You Took My Heart (I was Sleeping) Расширенная версия

Майк просыпается, а на улице едва-едва светлеет. Он почти не спал — мозг горел, не прекращая, бесконечно, множеством ужасно путаных мыслей. Он вспоминает ночь, которую они только что прожили. Вместе. Он проводит нижней губой по верхней — тихо, осторожно, будто проверяя. Будто убеждаясь, что они правда касались губ мальчика, который спит сейчас в каких-то дюймах от его лица; чья нижняя губа чуть припухла и стала розовее обычного. То, что они сделали… это было неправильно. Он знает. Майк думает о времени, когда он ещё встречался с Оди. И, точнее, о том, как они целовались. Его всегда странно выворачивало в горле в тот момент, когда его губы касались её губ — тугой узел, от которого хотелось тошнить, и было плохо, будто он жульничает в игре, о правилах которой даже не знал. Он никогда не чувствовал, что тело *хочет* её прикосновений. Никогда не чувствовал отчаянной жажды хотя бы намёка на её тоску по нему. Но он точно любил её. Его чувства к ней не были фальшивыми. Он очень о ней заботился — и по-настоящему терял почву под ногами, когда несколько лет назад её забрала Изнанка. Так почему же рядом с ней он никогда не горел так, как горит сейчас, когда Уилл слишком долго смотрит ему в глаза? У Майка что-то не так внутри. Он сломан. Дефектный. Он обречён на одиночество, потому что ему нельзя ни девочку-супергероиню, ни лучшего друга-мальчика. Они оба заслуживают кого-то лучше. Оба заслуживают мальчика, который будет в их жизни полезным — в отличие от Майка. И вдруг — сам не понимая почему — мозг возвращает его в ту ночь. В ночь, когда это случилось. Когда Уилл пропал, и оставшаяся Партия нашла Оди, пока искали его. И они начали с ней разговаривать, дружить — потому что она была каким-то супергероем, почти как «маг», и они все были в восторге. Она пыталась помочь им найти Уилла. Использовала силы, отчаянно надеясь вернуть его. Но когда они наконец «нашли» Уилла — тот, незабываемый шестой ноября — восхищение Майка превратилось в кипящую злость. Почти ненависть. Как он мог быть таким тупым — доверить всё случайной девчонке с силами, которую они нашли в лесу? Потратить драгоценное время. Только чтобы увидеть, как власти вытаскивают из озера безжизненное, распухшее тело. Тело Уилла. Пока они искали Уилла и пытались заставить взрослых поверить им, Майк чувствовал, будто потерял часть себя — будто кусок его исчез вместе с Уиллом. И когда он увидел лицо этого «трупа», ему показалось, что кусок его умер прямо там же. Он никогда не понимал до конца, почему мысль о том, что он больше никогда не увидит Уилла, не будет ночёвок, не будет разговоров, ломала его так сильно — сильнее, чем, казалось, ломала других. Все плакали, конечно. Лукас злился на Майка за то, что тот вообще поверил в Оди. Но их горе… как будто не было таким сырым. Не таким разрывающим. Хотя причина была простой. Было кое-что, чего никто о Майке не знал — и до сих пор не знает. Потому что у него никогда не хватило смелости признаться. Даже Партии. Он слишком стыдился. Это было после того, как в озере нашли «Уилла». Фальшивого Уилла. В ту ночь они все молча разъехались по домам на велосипедах после ужаса, который не должны были увидеть — никто из них даже не мог осмыслить смерть друга. А Майк, когда остался один, свернул не туда. Поехал в другое место. К замку Байерс. Пока он крутил педали туда, слёзы текли по лицу — бесконтрольно, больно, без остановки. Сердце никогда не болело так, как тогда. Будто нож воткнули в грудь — и не вытащили, будто держат внутри кровь и одновременно медленно убивают. Боль хуже смерти. Он просидел на мокрой, грязной земле, покрытой листьями, перед хижиной, не меньше получаса. А потом вдруг перестал плакать — глаза жгло, они опухли — и он поехал домой. Теперь у него был план. Он был спокойным, когда вошёл в дом. Он не собирался признавать то, что видел… *кого* он видел. Он поднялся наверх как можно тише, заперся в комнате. Потом медленно и аккуратно выдвинул ящик стола, достал лист в линейку и ручку. И начал писать. Слова выливались на бумагу — и он начал дрожать. Всё, что он годами держал в себе, подавлял, прятал за шутками, — вылезло наружу торопливой, рваной строчкой. Когда он закончил, он сложил лист пополам и написал снаружи: «Моим друзьям, семье и Уиллу». Потом пошёл в ванную и тихо запер за собой дверь. Он искал в шкафчике что-нибудь, могло бы закончить все это. Он нашёл пузырёк с лекарством. Он высыпал на ладонь горсть таблеток и разом все проглотил, запивая водой из под крана. Потом он медленно вышел, вернулся в комнату, лёг и лежал так, рыдая беззвучно, будто вечность. И в итоге всё оказалось куда менее смертельным, чем ему казалось. Ночь закончилась тем, что ему стало очень плохо физически, а мама, испуганная, гладила его по спине, пока он убеждал её, что он просто «заболел», потому что узнал про смерть Уилла. После той ночи он спрятал письмо в книге и больше никогда его не открывал. Слишком страшно было снова увидеть свои чувства в чистом виде — но и выбросить он не мог. Эта книга до сих пор у него. В этой же комнате. Он всё ещё ни разу не перечитал письмо. Пока Майк всё это вспоминает, он понимает, что солнце поднялось выше. Время уже нормальное — для того, чтобы быть на ногах. Он медленно выскальзывает из постели, отодвигаясь от Уилла. Тепло тела Уилла вдруг кажется ему незаслуженным. Украденным. Он одевается. Кожа уже не так «звенит», как раньше: электричество вернулось, дом оживает. И вдруг — так резко, что он сам от себя не ожидает — он наклоняется и целует Уилла в лоб. Так мягко, что это почти не поцелуй, а касание губами. Но Майку хватает. Это в последний раз. Он спускается вниз, и с каждым шагом тепло в губах будто усиливается, пульсирует. Отец вернулся в своё естественное состояние: сидит в кресле, телевизор орёт перед ним. На кухне за столом только мама — волосы уложены, как после салона, — и Холли, сонная до невозможности: держит тост в руке, а сама почти спит. — Доброе утро, Майкл! Хочешь бекона? Может, яйцо! Это отсутствие электричества меня уже добивало, я чувствую себя намного лучше после горячей ванны. Холли роняет тост; голова валится на ладонь, рот приоткрывается, и слышится лёгкое сопение. — Ох, Холли! Я же сказала: иди обратно в кровать, если ты ещё не проснулась, бекона всем хватит, ты не— — Я… забиваю… никто… не возьмёт… первый бекон… он мой… — бормочет Холли сквозь сон, смазывая слова. — Всё нормально, я просто хлопья поем, — ровно говорит Майк, уже наливая себе в миску. Мама ничего не говорит, но смотрит на него внимательно. У Майка нет сил быть «бодрее». Слишком многое произошло. — Забавно. Раньше это Уилл всегда спускался рано и помогал, — говорит мама, улыбаясь с лёгкой насмешкой. — А эту последнюю неделю ты всё время раньше всех! Ну наконец-то перестал быть подростком, да? Майк даже не находит в себе энергии отвечать. Просто мычит и засовывает ложку хлопьев в рот, жуёт и глотает без всякого удовольствия. Доев, он ставит миску в раковину и идёт к двери, на ходу хватая куртку. Мама проходит мимо него из ванной и вдруг останавливается, оборачивается, видит его руку на дверной ручке и хмурится. — Майк, ты куда собрался? — в голосе в основном недоумение, но и тревога тоже. — Я… мне просто надо выйти. Пройтись. Ноги размять и всё такое. Я… я пойду прогуляюсь. Я потом вернусь. И, сказав это, он выходит и закрывает дверь за собой — резко, прежде чем мама успевает возразить. Чёрт. На улице реально ледник. Возвращаться уже поздно: мама наверняка всё ещё стоит у двери. И Майк не выдержит этого унижения. Он идёт, сам не понимая куда. Просто ставит одну ногу перед другой. Проходит время — и он вдруг останавливается: понимает, где оказался. Край леса. Лес, где стоит замок Байерса. Он делает глубокий вдох — пальцы и нос уже онемели от холода — и делает первый шаг между деревьями. Вокруг тихо. Только мягкий хруст снега под ботинками. Будто мир затаил дыхание и боится существовать целиком. Как и Майк. Через несколько минут он выходит к месту. Он делает шаг ближе к тому, что осталось от крепости: теперь это сломанная куча досок и обрывков ткани — Уилл давно её разбил. В углу этого мусора Майк замечает гнездо — пустое, только пара пушистых коричневых перьев и осколки скорлупы. И ещё — маленький яркий кусочек, торчащий из-под большой доски. Майк наклоняется и вытаскивает его. Это фигурка из DnD. Фигурка Уилла. Уилл говорил, что потерял её при переезде в Ленору и не стал заменять — потому что они всё равно больше не играли. «Уилл-мудрый, Майкл-храбрый» Ага, конечно. Он — «храбрый». Майк — самый трусливый из них всех. Он прячет фигурку в карман, чтобы оставить себе. Из ностальгии? Или из тоски? Из тоски по самому Уиллу — не по его пластиковой версии. Он тяжело, грустно выдыхает и выпрямляется. Пора возвращаться. Пора столкнуться с правдой.

***

Уилл всегда знал, что Майк ему не нравился так, как ему нравились другие его друзья. В детстве ему было трудно понять концепцию влечения. Уилл смотрел на девочек и думал, что они симпатичные, смотрел на мальчиков и думал, что они милые. Но потом он смотрел на Майка и забывал, как дышать. Майк был его первым другом, и долгое время Уилл думал, что одно это уже делало его каким-то образом более особенным, более важным, чем все остальные. Это объяснило бы то, что он в большей степени чувствовал себя самим собой именно с Майком, или то, что ему больше всего нравилось, когда всё внимание Майка было сосредоточено на нём. Отец комментировал эту его «странную одержимость» Майком, то, как Уилл всегда находил способ упомянуть его за ужином, даже если это не вписывалось в разговор. Но понять, что это значит, тогда казалось невозможным. «Гей» – слово, которое его отец использовал для описания его недостатков. И это было не только о том, как он говорил о Майке, но и о том, что ему не нравился бейсбол, или о том, какие цвета он выбирал для рисунков, или о том, как дрожали его руки, когда он впервые взял ружьё. Это была лишь одна из многих вещей, которые, как знал Уилл, ему рано или поздно пришлось бы перерасти. Он всегда думал, что это лишь вопрос времени. Однажды он встретит девушку, и всё встанет на свои места. Взросление поможет ему избавиться от старых привычек. Но пока они были детьми, он позволял себе смотреть только на Майка. С годами Лукас и Дастин присоединились к их компании друзей. Сначала это испугало Уилла, потому что, если то, что было у них с Майком, классифицировалось как дружба, и у них могли быть другие друзья, возможно, их связь не была такой уж сильной изначально. Тем не менее, Майк всегда находил его в переполненной комнате. Независимо от того, кто был с ними, он всегда сначала спрашивал мнение Уилла. Он оставался с Уиллом, когда тот был тихим. Майк всегда заставлял его чувствовать себя особенным. Пока не перестал. Уиллу было двенадцать лет, когда он понял, что влюблён в Майка. В том же году он понял, что Майк никогда не ответит ему взаимностью. До этого он думал, что они одинаковые: не интересующиеся девушками, увлечённые одними и теми же вещами – и друг другом. Но потом появилась она, эта странная, сильная, невозможная девушка со сверхспособностями, которая спасла жизнь Уилла, и внезапно она стала всем, о чём только Майк мог говорить. Уилл почувствовал, как они отдаляются – Майк взрослел в направлении, по которому Уилл не мог за ним следовать. Внезапно тот больше не был таким, как он. Он никогда не будет таким, как он. Это было чувство, похожее на потерю. Он скорбел о будущем, которое представлял себе: он и Майк, проводящие остаток жизни вместе, только они вдвоем в какой-то городской квартире, взрослеющие вместе, стареющие вместе. Но теперь этому уже не суждено было случиться. Потому что Майк был нормальным. Майку нравились девушки. Уилл потратил годы, пытаясь это принять. Он приучил себя принимать это. Когда ему было четырнадцать, он понял, что, вероятно, пришло время разлюбить Майка. Это стало устаревшим и немного жалким, но, возможно, он проигнорировал намёк. И вот он, всё ещё застрявший в чувствах, о которых изначально не просил. Сейчас Уиллу шестнадцать, и всё, что, как он думал, он знал, рухнуло само под собой всего за одну ночь. Когда он просыпается, его глаза горят. Утренний свет просачивается сквозь покрывало, бледный и выцветший. Дождь прекратился, но окно все еще испещрено каплями, словно следами прошлой ночи, теперь растянувшимися по стеклу. Уилл поворачивает голову. Место на кровати рядом с ним пустое. Он смотрит на него целую минуту. Комиксы разбросаны на тумбочке. Картина, которую он написал, все еще лежит на столе. Свечи, зажигалка, всё на месте, словно это просто очередное обычное утро. Медленно Уилл протягивает руку. Его пальцы касаются простыни там, где лежал Майк. Она холодная, будто его уже давно нет. Уилл переворачивается на спину и смотрит в потолок, зрение затуманивается. Он проспал, наверное, часа три. Солнце уже вставало, когда усталость окончательно вырубила его. И все мысли, которые заставляли его метаться в темноте... теперь ни одна из них не имеет смысла. Утро приходит без ответов. Он поднимает руку, медленно прикладывает пальцы ко рту. Губы сухие и немного опухшие. Как доказательство. Невозможного события, произошедшего прошлой ночью. Он пытается представить это, но разум кажется затуманенным – как будто воспоминания даже не реальны. Они набиты ватой, края размыты. Теперь всё это кажется туманом. Чем-то прямо из грёз наяву. Чем-то выдуманным. И это странно, потому что у него нет никаких визуальных воспоминаний о произошедшем. В комнате было темно, за исключением той секунды, когда темноты вдруг не стало – когда молния осветила широко раскрытые глаза Майка и его влажные губы. И он помнит звуки – звук их губ, движущихся вместе. Вздохи и тяжёлое дыхание. Губы Уилла дрожат под кончиками его пальцев. Он целовал Майка. Но это невозможно. Это не они. Это не то, что они делают. Майк не целует парней в губы. Он не задыхается, когда его тянут за волосы – или, может быть, он так делает, но это не то, о чём Уилл должен знать. У него вообще не должно быть этих воспоминаний. Они не его – не могут быть его. Это не имеет смысла. Майк поцеловал его. Уилл прокручивает эту мысль в голове, но она не проникает под поверхность, словно застряла в паутине, не в силах отложиться в его мозгу. В его мозгу, который приучен ожидать отказа. Который знает, что ничего хорошего с ним не случается. Который был натренирован сомневаться, душить любой проблеск надежды годы, годы и годы. Но его тело знает, что это произошло. Его кожа помнит дрожь кончиков пальцев Майка. Его руки помнят текстуру его кудрей, жар его кожи головы. Его губы помнят... Уилл испускает дрожащий выдох и опускает руку. Он встает с кровати и берёт с пола и стула свою затвердевшую от дождя одежду. Только когда он оказывается посреди комнаты с голыми руками и коленями, он осознаёт, что здесь необычно жарко. Он бросает взгляд на будильник, и вот они: мигающие ярко-оранжевые цифры 00:00, как будто само время настойчиво просит перезагрузки. Электричество вернулось. И Уилл чувствует... ничего. Он не знает ничего. Кроме того, что ему больше не место в этой комнате. Пора возвращаться в подвал. Он тихо спускается по лестнице, прижимая подушку к груди. Смех Холли доносится из кухни, яркий и громкий. Сковорода шипит, наполняя дом запахом жареных яиц. С восстановлением электричества в доме снова воцаряется фоновый шум. Уилл пока не готов ни с кем встречаться. Он включает свет в подвале и выкручивает обогреватели на полную мощность. Трубы начинают дребезжать, и этот звук раньше был ему знакомым, но теперь кажется каким-то неправильным. Свет слишком яркий. Комната кажется пустой и бездушной. Матрас на полу кажется меньше, чем Уилл помнит, как будто он сжался за последние несколько дней. Он застилает постель, встряхивая подушку. Свечи разбросаны по полу там, где они их оставили всего пару ночей назад. Он поднимает их одну за другой, воск холодный в руках. Медленно складывает их обратно в коробку, словно упаковывает сон. Что-то болит глубоко внутри него. На нём всё ещё футболка Майка. Когда он встаёт, чтобы поставить коробку со свечами обратно на стол, он замечает свой альбом для рисования. Одна страница наполовину выдвинута – рисунок Майка, который он сделал всего несколько ночей назад. Уилл колеблется. Затем открывает альбом. И вот он – с его тёплыми глазами и тёмными локонами. С мягкими губами, очерченными графитовой тенью. Губами, которые Уилл… Но это не имеет никакого смысла. Он смотрит на набросок. Может быть, если он подумает как следует, то найдёт объяснение. Может быть, есть причины, по которым натуралы целуют своих друзей, причины, о которых Уилл просто ещё не подумал. Ему нужно поговорить с ним. Ещё никогда в жизни ему это не было так нужно. Ему нужно знать, что всё это значит – если это вообще что-то значит. Ему нужно знать, друзья ли они до сих пор, и если нет, есть ли шанс, что они снова будут друзьями когда-нибудь в будущем. Ему нужно знать, зачем Майк совершил такую невероятную глупость и поцеловал его. И, если это хоть как-то поможет, ему нужно извиниться за то, что сделал немыслимое и поцеловал его в ответ. Никогда ещё он не нуждался в чём-то так экстренно. Но и никогда ещё ему не было так страшно. Потому что если он поговорит с Майком, всё это станет реальным – десять лет дружбы могут быть потеряны в один миг. Уилл принимает первый за эту неделю настоящий душ. Он включает слишком горячую воду, пока кожа не становится слишком красной, а ванная не заполняется паром. Тело расслабляется под воздействием тепла, холод, накопившийся за неделю, стекает с него, но это не имеет значения, потому что где-то, куда вода не может добраться, остаётся оцепенение. Он надевает чистую одежду и останавливается у подножия лестницы, глядя вверх на дверь. Он делает долгий глубокий вдох. Что бы ни ждало его там, наверху, в конце концов ему придётся с этим столкнуться. Лампа над головой освещает накрытый для завтрака стол чистым искусственным светом. Яйца, бекон, блины – всё, что они не могли приготовить раньше, теперь лежит горами, словно они ожидают ещё гостей. Волосы миссис Уилер снова идеально завиты и уложены. Мистер Уилер снова выбрит. Нэнси и Джонатан выглядят только что принявшими душ, их волосы чистые и ещё немного влажные. Кофе пахнет так, будто его только что сварили в кофемашине. Холли заливает бекон сиропом. На их лицах сияние, словно они целую неделю не дышали, а теперь наконец-то они снова могут вдохнуть полной грудью. И Майк… Майка здесь нет. У Уилла сжимается желудок при виде его пустого стула. Ему внезапно становится холодно, словно отопление всё так же не работает. Если Майка нет здесь, и его нет в его комнате, значит, он где-то совсем в другом месте. — Эй, Уилл. Ты проснулся! — Джонатан поднимает взгляд от тарелки. Но Уилл не в состоянии ни разговаривать, ни завтракать, ни быть в хорошем настроении. Он в состоянии оцепенения, когда ничто не имеет значения. Даже то, что о нём думает мистер Уилер. — Где Майк? — спрашивает он прямо, голос звучит грубо. — Майк? Хм… понятия не имею. — Он сегодня рано встал, — говорит миссис Уилер, ловя каплю сиропа, прежде чем она стечёт с тарелки Холли. — Он давно ушёл. Тебе что-то от него нужно? Уилл, всё ещё стоящий в дверях, смотрит на неё, не двигаясь. Возможно, сейчас он выглядит немного сумасшедшим, но ему всё равно. — Он сказал, куда пошёл? — Нет, только, что хочет прогуляться, — говорит миссис Уилер, подчёркивая последние слова так, словно тоже сбита с толку. — Ты не хочешь присесть? Уилл заставляет себя подойти и опуститься на стул рядом с братом. Он чувствует вопросительный взгляд Джонатана, но игнорирует его. — Подростки, — бормочет мистер Уилер. — Я и не знал, что они ещё ходят на прогулки. — Ну, неделя выдалась длинная, — Миссис Уилер отпивает кофе. — Наверное, ему просто захотелось выбраться из дома. Взгляд Уилла останавливается на бутылке апельсинового сока перед ним. В животе всё сжимается. Майк не ходит на прогулки. Может, он не хотел никого видеть. Может, он не хотел видеть его. Может, ему нужно пространство и время, чтобы подумать. Может, он растерян. Растерян из-за… Уилл впивается ногтями в своё бедро под столом. Он даже думать об этом не может. — Да, ну, я его не виню, — говорит Нэнси. — Мы были заперты тут целую вечность. — Тебя почти не было дома, — замечает её мать, приподняв брови и переключая внимание. Это первый тёплый завтрак за неделю, но у Уилла нет аппетита, он гоняет яичницу по тарелке. Он чувствует, как взгляд Джонатана обжигает его, но не отрывает глаз от бутылки с соком. Он не может говорить. Не может есть. Не может думать. Всё, что он может, – это сидеть и надеяться, что в какой-то момент хаос в его голове упорядочится во что-то, что он сможет разобрать. После завтрака Уилл быстро встаёт и сразу направляется в подвал. Ещё до того, как он слышит его, он уже знает, что Джонатан идёт за ним. — Уилл! — зовёт он. Уилл останавливается в коридоре, оборачиваясь. — Я в порядке, — бормочет он, прежде чем Джонатан успевает что-то спросить. — Просто плохо спал. — Ты очень плохо врёшь, — Джонатан подталкивает его вниз по лестнице и закрывает за ними дверь подвала. — Ты меня пугаешь. Поговори со мной. Уилл открывает рот, но из него выходит лишь воздух. Он проводит руками по лицу. — Я не могу. — Что-то случилось? С Майком? — Я не могу об этом говорить. — Тебе не обязательно справляться с этим в одиночку, ты же знаешь? — Нет, но мне приходится! — на этот раз слова вылетают громче, чем он намеревался. Но это разочарование копилось годами, и он устал притворяться, что у него такие же возможности, как у всех остальных. Он не может просто говорить об этом – ни о своих чувствах к Майку, ни уж тем более о том, что произошло прошлой ночью. Не без того, чтобы раскрыть и Майка. Любовь – самая изолирующая вещь в мире для таких парней, как Уилл. И Джонатан, возможно, всю жизнь был аутсайдером, но в конце концов он может держать свою девушку за руку на публике, у него есть рождественские ужины и вечера кино, и неважно, какую музыку он слушает, он будет соответствовать социальным нормам так, как Уилл никогда не сможет. Выражение лица Джонатана меняется, и боль, мелькнувшая в его глазах, тут же заставляет Уилла смягчиться. — Послушай, — говорит он тише. — Прости, хорошо? Но есть вещи, о которых я просто… не могу говорить. — Но в этом-то и суть, Уилл, — губы Джонатана сжимаются в тонкую линию. — Я хочу, чтобы ты рассказывал мне именно такие вещи, понимаешь? То, что, как тебе кажется, ты никому больше не можешь рассказать. Если бы Уилл не был таким измотанным, таким растерянным и лишённым сна, возможно, всё это не казалось бы ему таким невозможным. — Может быть, я расскажу, — говорит он уже тише. — Но сейчас мне просто… мне нужно поговорить с Майком. На лице Джонатана мелькает беспокойство. — Вы снова поссорились? — Нет. То есть… я не знаю, — Уилл чувствует себя выжатым и опустошённым. Нет никакого способа всё объяснить. — Прошлой ночью мы… неважно. Утром его не было в комнате, а теперь он ушёл, и я не знаю, избегает ли он меня, не хочет ли разговаривать, или… друзья ли мы ещё вообще. На последних словах его голос становится тише и немного дрожит. — Хэй, — Джонатан подходит ближе, говорит мягко. Его тёплая рука ложится на плечо Уилла. — Что бы это ни было… ему, наверное, просто нужно время. Когда мы с Нэнси ссоримся, выбраться из дома помогает. Ну, знаешь, вернуться с более ясной головой. Уилл сомневается, что любая причина ссор Джонатана и Нэнси может сравниться с тем экзистенциальным, мучительным, смерти подобным кризисом, в котором он и Майк сейчас находятся. Но он не говорит этого. Он просто кивает, уставившись в стену, зрение затуманивается. Джонатан смотрит на него какое-то время, словно всё ещё ждёт, что он заговорит. Уилл молчит, и он вздыхает: — Мама звонила. Она купила торт в магазине, спросила, не хотим ли мы прийти отпраздновать. — Отпраздновать, — это слово кажется нелепым. — То, что электричество вернулось. То, что у нас всё в порядке – ну, знаешь, что это был не Векна. Но Уилл не может думать ни о чём из этого. Не сегодня. — Я не знаю. — Может, стоит выбраться из дома, — Джонатан слегка сжимает его плечо. — Проветрить голову. Отвлечься. Но Уилл не хочет, чтобы его отвлекали. Он хочет остаться здесь, застыв, пока Майк не вернётся домой, и они не смогут посмотреть на беспорядок, который устроили. И, возможно, этот разговор станет их последним, но, по крайней мере, Уилл будет знать. Но Майка нет дома. Уилл не спит всего час, и этот день уже кажется ему худшим в его жизни. Может быть, и правда стоит выбраться. Он прерывисто выдыхает и смотрит на брата. — Ладно. Да. Поехали. Каждый светильник в хижине Хоппера ярко горит, словно у них праздник. Внутри пахнет свежевыстиранным бельём и горячим душем, а на плите что-то бурлит. Весь дом гудит – тёплый, переполненный, вибрирующий от шума людей, которые, прежде всего, испытывают облегчение. Мать обнимает его крепче всех. Её свитер пахнет стиральным порошком и кофе. Торт из магазина немного суховат, обогреватели выкручены на полную мощность, как будто им нужно доказывать, что они работают. Они пьют кофе – слабый и слишком горячий – и обсуждают, насколько бесполезным было всё их «расследование». — Я же говорила вам с самого начала, что это всего лишь меры предосторожности, — пожимает плечами Джойс, смахивая крошки со стола. — Да, но стоило убедиться, — ворчит Хоп. — И, по крайней мере, Оди получила неплохую тренировку. Возможно, Уиллу всё сошло бы с рук, если бы не его брат и сестра. Оди сразу замечает. На протяжении всего кофе с тортом она неотрывно смотрит на него, впиваясь взглядом в висок, острым и немигающим, словно пытается заставить его заговорить силой разума. Будь он сильнее, возможно, Уилл приложил бы больше усилий, чтобы держать нормальное лицо. Но оцепенение, словно туман, висит между ним и всеми остальными – всё приглушённое и невесомое. Когда их мама и Хоппер начинают греметь посудой в раковине, Оди цепляет его за запястье и тащит в свою комнату. Джонатан следует за ними, закрывая за собой дверь. — Уилл, — говорит она, беря его руку в свои. — Что случилось? — Даже не пытайся, — бормочет Джонатан, но его взгляд нежен. — Я уже пробовал. Оди бросает на него взгляд. — Ну, а ты не думал, что он поговорит со мной? — Вы же знаете, что я здесь, да? — вздыхает Уилл. Он падает на незастеленную кровать Оди, погружаясь в кучу одеял. — Простите. Можем мы не делать этого? Я ни с кем из вас не буду разговаривать. Он сворачивается калачиком на кровати Оди и натягивает одеяло на голову, словно укрываясь в пещере. Оди тихо и разочарованно выдыхает. Он их не видит, но чувствует, как матрас прогибается по обе стороны от него, когда они забираются на кровать. Их вес осторожно перемещается, движения аккуратные. Он прислушивается к тишине, к тихому звону посуды, доносящемуся из кухни по коридору. — Майк сказал тебе что-то плохое? — спрашивает Оди после паузы. — Нет. — Он может быть грубым. — Он может быть придурком, — соглашается Джонатан. — Правда? Иногда я смотрю на него и задаюсь вопросом, что вообще происходит у него в голове, а потом понимаю, что не так уж и много, как я всегда думала. — Знаешь, он был таким же, когда они с Уиллом были детьми, иногда кажется, что у него совсем нет фильтра, и... — Ребята! — стонет Уилл, стаскивая одеяло с лица. — Майк ничего не сделал. — Ты уверен? — Оди проводит пальцами по его руке. — Потому что я могла бы поговорить с ним за тебя. — Знаешь, нам стоит, — Джонатан смотрит на Оди, затем на Уилла. — Мы могли бы прижать его к стенке, пока он не извинится. — Ага, — сухо говорит Оди. — Я могла бы пытать его своим разумом. Уилл смотрит на них – на своих странных брата и сестру, пытающихся выглядеть устрашающе, но с треском проваливающихся. И он не может сдержаться и издает скрипучий, неохотный смешок и трёт лицо. — Вы двое такие глупые. Оди лучезарно улыбается, словно её план сработал, и кладёт ему на щёку руку, ладонь тёплая. — Рада видеть, как ты улыбаешься. — Заткнись, — стонет Уилл. — Нам не обязательно говорить о глупом Майке, — говорит она, придвигаясь ближе. — Давай, Уилл. Делись одеялом. Это односпальная кровать, но они всегда хорошо устраивались в ограниченных пространствах. Под одеялом их ноги переплетаются, локти упираются в ребра.

Оди облегчает ему задачу. Она начинает болтать о сплетнях, которые подслушала, шпионя за рабочими и бизнесменами, и каждое предложение пронизано её странным, милым рвением. Пока она говорит, её пальцы медленно и рассеянно перебирают волосы Уилла. Запах её шампуня прилип к одеялу, и это успокаивает. Уилл расслабляется на матрасе, его веки тяжелеют, следуя за ритмом её голоса. Она выделяет некоторые слова, прямо как их мать. Джонатан время от времени вставляет вопросы, поддерживая её болтовню, чтобы Уиллу не пришлось ничего говорить. Он просто слушает, как их голоса переплетаются вокруг него. И он понимает, как сильно он скучал по этому – только они, странное трио из братьев и сестры, перешучивающихся, дышащих одним воздухом, соприкасающихся коленями. Это хорошо. Вспомнить, кто он такой, за пределами дома Уилеров. Когда солнце садится за деревья, в хижине воцаряется полумрак. Джойс зовет их из коридора. В какой-то момент Уилл, должно быть, задремал, потому что Оди будит его, положив тёплую руку ему на плечо. — Пора ехать, Уилл. Возращайся поскорее, хорошо? На крыльце она крепко обнимает его, её волосы щекочут его щёку. Он обнимает её в ответ. — Я люблю тебя, Оди. — Я тоже тебя люблю, — в её голосе слышится улыбка. Джонатан полуобнимает Уилла, прежде чем подтолкнуть его к велосипедам — Давай. Поехали.

***

У входной двери дома Майк замирает надолго. Лицо онемело, волосы кажутся почти мокрыми от холода. Он понятия не имеет, как вообще будет говорить с Уиллом. Не знает, с чего начать. Наконец он нажимает ручку и входит. Тепло накрывает волной вместе с запахом бекона. Он вешает куртку, уже собирается сразу подняться к себе — и слышит голос мамы. — Майк? Это ты? Чёрт. — Да, это я. — Где ты был, чёрт возьми? — Что? Я же сказал, я пошёл прогу— — Майкл, прошло четыре часа! Какая прогулка длится четыре долбаных часа? Четыре. Ему казалось — час, максимум два. — Блин… то есть, прости, мам. Я просто… — он не находит оправдания. — Я заходил к Лукасу. Он хотел мне кое-что сказать. Мама не выглядит убеждённой, но дальше не давит. Вместо этого предлагает ему поесть что-то горячее: он слишком долго был на холоде. И Майк вдруг понимает, что он реально голоден. Чувства возвращаются медленно. — Ладно. Давай. Мама улыбается и идёт за ним на кухню. Там сидят Нэнси и Джонатан: Джонатан возится с камерой, Нэнси читает статью из отцовской газеты. Уилла нет. Как только Майк входит, Нэнси поднимает голову и смотрит прямо ему в душу. Взгляд решительный. — Держи, — мама ставит перед ним тарелку горячей лазаньи. Майк начинает есть, а Нэнси продолжает смотреть — пока он наконец не шепчет: — Что? — Мы с тобой поговорим. Наедине. У Майка всё внутри сжимается узлом. Тревога поднимается моментально. Он избегал оставаться с ней наедине с тех пор, как она «застала» Уилла в его комнате, но теперь избежать не получится. Он тянет обед как можно дольше, но как только заканчивает, Нэнси складывает газету, встаёт и одним взглядом приказывает ему сделать то же. Они выходят из кухни и останавливаются у лестницы. — Ну… — пытается начать Майк, чтобы разрядить. Нэнси даже не старается. — Что происходит между тобой и Уиллом? Майк громко сглатывает. Горло пересыхает мгновенно. — Ч… что ты имеешь в виду? — Не начинай. Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Он молчит. — Ладно, тогда я скажу. Вы с Уиллом месяцами не разговаривали. Почти даже не смотрели друг на друга. Делали вид, будто друг друга не существует. А потом я узнаю, что последнюю неделю вы снова общаетесь. И не просто общаетесь — вы делили комнату. И, если мои глаза мне не врут, я ни разу не видела, чтобы ты вытаскивал свой запасной матрас, значит всё указывает на то, что вы не просто делили комнату — вы делили кровать. А теперь объясни мне: как два лучших друга перестают разговаривать вообще, а потом за одну неделю становятся ближе, чем когда-либо — и потом я вижу, как Уилл сегодня утром спускается вниз в твоей футболке, с лицом, будто пережил худшую ночь в жизни, и первое, о чём он спрашивает, — где ты был. М? Теперь понял, о чём я? Пока Нэнси говорит, глаза Майка начинают жечь. Он изо всех сил держится, чтобы не заплакать при ней. — Ну… — и этого слова хватает. Слёзы тут же начинают течь, лицо мокнет, глаза всё ещё болят после бессонной ночи. Лицо Нэнси меняется: из злости — в чистое сочувствие. И всё равно в ней остаётся растерянность. — Чёрт… — она кладёт руку ему на плечо, будто не знает, как утешать. — Майк, что… что случилось? Что произошло? Майк начинает нести бессвязный поток: что всё неправильно, что он всё испортил, что он кусок дерьма, что он никогда не будет нормальным. Слова вываливаются комком. Нэнси молчит, пока переваривает. Потом говорит: — Майк… помнишь всё то, что говорил папа, когда Уилл пропал? Эти… обвинения, которые он разносил другим родителям? Всё то, что он говорил — это неправда. То есть… — она запинается, ищет слова. — Может, если Уилл и правда такой… но ты же понимаешь, что это не делает его плохим? Я… я не то чтобы всё понимаю, но… он не неправильный человек, если он такой. Майк стирает слезу с щеки и делает маленький глоток воздуха. — Ты уверена? — Да. Он колеблется, не решаясь сказать то, что у него внутри. Но Нэнси продолжает сама: — И если кто-то… Уилл, то есть… если Уилл почувствует что-то к кому-то… к такому, как он… я не думаю, что это плохо. — Она замолкает и смотрит на Майка так, что тот понимает: она всё поняла. — И ты… и вообще кто-то… примет его таким? — Конечно. Папа всегда несёт чушь. Они оба усмехаются, и Нэнси обнимает его, крепко сжимая. Потом они расходятся, и когда Майк уже собирается подняться наверх, Нэнси останавливается и говорит ему ещё одно: — И, Майк… знаешь. Избегание никому не помогает. Лучше смотреть прямо. Она улыбается поддерживающе и уходит. Майк поднимается к себе и падает на кровать. Кровать аккуратно застелена. Дополнительной подушки и одеял Уилла не видно. Уилл, должно быть, убрал всё, когда проснулся, — и ушёл обратно в подвал. Майк прокручивает разговор с Нэнси — и в груди распускается надежда. Может, он и правда не «неправильный» за то, что чувствует это. И, может быть, Уилл чувствует то же. Хотя шанс, что они смогут чем-то быть, всё равно кажется почти нулевым. Оставшуюся часть дня Майк проводит в комнате: то комиксы, то радио на музыкальном канале — наслаждается тем, что электричество вернулось. В какой-то момент он достаёт бумагу и ручку и начинает набрасывать идеи для новой кампании — вдохновение накрывает особенно после того, как он нашёл фигурку клирика Уилла.

***

Дом Уилеров сияет в темноте, как и прежде. Светильник на крыльце резко включается, когда они въезжают на подъездную дорожку, заливая двор мягким жёлтым светом. Они входят внутрь, и тепло мгновенно проникает в кости Уилла. — Я пойду переоденусь перед ужином, — говорит Джонатан, сжимая его плечо, прежде чем спуститься в подвал. Уилл вешает шарф и сбрасывает кроссовки на коврик. Он слышит голоса из гостиной, знакомый звук громко работающего телевизора. Мистер Уилер, вероятно, с самого утра не отрывался от экрана, наверстывая упущенное. — Уилл? — окликает миссис Уилер. — Это ты? Он входит в светлую кухню. Над плитой клубится пар, пахнущий чесноком и чемто сладким. Миссис Уилер стоит там, помешивая соус. — Слава богу, — она улыбается ему, но улыбка немного натянутая. — Все остальные в этой семье бесполезны, можешь помочь мне накрыть на стол? — Конечно. Он закатывает рукава и тянется за тарелками. Из гостиной гремит выпуск шестичасовых новостей. Холли, скрестив ноги, сидит на ковре, нанизывая бусины на браслет, полностью погруженная в своё занятие. Сцена выглядит мирной, словно это просто очередной обычный день. — Э-э, — говорит Уилл, ставя тарелки. — А Майк... — О, он пришёл домой чуть раньше, — миссис Уилер не поворачивается, просто продолжает помешивать блюдо. — Думаю, он у себя в комнате. — О, — его желудок сжимается от нервного напряжения. — Ладно. Он раскладывает приборы, но руки у него дрожат. В горле внезапно пережимает, во рту пересыхает. Он вытирает влажные ладони о джинсы. — Могу я ещё чем-нибудь помочь? — Ну, если ты спрашиваешь, большая часть продуктов всё ещё на крыльце. Можешь занести их в дом, если хочешь. — Я сделаю это, — быстро отвечает он. Что угодно, лишь бы чем-то себя занять. Он снова надевает кроссовки и выходит из дома. Снаружи холод тут же пробирает его до костей. Коробки с продуктами из холодильника стоят под брезентом вдоль дома. Он заносит их по одной и раскладывает всё обратно, пытаясь вспомнить, где что лежало. Когда он возвращается за последней коробкой, то замечает, что дно влажное, промокшее от того, что стояло на залитом дождём полу. Когда он поднимает её, дно провисает, бутылки опасно звенят. — Чёрт, — бормочет он, опуская коробку обратно на бетон. Где-то вдали лает соседская собака. Он становится на колени на мокрые доски и проверяет каждую банку и бутылку на наличие трещин, пальцы немеют. Холод поднимается вверх от коленей. Коробка теперь бесполезна, поэтому он зажимает две бутылки и несколько банок под мышками, берёт по одной в каждую руку и возвращается на кухню.

***

Майк решает спуститься в низ, чтоб выяснить от куда так вкусно пахнет. На кухне огромная кастрюля пасты и отдельная кастрюля с пузырящимся соусом. Мама видит, что он смотрит, и просит попробовать пасту — она кипит, и она не может понять, готова ли. Майк тянется к ящику с приборами, берёт вилку — и замирает, услышав звон стекла снаружи. Он игнорирует это и накручивает на вилку макароны. — Ну как? — нетерпеливо спрашивает мама. — Я ещё даже не попробовал, мам. И в этот момент он слышит, как открывается дверь. Кто-то заходит — и замирает в проёме. Майк поднимает глаза от пара над пастой. Это Уилл. Он стоит с руками, полными стеклянных банок и контейнеров. Вот он, Майк, стоящий у плиты под тёплым светом потолочной лампы, вылавливающий макароны из кастрюли. Его лицо расслабленое – нормальное, и на мгновение Уилл цепляется за глупую, отчаянную мысль, что, может быть, он всё это вообразил, выдумал. Что, может быть, всего этого вообще не было, и он просто сошёл с ума. Но тут Майк поднимает взгляд. Они смотрят друг на друга, и ни один будто не дышит. И вот так, в одно мгновение, онемение пропадает. Каждый нерв внутри Уилла в огне. Горит при виде него. Банки в его руках вдруг кажутся слишком тяжелыми. Он не может дышать. Это тот парень, которого он поцеловал прошлой ночью. Майк – с его знакомым лицом, Уилл видел, как оно взрослеет и обретает черты. С его растрёпанными волосами, которые выглядят так, будто он провел последние несколько часов в постели. Майк, который раньше придумывал для него истории, чтобы заглушать крики отца Уилла. Тот самый мальчик, который подошёл к нему на качелях и попросил его быть его другом. Уиллу требуются все его силы, чтобы не уронить продукты. — Майк, я попросила тебя попробовать пасту, — повторяет мама, уже раздражённо. — Да… — Майк пытается вернуться в реальность, но всё в нём — на Уилле. — Прости. Кажется… эм… ещё минуты две. — Хорошо. Позовёшь Нэнси и Джонатана ужинать? — Ладно. Выходя из кухни, Майк задевает плечом плечо Уилла. Снаружи это просто случайность. Внутри — горло сжимается так, что он сжимает ладони в кулаки и впивается ногтями в кожу. Ему нужно поговорить с Уиллом сильнее, чем ему когда-либо нужно было что-то. Пока он зовёт Нэнси и Джонатана наверх, Майк уже понимает: этот ужин будет адом. Майк стоит у подножия лестницы и тянет время. Джонатан проходит мимо. Потом Нэнси — и замедляется, шепча: — Ты сможешь. Уилл сидит за столом, вперившись взглядом в текстуру дерева. Холли болтает рядом с ним, но её голос звучит приглушённо и искажённо, словно он находится под водой. Наконец, слыша, как вся семья уже расселась и говорит, Майк медленно тащит себя к столу. Единственное свободное место — стул рядом с Уиллом. Сев, Майк бросает короткий взгляд на Уилла — тот смотрит в тарелку и лениво крутит пасту вилкой, избегая любых взглядов. Желудок Уилла скручивается в тысячу узлов. Майк оглядывает стол: Джонатан смотрит на Уилла с тревогой. Мама — тоже. Нэнси бросает взгляды на Майка. Все необычно тихие. Даже Холли. Кто-нибудь, убейте меня. Прямо сейчас. — Настолько плохо? — спрашивает мама через минуту, видя, как Майк ковыряется в еде. — Э-э, нет, — бормочет Майк, уставившись в вилку. Нога начинает дрожать под столом — он пытается остановить это, чтобы не сорваться снова. — Что-то случилось? Лицо Уилла горит — Нет, мам, — выходит резче, чем он хотел. — Я просто… не голоден. — Ты заболеваешь? Вы же вчера были в шторме, да? Я видела ваши ботинки у камина. Шторм. Пальцы под пледом. Голая кожа. Тепло от того, как они держали друг друга. И то, что Майк не отодвинулся, когда они… — Эм… да. Мы были. Уилл впивается ногтями в ладонь, пока не чувствует жжение. Тишина слишком громкая. Джонатан прочищает горло. Джонатан кашляет — очевидно фальшиво — и наконец ломает паузу: — Очень вкусно, миссис Уилер. — Ой, спасибо, милый! Снова тишина. Уилл заставляет себя дышать, медленно вдыхая через нос. Но грудь всё равно сдавливает, словно ему не хватает воздуха, словно на него давит что-то тяжёлое. Грудь Майка болит от тревоги. Он механически крутит пасту и иногда ест. Вторая рука бесконечно дёргает шнурок спортивных штанов — единственное, чем он может занять нервную энергию. Раньше он сдирал кожу вокруг ногтей до крови, но научился не делать этого. Теперь остался только шнурок. Он чувствует на себе взгляд Уилла — тот следит за его судорожными движениями. Но Майк не поднимает глаза. Он не выдержит увидеть лицо Уилла. Когда ужин наконец заканчивается, Майк встаёт так быстро, как может, открывает холодильник и ставит туда тарелку с почти нетронутой едой. — Я потом доем. Я пойду лягу. Мне что-то не очень. Выходя из кухни, он идёт нарочно медленнее, надеясь, что Уилл пойдёт за ним. Но у лестницы он видит: Уилл всё ещё сидит за столом. Обычно Уилл первый, кто помогает миссис Уилер убрать со стола. Но сейчас он просто сидит, застыв, и смотрит на дверь, за которой только что исчез Майк. Вокруг него звенят тарелки, а Холли болтает что-то о книге, которую читает. Рука Джонатана касается его плеча, и он тихо произносит что-то, звучащее как: «Всё будет нормально». Но ничто не сможет сделать это нормальным. Медленно Уилл поднимается со стула и выскальзывает в коридор, закрывая за собой дверь. Останавливается, прижимаясь лицом к двери. Тишина воцаряется вокруг него. Он делает долгий, глубокий вдох. Он не хочет быть один. Он не хочет, чтобы его мозг получил возможность обдумать всё в одиночестве – ничего хорошего из этого не выйдет. Но он не может и вернуться обратно. Он не может находиться в одной комнате со всеми этими людьми и притворяться, что всё хорошо. Он поворачивается... И резко вдыхает воздух. Майк поворачивается и смотрит прямо на него. Уилл останавливается как вкопанный. Он замирает, и в глазах появляется паника. — Прости. Я… не хотел тебя напугать. Уилл открывает рот, но не может вымолвить ни слова. Горло ощущается пересохшим и сдавленным. — Эм… — грудь Майка будто придавили. Он резко встаёт, вытирает вспотевшие ладони о штаны и неловко кивает в сторону подвала — туда, где их никто не услышит. — Ты… хочешь… можем… поговорить? Уилл ждал этого весь день. Чтобы Майк заговорил с ним. Но теперь, когда он прямо перед ним, он не чувствует себя готовым. — Э-э… да. — Мы не обязаны… если тебе нужно время. — Нет. Нет, всё нормально. Майк открывает дверь подвала и спускается. Проверяет, идёт ли Уилл следом. У Майка ощущение, что он вот-вот потеряет сознание. Ноги Уилла нетвёрдые, когда он тихонько закрывает за ними дверь. Внизу Майк нащупывает выключатель и включает свет — и тут же жалеет, потому что хотел бы темноту обратно. Темнота была их защитой. То существо, которое сидело на груди наверху, теперь как будто размножилось в десять раз. Вдохнуть трудно. Уилл стоит в нескольких шагах, смотрит на Майка осторожно. Майк чувствует себя голым. Выставленным. Уязвимым. Он не знает, куда деть руки, и начинает делать ими бессмысленные движения — просто чтобы не стоять столбом. Уилл, кажется, ещё никогда в жизни так не нервничал. Его сердце бешено колотится в груди, когда он смотрит, как Майк мешкается возле полок, выглядя так, словно не знает, что делать с руками. Он просовывает большие пальцы в петлю ремня, затем опускает руки по бокам, а после откидывает волосы с лица. Трубы дребезжат, упорно нагревая комнату. Уилл хотел бы, чтобы они этого не делали. Хотел бы, чтобы в комнате было холодно, а свет с потолка не был таким ярким. Может, в темноте было бы проще. Тишина давит ему на горло, словно пытаясь вытянуть из него слова. Один из них должен сказать что-то. — Эм… Он поднимает взгляд от собственных пальцев на глаза Уилла —расширенные, испуганные — и снова отводит. — Прости. Если ты не хочешь, чтобы я… — Майк дрожащим вдохом давится. — Я могу уйти. — Нет, — быстро говорит Уилл. Быстрее, чем Майк ожидал. — Останься. Пожалуйста. Сердце Майка спотыкается. Он кивает и пытается улыбнуться, но мышцы лица как будто деревянные. — Ладно. Тишина. Только ровное дребезжание отопления. Уилл вытирает ладони — он нервничает так же сильно — и чуть покачивается на месте. Ничто в мире не могло подготовить Уилла к такому. Ни за что на свете он не представил бы себя в такой ситуации. Майк пытается придумать, с чего начать. Как начать. Чем начать. — Ну… — говорит он, снова поднимая взгляд. — Что… э-э… делал сегодня? Этот вопрос настолько невинный, настолько обыденный и настолько до боли не относящийся к делу, что Уилл почти хочет рассмеяться. Но, может быть, так лучше – начать с безопасного. — Эм… — голос Уилла чуть хриплый. — Ездил к маме и к Оди. — Круто. Майк думает: он сказал Оди про прошлую ночь? Рассказал, как Майк прижался к нему губами? Они там смеялись над тем, какой Майк жалкий? Снова тишина. С тех пор, как их губы разъединились прошлой ночью, в голове Уилла непрекращающийся круг мыслей – вопрос, ответ на который он так нуждается и боится услышать. Ему приходится приложить все усилия, чтобы не выпалить его. Зачем ты меня поцеловал? — А ты? — спрашивает он вместо этого. — О, я… — чёрт. Он не может сказать правду. — Просто гулял. Мне нужно было… прочистить голову. Уилл кивает, будто не верит. — Ну и? Помогло? — Что? — Голова стала… яснее? — Я… — Майк начинает, но ему нужно двигаться, нужно делать что-то, чтобы не сойти с ума. Он начинает ходить туда-сюда по комнате. — Не знаю, — признаётся он. Голос звучит раздражённее, чем он хотел. — Не знаешь? — Да. Самая длинная тишина. Майк продолжает мерить шагами подвал. Уилл хочет, чтобы он просто сказал это – выпалил всё и перестал так усложнять ситуацию. Но задавать вопросы – всё равно что снова оказаться в буре, потому что Уилл не уверен, хочет ли он услышать ответ. — Эм… что именно… ты не знаешь? Майк останавливается на полушаге. Он пытается сказать — и слова застревают. Потом всё-таки вываливается: — Я не знаю… ничего. Уиллу нужно, чтобы он был немного более конкретным. — Например? Господи. Неужели Уилл не может хоть раз помочь ему? Майк думает, как сформулировать. Не находит. Трёт глаза ладонями — в темноте вспыхивают «фейерверки» на секунду — и наконец говорит: — Я… больше всего я не знаю, как вообще об этом говорить, Уилл. Он делает шаг и падает на диван, сворачивается калачиком, обнимая колени, стараясь стать меньше. Занимать меньше места. Он выдыхает дрожаще, голова кружится. — Слушай. Я… — снова начинает он. — Весь день я пытался придумать, как это тебе объяснить. Я попробую, но… я не уверен, что это будет иметь смысл. Ладно? Уилл стоит, глядя на своего лучшего друга так, будто от этого зависит его жизнь. Кажется, всё вело к этому моменту – каждый взгляд, каждое прикосновение за прошедшую неделю, молчаливо умоляя об объяснении. Только вот Уилл совершенно этого не ожидал. — Ладно, — говорит он тихо. — Ладно. — Майк сглатывает. — Эта неделя была… очень странной. Уилл, моргая, медленно кивает. Прошлая неделя, без сомнений, была самой сбивающей с толку и запутанной в его жизни. Просто он не думал, что она была такой же для Майка. — Я был рад, что мы снова вместе. — Я тоже. — Я очень хочу быть твоим другом, Уилл… я люблю быть твоим другом. Это правда. Он скучал по своему лучшему другу всё то время, что они были далеко. Но это не вся правда. Не та правда, которую он прятал от всех — даже от себя — слишком долго. Та правда, которая вернулась к нему прямо перед тем, как Уилл и Оди переехали в Ленору, во время последнего прощального поцелуя с Оди. — Я тоже, — Уилл отвечает ещё тише. — Но потом вчера ночью… Вчера ночью. Дрожащее дыхание Майка на его щеке. Их губы, соприкасающиеся будто случайно. Пальцы Уилла на футболке Майка. Майк, задыхающийся на его губах. А затем – вспышка молнии. Жар поднимается по шее Уилла, когда он видит, как лицо Майка вспыхивает перед ним. Они смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, словно не могут поверить в то, что они сделали друг с другом. Щёки Майка горят, тело покалывает от воспоминания. Уилл тоже смотрит шире, как будто ищет в Майке душу. — Чёрт, — выдыхает Майк и откидывает прядь с лица. — Я не могу об этом говорить. Пауза. — Сегодня утром мне казалось, что мне нужно поговорить с кем-то. Но я шёл и шёл — и не мог придумать ни одного человека. Как будто… никто не поймёт, понимаешь? — Да, — говорит Уилл. Весь день он чувствовал то же самое. Но он всё ещё в замешательстве насчёт того, что именно приводит в замешательство Майка. — И как будто… во всём этом городе нет ни одного человека, который… — Майк неопределённо машет руками. — Который поймёт. Я даже не про то, что они будут мудаками. Они просто… не поймут. Уилл хотел бы, чтобы Майк просто сказал то, что имеет в виду, использовал конкретные слова вместо расплывчатых фраз, чтобы Уилл мог перестать искать всевозможные интерпретации. Но Майк выглядит таким потерянным, таким беспомощным, он словно разваливается прямо на глазах, и это пробуждает в Уилле что-то ещё, потому что прежде всего Уилл хочет быть его другом. Майк явно страдает, и первый его инстинкт – помочь ему, успокоить его. Это чувство сильнее его собственного отчаяния. — Я бы понял, — слышит он свой голос. — Ты можешь поговорить об этом со мной. — Нет, не могу. — Почему? Майк колеблется. — Потому что это про тебя. Жар поднимается под кожей Уилла, и он борется с желанием опустить голову. — О… ладно. Эм… но… Ему нужно сосредоточиться. Сосредоточиться на Майке, которому трудно так, как Уилл никогда раньше не видел. Конечно, у него и раньше бывали кризисы, но это никогда не было так. Он никогда не выглядел таким потерянным. Уилл делает глубокий вдох. — Эм… мы… мы всё ещё друзья, да? Тяжесть на груди Майка чуть ослабевает. — Конечно. Облегчение охватывает Уилла, и его следующий выдох выходит немного дрожащим. Это хорошо. Это единственное, что имеет значение. Это то, на чём ему нужно сосредоточиться: быть другом Майка. — Так что, как твой друг, — говорит он с новообретённой смелостью. Он не знает точно, к чему это приведёт, но это то, в чём он хорош, это то, где он чувствует себя в безопасности. — Ты можешь поговорить со мной. Потому что, может быть, я пойму, и я… в первую очередь я хочу быть твоим другом. Прежде всего. У Майка болит сердце от этих слов — нежность накрывает волной. — Я хочу, Уилл. Я просто не знаю как. — Я тоже, — отвечает Уилл, потому что это правда. Он понятия не имеет, как вести этот разговор – главным образом потому, что не позволяет своему разуму полностью осознать, о чём вообще идёт речь. — Но, может быть, мы могли бы попробовать? Вместе? Майк поднимает взгляд на него, его тёмные глаза теперь неподвижно смотрят на лицо Уилла. Кажется, он какое-то время размышляет. Затем слегка пожимает плечами и откидывается назад на подушку. — А с чего вообще начинать? Уилл вдруг понимает, что всё ещё стоит, поэтому садится на противоположный конец дивана, стараясь оставить между ними достаточно места. — Эм, я не знаю, — говорит он, прочищая горло. — Ты сказал, что эта неделя была запутанной и сбивающей с толку? — Да, — выдыхает Майк. — Но и до этого меня сбивало с толку. — Что сбивало тебя с толку? — Ты. О. Сердце Уилла замирает. Он смотрит широко раскрытыми глазами. Ему нужно, чтобы Майк выражался яснее, потому что он не знает, как долго сможет убеждать себя в том, что они говорят о чём-то совершенно другом. — Эм, — осторожно произносит он. — Как долго я… сбиваю с толку? — Не знаю, — Майк заставляет себя смотреть в вмятину на полу. Контакт глазами кажется слишком интимным. — Наверное… года два? Два года. Мысли Уилла закручиваются в спираль. Это… Как…? И о чём вообще они говорят? Потому что, если думать рационально, у него есть довольно хорошая догадка, но каждая клетка его тела протестует, отказываясь впускать эту мысль в разум. Это невозможно. Этого просто не может быть. Потому что последние два года Уилл совсем не был сбит с толку, совсем не был запутавшимся. Он был уверен, абсолютно уверен, что Майк не испытывает к нему ответных чувств. Он был настолько убеждён, что это не оставляло места для любых других вариантов. Так что... что? — Знаешь… — Майк собирает смелость, вспоминая разговор с Нэнси. — Я очень хорошо умею… игнорировать вещи. Запихивать их вниз. Я знал, что я в чём-то путаюсь, но будто мозг отказывается это складывать. И я так и остаюсь… в этом. Без вывода. Просто с ощущением… чего-то. — Он делает вдох и вдруг слышит себя со стороны. — Господи, я ужасно говорю. Уилл молчит — переваривает. — Слушай, — Майк поднимает взгляд: Уилл смотрит очень осторожно, почти не дышит. — Я умею убедить себя в одном, а потом понять, что всё было по-другому, когда уже поздно, и я делаю больно тебе или делаю больно Оди, и потом… я уже вообще не понимаю, что происходит. Половину времени я даже не знаю, что я чувствую. Тишина. Уилл впитывает каждое слово, но будто не осознаёт их. Он уже не в состоянии задавать вопросы, но это больше и не нужно. Что-то изменилось в Майке, как будто он прорвался сквозь фильтр в своём сознании, который мешал ему говорить. Майк должен остановиться. Но рот продолжает сам: — Когда вы переехали, я не мог перестать думать, как иначе могло бы быть то лето, если бы я не был… ну, таким. И каждый раз, когда я думал слишком долго, я писал Оди письмо. И я знаю, это нечестно по отношению к ней и к тебе, но мне казалось, что так будет… не знаю. Менее реальным. Менее страшным. Уилл медленно кивает. Очень медленно. — А потом Оди написала, что тебе нравится какая-то девочка, и я почувствовал… не знаю. И когда я увидел тебя в аэропорту, я, кажется, был… в стыде. — Стыдно, — повторяет Уилл, не в силах уловить смысл. — Стыдно за что? Майк застывает. Следующие слова изменят всё. — От того, что я… допустил мысль, что ты можешь… нравиться мне, — говорит он наконец. — Что ты мог бы… ну. Любить меня. Тишина. Уилл широко раскрытыми глазами кусает губу — нервно. — Я знаю, это глупо, самоуверенно, но когда Оди сказала, что тебе нравится кто-то другой, я… почувствовал себя будто… преданным? Разговор дошёл до точки, когда Уилл уже больше ничего не понимает. Так вот в чём дело – в том, что Уиллу нравится Майк? Вот что его запутало и сбило с толку? Об этом они говорили всё это время? Уиллу нужно время подумать, но Майк уже говорит дальше, всё больше и больше слов, и, похоже, он не собирается останавливаться в ближайшее время. — И в Леноре я решил, что ты не… ну, не любишь меня. Но потом ты начал давать мне миллион смешанных сигналов. — Что? — голос Уилла звучит грубее, чем обычно. — Я… что? Майк не верит, насколько Уилл слепой. — Ты давал! Сначала ты подарил мне картину, и я подумал: «Окей, может я не тупой, и ты правда влюблен в меня» А потом ты сказал, что Оди её заказала, и я подумал: «Ладно, я просто полный дебил». А потом ты весь день убеждал меня, какие мы с Оди идеальные, и я думал: ты хочешь, чтобы я был с ней. А потом Оди говорит, что ты врёшь про картину, что ты почти всё это придумал, и я… чёрт, я вообще перестал понимать. И когда мы поссорились, мне, наверное, было… не знаю. Проще. Безопаснее. Просто не говорить. Это тупо, но я ни в чём не был уверен. Я думал, может, ты нарисовал другую картину для какой-то девочки — или Оди вообще ошиблась насчёт того, что тебе кто-то нравится. У Уилла звенит в ушах. Медленно он осознаёт, что на самом деле они совсем не разговаривали всю прошлую неделю. С самого начала Уилл был не единственным, кто хранил секреты. Майк рассказал только половину истории. Это странно – слышать всё это с точки зрения Майка. Понимать, что он вообще не знал, о чём думал Майк. И сейчас кажется невозможным сложить всё это воедино. Майк вздыхает, раздражённый этой тишиной, но уже поздно останавливаться. — Этот год я всё это прокручивал. И думал: может, в том фургоне ты пытался мне что-то сказать. Может, когда-то ты правда… был влюблен в меня. Но мы уже так отдалились, и я решил, что, наверное, ты уже не… если ты вообще когда-то. А потом эта неделя. Просто… — он запинается, и в груди распускается надежда от воспоминаний. — Снова быть с тобой близко… и я понял, что мы потеряли. Как мы могли потерять… это? — он кивает рукой между собой и Уиллом. — Как мы могли потерять нас? Если ты вообще когда-либо был влюблен в меня. Уилл почти хочет рассмеяться. — Да, — тихо говорит Уилл. И снова только «да». Майк выдыхает, стараясь не начать умолять. — Но потом… эти ночи, я почти не спал, я просто… — он сбивается, слова бегают. — Я думал о разных версиях нас. Ночью было легко представить, какими мы могли бы быть, если бы всё не было таким… сложным. Тишина. Они обменяются взглядом — тоскующим, тянущимся. *Какими мы могли бы быть.* Слова вылетели из Майка раньше, чем он успел осознать, и теперь висят в воздухе, говоря больше, чем они умеют. Это действительно происходит… верно? Уилл моргает, понимая, что всё ещё ничего не сказал. — Эм… — наконец выдыхает Уилл. — Прости. Я… я сейчас туплю. Я не понимаю. Майк почти смеётся от бессилия. — Поверь, я тоже. — То есть… то, что ты говоришь… — Уилл смотрит на Майка, будто ищет опору. — Прости, можешь… сказать прямее? Он серьёзно? — Я же сказал, я не умею об этом говорить! — Да, но… — Уилл сглатывает. — Я боюсь, что я… неправильно это читаю. — Нет. — Но когда ты говоришь, что я не— — Я имею в виду ровно то, что ты думаешь. — Но что— — Тебе правда так сложно поверить? — Да! — вырывается у Уилла. Глаза дикие. — Сложно. Это… не имеет смысла. — Мне тоже не имеет смысла. Я знаю, это отстой. Я знаю, я должен быть увереннее. И я пойму, если ты хотел бы, чтобы было иначе. Тебе не нужно отвечать прямо сейчас, если тебе нужно время — это нормально. И только тогда он замечает крайнюю нервозность, красный оттенок на щеках, дрожь в руках – то, в каком беспорядке сейчас Майк, кажется, он никогда в жизни не был таким уязвимым. Это просто смешно. Майк начинает дрожать по-настоящему. — Майк, — говорит Уилл. — Ты же понимаешь, что ты мне нравишься? У Майка переворачивается желудок, руки падают на колени. — О… — он медленно поднимает взгляд. — Эм… я… я догадывался. Но… приятно услышать. Уилл качает головой, почти сердито — упрямо. — Ты не понимаешь. — Что? — Я… — Уилл колеблется. Руки чуть дрожат, он весь ёрзает, будто сейчас вырвется что-то, что нельзя. — Я был влюблён в тебя столько, сколько себя помню. Что. Это невозможно. Не может быть. Не от Уилла. Не к Майку. Признание вечного висит между ними, и Уилл не может взять его обратно. Он ведь не понял всё неправильно, да? — О… ты… — Майк не может договорить. Он просто смотрит на лицо мальчика, которого любит так сильно, что это больно, и вдруг хочет только одного: держать его, лечить его, дать ему мир, как в детстве — до того, как всё стало таким сложным. И вдруг Уиллу кажется, что он сказал слишком много. Потому что это и есть слишком много, всегда было. Это не симпатия, не интерес, это не то, что он только что осознал. Почему он сказал «я влюблён» вместо «ты нравишься»? Влюблён, как будто это что-то значительное, старое, существующее прямо здесь, и Уилл не знает, как ему теперь дышать. — Я… — заикается он. — То есть, я… Чёрт. Прости, я не хотел делать всё странным. Я просто… я не это имел в виду так. То есть, я правда… Но это… — он обрывает себя. Ничто из того, что он может сказать, не улучшит ситуацию. — Как… ты уверен? — горло Майка болит от сухости. Уилл дёргает губами в маленькую улыбку. — Да. Уверен. — Как давно ты знаешь? — Э-э, не знаю, — он чувствует, как жар разливается по коже. — Может, с двенадцати или… тринадцати лет? Ох. И всё становится на свои места. Сразу. Слишком много объясняется. — Как… как ты… выдерживал? Всё это время. — Что ты имеешь в виду? — Просто… — Майк смотрит на него и видит лицо иначе. По-новому. В животе кувырки. И вдруг приходит другая мысль — страшная и болезненная: — Это, наверное, было очень тяжело. Он замолкает. Уилловы глаза становятся стекляннее. — Прости. — Прости… за что? — За то, что я не заметил. Уилл отводит взгляд, слёзы собираются сильнее. — Я не хотел, чтобы ты заметил. — Да, но… ты был таким маленьким. И твой отец… ты был один с этим так долго. Уилл встречается с ним глазами. Из всех вещей, что он ожидал от Майка… Такого он не предполагал. Чтобы Майк по-настоящему увидел его, узнал его со всей болью любви к нему. Он и не знал, как сильно ему нужно было это услышать. Потому что дело не только в любви к Майку. Дело ещё и в изоляции, и в секретах, и в том, чтобы скрывать части себя. — Эм… да, наверное. Он хочет, чтобы это звучало непринуждённо, словно всё было не так уж и плохо. Но правда в том, что плохо было. Любовь к Майку была постоянным напоминанием о том, каким неправильным он был, обо всех вещах, которых он никогда не смог бы иметь. Он не ожидал этого, и он едва успевает поднять глаза, когда пальцы Майка касаются его локтя, как Майк уже придвигается ближе и скользит руками по его плечам, медленно и осторожно притягивая к себе. Майк обнимает его. Крепко. Уилл хочет плакать. — Прости. Уилл обнимает в ответ — хватает, будто боится, что Майк исчезнет. И Майк начинает повторять «прости» снова и снова, шепча в ухо, пока Уилл тихо рыдает ему в плечо. И на мгновение это даже не имеет значения – вся эта неразбериха и вихрь эмоций. Потому что в первый раз в Уилла жизни его видят. И это почти кажется более важным. Через несколько минут они отстраняются. Глаза Уилла красные, опухшие. Майк остаётся рядом — ближе, чем раньше. — Знаешь, — говорит Майк, пытаясь хоть чуть улыбнуться. — Тебе надо было влюбиться в кого-то… кто увереннее. Я… я ужасен в этом. Уилл хрипло смеётся — дрожащим смешком. — Как будто я выбирал, Майк. Поверь, ты бы не был моим первым выбором. — Ай, — драматично отвечает Майк и улыбается ему, ласково. На мгновение это кажется лёгким. Но ничего, абсолютно ничего лёгкого в этом нет. — Итак, — горло Уилла сжимается. Потому что, несмотря ни на что, он всё ещё не совсем готов. И ему страшно, но этот разговор длится слишком долго, и ему нужен ответ. — Когда ты говоришь, что ты… не уверен или… что ты в замешательстве. Эм. Значит ли это, что ты не уверен, что ты... — он делает неопределенный жест. — Ты не уверен в том, что ты… чувствуешь ко мне? — Что? — Майк не верит. — Нет. Я уверен. Уилл смотрит. — О. — Я… — Майк вдыхает. — Я долго не был уверен. Но у меня был целый год думать. В какой-то момент я думал, что это всё у меня в голове. Но после этой недели, после вчерашней ночи… — он сглатывает. — Наверное, поэтому я и… поцеловал тебя. Я хотел понять, как это будет. И теперь я знаю. И… у меня нет сомнений. — В чём? — упрямо уточняет Уилл. — О боже, Уилл. Да. В этом. Сколько мне нужно сказать? — Сказать это — помогло бы, — невинно предлагает Уилл. Майк замирает. Эти слова слишком долго использовали против него. Эти ярлыки. Эти оскорбления. Уилл видит, как он подбирает слова. Но теперь очевидно, как тяжело это на самом деле для Майка. С тем, как его воспитывали, с тем, во что он верит, с его отцом… конечно, отец Уилла – кошмар, но, по крайней мере, у Уилла были годы, чтобы смириться с этим. Для Майка это всё ещё довольно новое. Может быть, Уилл сможет быть смелым за них обоих. — То есть ты говоришь, что ты… э-э… ты меня любишь? У Майка сердце стучит быстрее оттого, что Уилл правда *спрашивает*. Майк думал, он просто играет — но Уилл реально не верит, что кто-то может его любить. — Да. Уилл смотрит на него. И это должно было стать ясно уже давно, может быть, прошлой ночью. Но это всё ещё не полностью доходит до него, и Уилл думает, что ему, возможно, понадобится несколько дней, чтобы по-настоящему осознать это.

— О… — Уилл снова теряется. Майк почти смеётся от его лица, но удерживается. — Ты думаешь, я просто так тебя поцеловал? Жар заливает щёки Уилла. — Э-э… я не знаю, Майк. Я вообще-то не ожидал. — Я тоже не планировал! Они молчат, оба переваривают, что только что сказали вслух. Глаза Майка блуждают по его лицу так, что сердце Уилла замирает. Он всё ещё ждёт момент, когда проснётся от этого сна. — Эм… — тихо говорит Уилл. — Я рад, что ты это сделал. Поцеловал меня. Сердце Майка дрожит от этих слов. Он находит руку Уилла и переплетает пальцы — на свету, без одеяла-ширмы. И гладит большим пальцем тыльную сторону его руки — так же, как раньше, только теперь в этом нет пряток. — Да? — спрашивает Майк мягко. Кончики пальцев Майка скользят по тыльной стороне его ладони, и прикосновение лёгкое, невинное, но теперь всё по-другому. Теперь оно не имеет никакого отношения к согреванию. Это не случайность. Это прикосновение, чтобы прикоснуться. Они смотрят на их руки. Тихо. Уилл слышит, как кровь шумит в ушах. — Тогда… — Уилл сглатывает. — Если ты не путаешься в том, что… э-э… любишь меня — то в чём ты путаешься? Большой палец Майка скользит по его коже. Он не спешит с ответом, и когда отвечает, его голос становится серьёзнее. — Я путаюсь в том, что с этим делать. Как… жить с этим. Уилл смотрит на него — в глаза, на нос, на щёки — и снова в глаза. — Типа… что дальше? — Да. — Я всю неделю прокручивал это. Думал… как это могло бы выглядеть. И дело даже не в том, чего хочу я, или чего хочешь ты. Это просто… кажется невозможным. Майк думает: особенно с отцом рядом. Особенно здесь. — Да, — тихо отвечает Уилл. — Я понимаю. Уилл столько раз обдумывал это. Полная невозможность будущего – не только с Майком, но и с любым другим парнем. Нет никакого плана, никакой модели, никакого шаблона, которым они могли бы следовать. Ни их друзья, ни их родители, ни родители их родителей – никто из них не мог показать им, как это сделать. — Я знаю, в других местах мира иначе, но это Хокинс. И это тупо, потому что вокруг как будто миллион вещей хуже, но… — Майк замолкает. Сказать это вслух тяжелее. — Это не делает это меньше, понимаешь? Посвятить себя такой жизни означало бы изоляцию: жить с постоянной тайной, не имея возможности никому открыться. Возможно, они могли бы рассказать об этом своим самым близким друзьям, но даже им, вероятно, потребовалось бы время, чтобы привыкнуть, не говоря уже о родителях Майка. — Страшно, — наконец говорит он. — Да. Это правда, которая режет сильнее всего. Жить так — собой — страшно даже представить. Мир не построен для таких, как они. Да, такие люди есть везде, но они живут вторыми жизнями, прячут себя, подстраиваются. И если жить честно — это изолирует. Но разве то, что между ними, не стоит риска? — Тогда… — Майк ломает тяжёлую паузу. — Что теперь? — Не знаю, — просто отвечает Уилл. Может, им не стоит этого делать. Может, им стоит остаться друзьями, пока это ещё возможно. Разойтись обратно по своим разным комнатам. Надеяться, что сон поможет им забыть. Улыбнуться друг другу за завтраком, помня, как всё могло бы быть, но зная, что это к лучшему. И, может быть, через несколько лет, если они выживут, они покинут этот город и пойдут дальше. Возможно, они увидятся на День Благодарения или Рождество, лелея тайну, которую будут хранить до конца своих дней. Но, по крайней мере, Уилл хотя бы будет знать, что было время, когда он нравился Майку. — Я знаю, это тупо, — тихо признаётся Майк. — Но я не хочу быть один сегодня ночью. Уилл сглатывает. — Я тоже. Их сцепленные руки тепло лежат на бедре Уилла. Вокруг них тихо. Тихо и слишком ярко. И Уилл хотел бы, чтобы было холодно, чтобы у них был повод забраться в постель, прикоснуться друг к другу. Он хотел бы, чтобы было темно, чтобы утром они могли притвориться, что всё это не имеет значения. Темнота хранит их секреты. Свет не так всепрощающ. Если они хотят быть ближе, им нужно принять решение. — Эм… — голос Уилла выводит Майка из мыслей. — Ты хочешь… спать здесь сегодня? Майк чувствует, как сердце радуется от того, что его хотят. Что его любят. Он кивает, и почти готов сказать, что хочет так всегда. Навсегда. Майк тянет Уилла в ванную — почти нарочно идёт первым, чтобы держать его за запястье. Они чистят зубы с дрожащими руками — ни один до конца не пришёл в себя после разговора. Место, где их плечи соприкасаются, горит. От взгляда Майка в зеркало Уиллу становится трудно дышать. Они не говорят ни слова. Всё, что Уилл может слышать – лишь стук своего пульса в ушах. Потом они натягивают футболки и возвращаются к матрасу. Они готовят подвал к ночи: гасят слишком яркий верхний свет, выключают обогреватель, ставят свечи рядом. И Майк понимает, что его тело снова горит желанием прижать Уилла ближе. Он голоден по этой близости. Уилл устраивается рядом с остывшей батареей — как в первый раз. Майк ложится рядом, и их бёдра и руки слегка задевают друг друга, когда Майк натягивает одеяло. Они лежат на спине. Никто не решается заговорить первым. — Майк, — тихо зовёт Уилл. — Да? — Мне нужно понять, что дальше. У Майка снова начинает жужжать мозг. Он смотрит на лицо Уилла —оранжевый свет свечей делает его силуэтом. — А что ты хочешь, чтобы было дальше? Когда Уилл смотрит на него, Майк уже смотрит в ответ. Его глаза тёплые и мягкие, словно всё в порядке. Словно что бы Уилл ни сказал дальше, всё будет хорошо. Но его никогда раньше не спрашивали, чего он хочет. И, может быть, это хорошо, потому что он хочет слишком многого – он всегда хотел слишком многого. Но то, чего он хочет, и то, что является правильным выбором, – две совершенно разные вещи. — Я хочу быть твоим другом. — Ты и есть мой друг. — Да, но… я хочу «оставаться» твоим другом. Твоим лучшим другом. Майк улыбается — тёплой, любящей улыбкой. — Ты всегда будешь моим лучшим другом. Уилл смотрит шире. В этом полумраке лицо трудно читать. — А что ещё ты хочешь? — шепчет Майк, как будто даёт Уиллу право наконец попросить. — Ты знаешь, чего я хочу, — шепчет Уилл. Майк берёт его руку крепче, пытаясь дышать ровно. — Ты думаешь, это будет… тупо? — Да. — Рискованно? — Очень. Майк медленно поворачивается на бок, лицом к нему. Его колени слегка ударяются о ноги Уилла под одеялом, их голые голени соприкасаются. Сердце Уилла замирает. Все эти разговоры были одним, но теперь, когда они так близко, он понимает, что это значит. Что это может значить. Воздух между ними наполнен всем, что может произойти сейчас – миллионом возможностей, о которых Уилл даже не смел мечтать. И всё это неправильно, но правильно в то же время. И, прежде всего, для Уилла это незнакомо – получать то, чего он хочет так сильно. — Ты уверен? — спрашивает Уилл, когда Майк начинает приближаться. — Нет, — выдыхает Майк, глядя на чуть приоткрытые губы Уилла. — Я ни в чём не уверен. Я же сказал: я отлично умею принимать плохие решения. Уилл выдыхает смешок, но он застревает у него в горле, когда он чувствует дыхание Майка на своём лице. Он слишком близко. Уилл видит, как Майк несколько секунд смотрит на его губы. Знание того, что Майк хочет этого, мешает дышать. Что он хотел этого уже какое-то время, что Уилл – причина, по которой Майк так долго мучился. Уилл наклоняется вперед, чтобы сократить расстояние между ними. — Подожди. — Что? — Уилл не понимает. Майк отстраняется и ложится на спину. — Ты… не хочешь? — в голосе Уилла боль. — Нет, хочу. Я просто… — Майк обхватывает Уилла за плечо и меняет их местами. Теперь Уилл лежит на спине, а Майк над ним, обе ладони обхватывают лицо Уилла, пальцы касаются щёк. Майк смотрит на него — на каждую черту — будто пьёт. — Я хочу на тебя смотреть, — шепчет он, едва дыша. У Уилла перехватывает дыхание. Он остаётся неподвижным, пока Майк внимательно изучает его. Как будто действительно видит его. Каждую его часть. Как будто он не боится того, что может найти. И если он не боится, то, может быть, и Уиллу не нужно бояться. Медленно Уилл скользит рукой к затылку Майка, туда, где начинаются волосы. Его кожа тёплая и мягкая. Дыхание Майка поверхностное, немного прерывистое. Его пальцы скользят по челюсти Уилла, очерчивая его лицо, как прошлой ночью, – только на этот раз его глаза следуют за ними. — Ты сделаешь это? — слышит Майк свой голос. Он звучит отчаянно. Уилл не может дышать, потрясённый тем, как близко они друг к другу. — Сделаю что? — дыхание Уилла ускоряется. — Возьмёшь то, чего хочешь. *Пожалуйста, возьми. Любую часть меня.* Чего он хочет, так это целовать Майка до потери дыхания. Прижать их тела друг к другу, пока они не останутся горячими, ошеломлёнными и задыхающимися. Уилл хочет целовать его столько, сколько потребуется, чтобы он наконец понял, что может это делать. А потом, утром, он хочет говорить, говорить и говорить, пока они не найдут способ сделать так, чтобы всё это было возможным. Уилл притягивает его за шею. Майк встречает его на полпути. Их губы слегка соприкасаются, и глаза Уилла закрываются, но Майк уже снова отстраняется. Он смотрит на Уилла, проводя большим пальцем по щеке, как будто хочет убедиться, что целует именно его. Медленно Майк наклоняется, оставляя нежные поцелуи на лице Уилла – на его щеках, носу, лбу, челюсти, уголках рта, каждый раз отстраняясь, чтобы посмотреть на него, как будто он постепенно проясняет для себя, что это действительно они. И вдруг Уилл тянет его за шею — и их губы снова соединяются. Майк отрывается на секунду, чтобы увидеть лицо Уилла, убедиться, что это не сон. А потом начинает целовать — маленькими, нежными поцелуями — всё, что любит: щёку, нос, лоб, челюсть… и снова губы, почти дразня. Но на шестой раз, когда Майк отстраняется, Уилл хватает его за футболку и притягивает — и целует глубже, грубее. В считанные секунды всё теряет свою тяжесть. Потому что это так легко и так хорошо, и им следовало сделать это ещё годы назад. Майк устраивается над ним, их тела прижимаются друг к другу. Уилл чувствует биение его сердца у себя на груди. Его рука скользит в кудри Майка, притягивая его ещё ближе. Майк замирает на вдохе; из горла срывается маленький звук, и он проваливается в этот поцелуй так, будто это единственное, что держит его живым. Их тела прижимаются ближе. Грудь к груди. Ноги спутываются. Уилл хочет впитать всё это, полностью присутствовать в настоящем моменте, чтобы его разум мог догнать и осознать всё, что произошло сегодня. Но его сердце бьётся слишком быстро, и то, как Майк захватывает его нижнюю губу между своими, медленно оттягивая её зубами, заставляет его мозг отключиться. Он понимает, что, возможно, слишком нетерпелив. Но это неважно, потому что Майк тоже. Чем горячее их тела и влажнее их губы, чем грязнее и беспорядочнее поцелуи и смелее руки, тем яснее Майку: это правильнее всего, что он когда-либо чувствовал. Это то, чего его душа хотела два года — а если честно, гораздо дольше. Майк жмётся сильнее и сильнее, ему всё мало. Он находит талию Уилла и вцепляется, как будто иначе Уилл исчезнет. И он вдруг понимает, насколько он голоден до Уилла. Настолько, что хочется «впитать» его целиком. Зубы иногда стукаются, щиплют губы Майка, и от этого мозг только сильнее кричит «ещё». Из горла Майка вырывается звук, который он пытался держать, прямо в рот Уиллу — и Уилл, который секунду назад хихикал, теперь целует ещё сильнее. Ещё голоднее. Рука Уилла тянет Майка за волосы, и тело Майка гудит, будто он горит. Это совсем не похоже на то, как он касался его вчера или позавчера, и Уилл понимает, как сильно Майк, должно быть, сдерживался. В его прикосновениях та же нужда, что и в нём самом. Их зубы сталкиваются, отчего Уилл смеётся, но из горла Майка вырывается приглушённый звук, словно смех – последнее, о чём он сейчас думает. Это электризует – то, как он прижимается, словно не может быть достаточно близко. Он просовывает колено между коленями Уилла и наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй. Ничто из того, что Майк мог бы сказать ему, не дало бы ему такой ясности, как это. Как будто это вообще не было выбором. Как будто не было и шанса, что они могли бы отпустить это и двинуться дальше. Впервые в жизни Уилл чувствует себя желанным. Желанным руками Майка, скользящими по его животу, заставляя всё гореть и покалывать. Желанным губами Майка, приоткрывающимся над его так, что каждая клеточка его тела трепещет. Майк больше не сдерживается: слегка проводит языком по нижней губе Уилла — совсем чуть-чуть, но этого хватает. Поцелуи становятся глубже, мокрее, отчаяннее, будто они догоняют месяцы, которые потеряли. Майк впиваются в талию Уилла. Уилл тянет его за волосы. Он не осознает, что перестал дышать, пока не становится слишком горячо и слишком много. Они прерывают поцелуй. — Чёрт, — выдыхает Майк, едва дыша. — Почему ты так хорошо целуешься? Уилл перестаёт тяжело дышать на секунду, смотрит на Майка чуть ниже глаз и ухмыляется: — Не знаю… наверное, я… обычно хорош во всём. Майк слабо смеётся, грудь всё ещё ходит ходуном. Они смотрят друг на друга — и будто действительно видят. Полностью. Целиком. Майк прижимается лбом к лицу Уилла и просто дышит, приходя в себя. Уилл смотрит на него с восхищением, и у Майка внутри всё скручивается новым, горячим образом. — Это то, чего ты хотел? — спрашивает Майк, всё ещё задыхаясь. Уилл не может сосчитать, сколько раз представлял себе поцелуй с Майком. Он был измученным мальчиком, боявшимся темноты и погрузившимся в сладкие грёзы наяву о своём лучшем друге. Это должно было отвлечь его, глупая фантазия, а не стать реальностью. — Да. Майк целует его снова — мягче, нежнее. Потом смотрит на него долго и вдруг краснеет. — Уилл? — Да? — Ты… эм… — слова кажутся тупыми. — Что? — Не важно. — Нет. Скажи. Чёрт. Майк делает вдох. — Это глупо, но… я хотел сказать… — он смотрит прямо в глаза Уилла. — Ты… очень красивый вот так. Дыхание Уилла обрывается на секунду. — О, — у Уилла перехватывает дыхание. Ох, блядь. Он сделал это странным. Майк стонет от стыда и прячет лицо в шее Уилла, оставляя быстрые поцелуи. — Заткнись. — Я ничего не сказал, — смеётся Уилл. — Но подумал. И тут Уилл больше не может смеяться, потому что рот Майка движется иначе, губы всасывают нежную кожу. До этого момента он не осознавал, насколько чувствительна его шея. У него перехватывает дыхание, глаза закрываются. Его рука опускается на затылок Майка, пальцы зарываются в его волосы, а Майк втягивает его кожу, нежно сжимая зубами так, что Уилл уверен – это оставит след. Когда он отстраняется через минуту, Уилл раскрасневшийся и запыхавшийся. Майк медленно проводит пальцами по воспалённому месту на его шее, словно оценивая свою работу. — Тебе придётся это скрывать. Он возвращается к губам Уилла, касается их, их носы задеваются, и Уилл отвечает мягким поцелуем. Целоваться теперь получается естественно — будто так и должно было быть всегда, будто их губы знали форму друг друга с самого начала. — Нам придётся скрывать не только это, — шепчет Уилл, и в глазах тревога. Он ищет на лице Майка малейшие следы сожалений или сомнений – любые признаки того, что он всё же считает, что это плохая идея, что оно того не стоит. Но Майк вместо этого просто впитывает красоту того, что у них есть, и улыбается , целуя ещё раз — коротко. А Уилл всё ещё не может осознать всего, что произошло сегодня, но, может быть, если он будет целовать Майка достаточно долго, то он поймёт. Может быть, они найдут возможное будущее где-то в местах соприкосновений их губ и тел. Причину, по которой это стоит того, несмотря на все причины, по которым оно того не стоит. Майк всё равно видит в голове все сложности, все возможные плохие исходы, все способы, которыми их могут неправильно понять. Но теперь эта ноша не только его. Стыд, неловкость, самоненависть — то, что он носил в себе так долго, — не исчезнут. Он знает: это уже часть его. Но если Уилл рядом… может, он научится жить с этим иначе. Сделать это мягче. Добрей. Пока они вместе, мир не будет таким жестоким и таким одиноким. В конце концов, это Уилл Байерс — мальчик, которого его сердце хотело больше, чем жизнь. С ним рядом всё не может быть таким ужасным.