майка в груди сжимается узел. Жжение в горле поднимается к глазам — слёзы выступают сами собой. И от этого становится жарко — от стыда. — Ладно, — он запинается. — Тогда… спокойной ночи. — Спокойной ночи, — отвечает Уилл. Майк отступает от двери, стараясь тихо закрыть её, и поднимается наверх. Теперь слёзы уже текут. Не чуть-чуть — по-настоящему. Льются по лицу. Он и сам не понимает, почему плачет: ничего ведь не изменилось по сравнению с последними месяцами. И всё равно он чувствует себя таким разочарованным. Таким разбитым. Он ругает себя за тупость. Мальчики не плачут. Особенно не из-за лучшего друга детства. Он пытается успокоиться, пока поднимается по лестнице и забирается в постель. Но это не помогает: холод только усиливает скручивающее чувство в груди. Он чувствует себя одиноким, будто у него никого нет. Это не правда, он знает. Есть Лукас и Дастин. И Оди — они договорились, что после расставания останутся друзьями. Но это не то. Раньше самым близким был Уилл. *** Когда Майк закрывает дверь, свет исчезает вместе с ним. Уилл стоит, дрожа и размышляя о решениях, принятых им в жизни. Как же. Глупо. Он оглядывается назад и видит слабый свет свечи, которую зажёг ранее. Его тело настолько замёрзло, что он почти не чувствует его. Это так чертовски... Он тихо ругается, возвращается, чтобы задуть свечу, а затем берёт подушку и одеяло. Он поднимается наверх с фонариком в руке. Дом темный и пустой. Молчаливый, за исключением тихого храпа Тэда Уилера в гостиной. Уилл как можно тише закрывает дверь подвала — он не хочет представлять себе реакцию мистера Уилера, увидевшего, как он прокрадывается в спальню его сына посреди ночи. Тихо, шаги заглушаются двумя слоями носков, Уилл поднимается по лестнице. Он останавливается у двери Майка, сжимая одеяло. Свет фонарика дрожит от того, как сильно трясётся его рука. Затем он стучит. Так тихо, что почти уверен, что Майк не услышит. И, если так и будет, он не уверен, что сможет набраться смелости постучать ещё раз. Майк замирает, едва решаясь вдохнуть. Потом лихорадочно вытирает щёки и глаза, молясь, чтобы они не были красными, встаёт и открывает дверь. На пороге стоит Уилл. Неловкий. Смущённый. — Я передумал, — наконец говорит он. Майк на долю секунды не двигается, смотрит ему в глаза — и потом отступает, пропуская внутрь. Он думает: заметит ли Уилл, что он плакал всего минуту назад? Они смотрят друг на друга, и выражение лица Майка непроницаемое, как и все эти месяцы. Что случилось с его открытостью? Майк отходит в сторону. Уилл не осознавал, насколько плохой была эта идея, пока не закрывает за собой дверь, и в комнате не воцаряется тишина. Внезапно это именно тот сценарий, которого они избегали месяцами. Маленькая версия Уилла мечтала бы остаться с Майком наедине ночью. Раньше он часто до самого утра придумывал какие-то небольшие нереальные сценарии, чтобы отвлечься от всего происходящего. И вот он здесь, в спальне Майка, продрогший до костей, а Майк стоит у своей кровати, неловко теребя завязки своих спортивных штанов.  Они так давно не разговаривали по-настоящему, что кажется невозможным найти слова. Когда они оба оказываются в комнате, тишина становится оглушительной. Майк пытается придумать хоть что-нибудь, чтобы разорвать её, — и не может. — Эм. У тебя ещё есть тот запасной матрас? Ну… тот, что мы использовали на ночёвках? Слава богу. Майк рад хоть чему-то, чем можно занять руки. Уилла внутренне передёргивает от последних слов – он не хотел, чтобы это прозвучало ностальгически. Но Майк, кажется, с облегчением принимает эту задачу. — Да, я его достану. Пока Майк вытаскивает второй матрас из-под кровати, Уилл осматривает комнату. С тех пор, как он был здесь в последний раз, мало что изменилось. Что странно, ведь Майк так сильно изменился. Плакаты, беспорядок – всё это словно отголоски другой жизни, другого Майка и другого Уилла. Уилл узнаёт на стенах некоторые из своих старых рисунков, которые он нарисовал, когда ему было лет двенадцать или тринадцать. Последней картины, которую он нарисовал для Майка, той, от которой у него всегда горит лицо, когда он о ней думает, нигде не видно. Он наклоняется, вытягивает матрас из-под своей кровати и думает, о чём сейчас думает Уилл. Может, о том, какие комиксы Майк читает. Может, заметил новые постеры. Может… где теперь живёт его картина. Та самая картина. — Так сойдёт, — говорит Майк. — Спасибо. Уилл садится на матрас и устраивается под одеялом. Майк повторяет за ним — ложится в свою кровать. И не может не вспомнить все их ночёвки в детстве, когда они ещё могли спокойно выносить присутствие друг друга. — Тебе свечу оставить или..?— — Оставь, пожалуйста, — слишком быстро говорит Уилл, перебивая. И Майк вдруг думает: может, его правда пугает это отключение света. Может, темнота. Ему до боли хочется спросить, но он не спрашивает. — Ладно, — вместо этого говорит Майк. И снова становится тихо. Уилл закутывается в одеяло до подбородка и поджимает ноги к груди, чтобы согреться. Всё ещё холодно, но совсем не так, как в подвале. Он старается не ёрзать, слишком хорошо осознавая, что Майк рядом, слышит каждый шорох ткани. Ни один из них не произносит ни слова. Проходит минута. Затем другая. — Ну, — наконец говорит Майк и поворачивается спиной к Уиллу, что бы избежать даже случайного взгляда — Спокойной ночи. Он пытается уснуть. Правда пытается. Даже заставляет дыхание замедлиться, как будто он уже спит. Но он не может перестать думать о мальчике рядом. О мальчике, которого ему отчаянно хочется обнять — утешить, убедить, что это всего лишь проблема с электричеством и ничего больше. Но он не может. Через долгое время его всё-таки начинает клонить в сон. Последнее, о чём он думает, — глаза Уилла, когда они говорили. В них можно было потеряться. В доме воцаряется тишина. Пламя свечи мерцает, и тени скользят по стенам. И хотя Уиллу всё ещё холодно, дыхание Майка рядом с ним отвлекает его достаточно для того, чтобы он не погружался в свои страхи. Этот звук почти так же знаком ему, как его собственное дыхание. Уилл смотрит, как поднимается и опускается его спина, как чёрные волосы завиваются чуть ниже уха. Он пытается подстроить своё дыхание под дыхание Майка. Возможно, он не проспит много сегодня ночью. Но он будет спать. Он переживёт эту ночь. Завтра электричество вернётся, и всё вернётся к норме... или к тому, что для них сейчас считается нормой. Майк сможет перестать чувствовать себя обязанным заботиться о нём, а Уилл сможет вернуть себе чувство собственного достоинства. В конце концов, сон придёт.