You Took My Heart (I was Sleeping) Расширенная версия

Уилл просыпается от стука. — МАЙК?! Глаза Майка распахиваются мгновенно — его спокойный сон обрывается, как ножом. По дому проносится громкий порыв ветра: двери дрожат в косяках, окна противно поскрипывают. Тёплое дыхание Майка обдаёт лицо Уилла. Майк не понимает, что происходит. А потом, когда тело просыпается вслед за головой, он осознаёт: пальцы запутались в волосах Уилла, рука лежит у него на груди, и они прижаты друг к другу полностью — будто их пришили друг к другу во сне. Уилл всматривается в едва заметные веснушки, разбросанные по щекам и носу Майка узором, для воссоздания которого ему понадобилась бы самая маленькая кисть. Они слишком близко, и при дневном свете это вдруг кажется опасным. Теперь они уязвимее. Их легче застать. Легче неправильно понять. Неправильно понять… что бы это ни было. Уилл смотрит прямо в глаза Майка — в этом взгляде горит вопрос, ответ на который Майк отчаянно хотел бы знать. Слова из прошлой ночи всплывают в памяти Уилла вспышкой, яркой и обжигающей. Они горели в его голове всю ночь, часами, пока он никак не мог заснуть. Но есть кто-то, правда? Уилл ищет в глазах Майка любой знак осознавания, дискомфорта или даже отвращения. Что-нибудь, что могло бы раскрыть, что именно Майк знает, знает ли он вообще, и, если да, что он об этом думает. Уилл так много раз представлял себе, как признается Майку, и он всегда полагал, что после этого всё разрушится: их дружба будет испорчена этой нежеланной, беспокойной тоской, которая окрасит каждый разговор, каждое прикосновение, заставляя Майка чувствовать себя неловко. Уилл всегда думал, что Майку наверняка понадобится немного времени и пространства, прежде чем он снова сможет принять его в свою жизнь. Но сейчас рука Майка уверенно лежит на его шее, его тёмные глаза спокойные, рассматривающие его так, будто ничего не изменилось. Может быть, он не знает. Майк ничего не понял прошлой весной. Может быть, он ничего не понял и сейчас. Уилл так сильно хочет спросить. Хочет отпустить вопрос, висящий на языке, чтобы тот уже перестал душить его, и он смог остановить эту бесконечную спираль в голове. Майк думает: может, для Уилла это слишком. Слишком быстро. Слишком навязчиво. Слишком нежеланно. Майк знает, что он жадный — но он не может просто взять и забыть, что почувствовал. Что чувствовал внутри куда дольше, чем осмеливается признать. Снова грохот — и снова голос Нэнси, раздражённее: — МАЙК?! И Майк вспоминает — резко, так, что грудь стягивает паникой. — Подожди здесь, — шепчет Майк. Он выпутывает себя от Уилла, одеяло поднимается, впуская поток холодного воздуха. Уилл натягивает его до подбородка, уже скучая по прикосновениям, хотя и знает, что не должен. Он быстро сгребает одежду с пола и грубо натягивает на себя, пока Уилл зарывается глубже в одеяла. Потом Майк приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы протиснуться, и тут же закрывает её за собой. — Что случилось? — спрашивает он у Нэнси, изо всех сил стараясь звучать нормально. — Два часа дня, — отвечает она, и в голосе одновременно раздражение и тревога. — Я хотела убедиться, что ты не умер. Два часа дня? Думает Уилл. Если Майк проспал так долго, он, что, тоже лежал полночи без сна? — Его нет, — с лестницы доносится голос Джонатана — настоящий, панический. — Его нет в подвале, Нэнси. — Может, он ушёл к Хопперу? Уилл вскакивает с кровати с колотящимся сердцем, быстро подбирая одежду с пола. В комнате холодно, он пытается найти второй носок и едва не спотыкается о собственные ноги, торопясь натянуть спортивные штаны. — Он бы оставил записку, — Джонатан говорит быстро, сбивчиво, голос дрожит. — Он бы просто так не ушёл. — Всё нормально. Давай позвоним твоей маме, прежде чем мы начнём паниковать. Майк, можно твою рацию? — Его нет, Нэнси, он— — Эм… Майк хочет сказать правду. Но что сейчас вообще «правда»? Уилл не пропал. Уилл полуголый лежал у него в кровати, всё ещё пахнул шампунем Майка и всё ещё был горячим от кожи Майка. К счастью, Майк не успевает ничего придумать: дверь позади него открывается, и Уилл выходит в холодный коридор. Он уже одет. И выглядит виновато. — Я здесь, — говорит он просто, но в голосе прячется паника. Он обменивается быстрым взглядом с Майком, который, и это так очевидно с его растрепанными волосами и следами от подушки на щеке, явно только что встал с кровати. Уилл наверняка выглядит точно так же. Джонатан смотрит на него с недоверием на лице. Он выглядит немного бледным. — Боже мой, — он подходит к Уиллу и хватает его за плечи. — Ты меня напугал. — Прости. Облегчение Джонатана тут же закипает злостью — он поворачивается к Майку: — Почему ты ничего не сказал? Ты просто стоял там! — Эм… — чёрт. Думай. — Я собирался. — Ты что, всё это время спал наверху? — Джонатан снова смотрит на Уилла, и голос становится мягче. Признаться в этом не должно быть сложно. Но эти ночи в спальне Майка кажутся хрупкими, почти священными, чем-то, что тихо живёт между ними в темноте, чем-то, что они хранят только для себя, по-настоящему не задумываясь и не говоря об этом. Они не для остальных, никто не должен знать о них, думать на них и составлять о них какое-то мнение. — Эм… да, — неохотно отвечает Уилл. — Почему ты не сказал? И Джонатан, и Нэнси смотрят на них, брови нахмурены в недоумении. И Уилл понимает, что это странно. Не то, что они с Майком спят в одной комнате, но то, что они это скрывают, шепчась в коридорах, ходя на цыпочках у дверей и ведя себя так, будто они боятся попасться за чем-то, чего им делать не положено. — Я… э-э… Уилл явно не знает, как объяснить, что именно происходило между ними последние дни. Он беспомощно бросает взгляд на Майка, но Майк тоже не знает, что можно сказать, чтобы это объяснить. — Мы просто… — начинает Уилл, и голос становится маленьким, испуганным. — Я… я не хотел, чтобы мистер Уилер узнал. Он не хочет, чтобы я спал наверху, и… я подумал, что он может выгнать меня из дома. Это не совсем ложь. Но Майк чувствует: это и не вся правда. Да, Уилл боится его отца. Но в этих словах прячется что-то ещё. Больше. — С чего бы ему выгонять тебя? — искренне не понимает Джонатан, но Майк видит: на лице Нэнси появляется понимание. — Потому что он… — Уилл замолкает, не находя следующего оправдания. Он думает, что я гей, и он не хочет, чтобы я был рядом с его единственным сыном. — Потому что он идиот, — перебивает Нэнси. И смотрит на Майка так, как он и не ожидал: с пониманием, почти с защитой. — У него это правило всегда было. Никаких мальчиков в моей комнате и в комнате Майка. — Это же бред, — выдыхает Джонатан. Он в шоке по-настоящему. — Да, — кивает Нэнси и смотрит между Майком и Уиллом, внимательно, будто собирает картину. — Слушайте. Вам двоим не стоит слушать ничего, что он говорит. Он просто повторяет то дерьмо, которое слышит по новостям или в церкви. Это просто шум. Ты же знаешь, Майк. — Да, — горло у Майка сухое. — Знаю. — И вы могли бы сказать нам, — тихо добавляет Джонатан. Он не злится — он разочарован. — Я знаю. Прости. Они молча спускаются на кухню. Никто не понимает, что говорить. По дороге Майк постоянно задевает Уилла плечом — но на этот раз случайно: мысли уже где-то очень далеко. Он думает о том, какие вопросы Нэнси наверняка задаст ему потом. Неловкие. Острые. Он снова и снова возвращается к прошлой ночи. К «их» моменту. К тому, что понял. К грустному откровению Уилла. Уилл ничего не признал, не сказал вслух ничего прямого — но Майк уже знал: это должен быть кто-то другой. Эта мысль начинает захватывать всё, вытеснять остальное. Майк не хочет признавать это даже самому себе, но внутри рождается новое чувство — пузырящееся, обжигающее, горькое. Ревность. Он ревнует. И ревнует своего собственного, чёрт возьми, лучшего друга. На кухне Майка выдёргивает из мыслей звук радио — оно всё ещё стоит в паре дюймов от отца, будто верная домашняя зверушка. Майк берёт миску и ложку, ждёт, пока освободятся хлопья и молоко, и заставляет себя слушать: — …новой информации о причине отключения электричества нет. Roane County Water and Electric проверяют линии одну за другой. — Не поздновато для завтрака? — вставляет отец, пассивно-агрессивный, как всегда. Майк не видит смысла отвечать. Он знает: отец всё равно сразу переключится на что-то другое, к чему можно прицепиться. Майк просто вытаскивает стул и плюхается на него чуть драматичнее, чем хотел. Уилл садится по другую сторону от Холли — она сидит ровно между ними, разложив на столе свои карандаши и бумагу. Майк чувствует облегчение: дистанция теперь «объяснимая», и пока можно не разговаривать. Голова и так раскалывается от мыслей. — Что? — вдруг говорит Уилл. Майк поворачивается и видит: Холли просит Уилла нарисовать для неё что-то. Уилл, конечно, сразу соглашается и рисует лошадь — гораздо реалистичнее, чем Холли когда-либо могла. Холли смотрит на него с благоговением. Она всегда равнялась на Уилла, потому что отчаянно хотела быть такой же «рисова-льщицей», как он. Потом она поворачивается к Майку: — Майк, ты тоже можешь добавить одну штуку. Но только одну. — Ладно, — говорит Майк, берёт карандаш горчичного цвета и рисует первое, что приходит в голову при виде лошади: тюк сена. Для его уровня — не ужасно. Холли смотрит с лёгким отвращением: — Не лучшее, что ты рисовал, — Холли морщит нос. Уилл фыркает, хитро глянув на Майка. — Ладно, значит, придётся постараться, — говорит Майк и берёт сразу несколько цветов, начиная «атаковать» рисунок всем подряд: свеча, радуга, маска супергероя и ещё куча фигни — пока отец не раздражается достаточно, чтобы велеть им заткнуться. Уилл ловит взгляд Джонатана с другой стороны комнаты, улыбающегося ему, как бы говоря: «Я рад, что у вас двоих теперь всё в порядке». И, возможно, вчера Уилл улыбнулся бы в ответ. Но сейчас он уже не уверен. Он не знает, где они сейчас находятся, не знает, что между ними. Он ничего не знает. Кроме того, что он наконец окончательно и бесповоротно сходит с ума. Он наблюдает за Майком, пытаясь найти хоть какой-то знак. Его плечи выглядят немного напряженными, а взгляд затуманенным. Даже когда он разговаривает с Холли, кажется, что он не совсем здесь. Затем он поднимает взгляд. Их глаза встречаются. Дыхание Уилла сбивается. Ты знаешь? Вопрос тяжело давит изнутри на его зубы. Он хочет выпустить его прямо здесь, за завтраком. Ты знаешь, что я влюблен в тебя? Но Майк лишь слегка улыбается ему, словно всё в порядке, словно это всего лишь очередное обычное утро, и, может быть, он не знает, может быть, сама мысль о том, что Уилл в него влюблен, настолько нелепа, что даже не приходит ему в голову. И, может быть, это к лучшему. Уилл делает медленный глубокий вдох. «Веди себя нормально», — говорит он себе, – «всё в порядке». — Ты бы никогда не поступил так с рисунками Уилла, — бормочет Холли, осматривая свою работу, но, несмотря на то, что Майк её явно испортил, она хихикает над получившимся беспорядком — Да, потому что рисунки Уилла реально хорошие. — Эй! — Холли возмущается понарошку, и они оба снова смеются. И тут рука Уилла тянется к руке Майка — он вкладывает карандаш обратно между его пальцев. Кожа касается кожи всего на мгновение — и у Майка тут же перехватывает горло.

***

Спустя примерно час — когда они собирают вещи и надевают куртки — Майк хватает Уилла за рукав и тащит в гараж за велосипедами. Когда они вытаскивают велосипеды из гаража, небо оказывается затянуто тёмными тяжёлыми тучами. На дороге ветер обрушивается на них с такой силой, что у Уилла слезятся глаза. Дождь колет щёки мягкими иголками, а ветви над ними трещат, когда они проезжают мимо деревьев. Он пялится Майку в затылок, словно сможет прочитать его мысли, если только внимательно всмотрится. К тому времени, как они добираются до дома Дастина, ветер проникает Уиллу под куртку, и холод пробирает его до костей. Они бросают велосипеды на лужайке Хендерсонов и звонят в дверь. Уилл смотрит на дверь, пока они ждут. Майк переминается с ноги на ногу. Между ними висит тишина, и Уилл вслушивается в неё, словно отсутствие звука может дать ему ответ. Он бросает взгляд на Майка. Майк уже смотрит на него. Уилл хочет сказать что-нибудь. Что угодно. Например, в каком он сейчас замешательстве. Или как глупо красив Майк с мокрыми от дождя волосами. Или как ему жаль, что он в него влюблён. Дверь распахивается. — Вот они — наконец-то воссоединились! — орёт Дастин, вылетая в коридор. — Клирик и Паладин восстают из пепла! — Заткнись, — отвечает Майк, но улыбку удержать не может, когда входит в дом. — Да, заткнись, — добавляет Уилл, и в голосе есть что-то тёплое. — Я до сих пор не верю, что это правда! — теперь кричит Лукас, появляясь из другой комнаты, и притягивает Майка в этот их рукопожатие-объятие. — Пара наконец снова разговаривает! У Майка переворачивается желудок от этого слова. Пара. Что Лукас вообще имеет в виду? — ГРУППОВОЕ ОБЪЯТИЕ, ИДИОТЫ! — объявляет Дастин и вцепляется в них, затягивая туда же и Уилла. Они все начинают заваливаться, мокрые, скользкие. — Я скучал по вам, — театрально заявляет Лукас. — Ага, — выдавливает Майк, потому что его сжимают так, что трудно дышать. — Слишком долго, чувак, — говорит Дастин уже куда искреннее. — Точно, — наконец говорит Уилл, чуть задыхаясь. — Мама пыталась испечь торт в камине — да, не спрашивайте. Мы его едим, — сообщает Дастин, ведя их в дом. — Прошу, господа. Гостиная, согретая камином, пахнет дымом и жжёным сахаром. Они толпятся вокруг стола, наполняя свои тарелки. А потом всё становится нормально. Более нормально, чем было за весь последний год. Как будто всего лишь то, что они сидят здесь вчетвером, раскрыло что-то. — Передай вилку — нет, это ложка, Дастин. — Она многофункциональная. Эй, ты что, бороду отращиваешь? — Ну и что? Они препираются, и на секунду кажется, будто всё снова как раньше. Будто ничего не случилось. Будто они не прожили всё то, что прожили. — Как Макс? — осторожно спрашивает Уилл, но в голосе есть настоящее участие. — Я только что дочитал ей «Две твердыни», завтра, может, начнём третью, — отвечает Лукас буднично, хотя все знают, как он боится внутри. — Ты пропускал песни, да? — поддевает Дастин. — Никто не читает песни. — Знаешь что, — вставляет Майк, пытаясь чуть подсветить Лукасу настроение. — Я думаю, ты должен их спеть. Уверен, это поможет. — Может, и спою, — Лукас делает строгий голос. — Пусть только попробует не вспомнить, когда очнётся — заставлю читать всё заново. — Ты говоришь это как угрозу, — фыркает Уилл. — Так и есть, — ухмыляется Лукас, а потом его выражение меняется — становится хитрым, любопытным; он смотрит на Майка, потом на Уилла. — Ладно. ВЫ ДВОЕ. Чем вы занимались? Как — он машет руками, будто показывает их ситуацию, — это случилось? Майк и Уилл одновременно смотрят друг на друга. И, кажется, одинаково не знают ответа, потому что Уилл копирует то самое растерянное лицо, которое сейчас у Майка. — Э… — Мы… эм, — начинает Уилл. — Наверное, без школы и всего такого у нас просто было много времени поговорить. — Да, — подхватывает Майк, и снова пересыхает горло. — Мы были заперты дома, так что просто… как-то… Как-то что? Он сам не уверен, что вообще происходит между ними. Дастин смотрит на них в чистом неверии: — То есть вы решили… эту вашу загадочную проблему? Ответ должен быть простым. Да, они решили… что-то за все эти долгие ночи разговоров. Но прошлая ночь всё запутала, и Уилл не уверен, действительно ли они решили всё, а не просто вытащили кучу проблем на поверхность, не разобравшись с ними на самом деле. И оставив его с двусмысленными фразами, обрывками признаний и бесконечной неопределенностью, которые заставляют его накручивать себя всё сильнее с каждым часом. — Да, — говорит Майк. — Мы поговорили. Вообще-то можно было бы сказать про холод и про то, что им пришлось делить комнату. Но они оба знают: это не вся правда. Там есть что-то куда более хрупкое и ценное. И Майк не вынесет, если кто-то это увидит. Не сейчас. Никогда. — Вау. Поразительно информативно, — бормочет Дастин с набитым ртом. — Будьте загадочными. Ну и ладно. Я рад в любом случае, — говорит Лукас. — Давно пора. И это звучит не как фраза, а как факт. — Да, уже бесило, — соглашается Дастин. Потом они перебираются в комнату Дастина, потому что миссис Хендерсон заняла гостиную стиркой и начала развешивать трусы Дастина первыми. В спальне холоднее, чем у камина, и Дастин раздаёт всем пледы из шкафа. И вместо неловких пауз они внезапно скатываются в жаркий спор про «Две твердыни» — потому что Лукас выдал какую-то чудовищную претензию, что там «дыры в сюжете». — Что? — Майк легко вливается в обсуждение, садясь ровнее, скрещивая ноги и опираясь спиной на кровать. — Это не несостыковка. Это буквально стратегия. — Тогда это дерьмовая стратегия. Уилл наблюдает за Майком – за тем, как непринужденно он вступает в разговор, смеётся, спорит, словно это обычный день. И, может быть, так оно и есть. Может быть, это бессмысленно. Искать ответы в том, как Майк говорит или как он держится. Излишне анализировать то, сколько раз Майк смотрит в его сторону, сидит ли он слишком близко или слишком далеко. Если Майк может быть нормальным, то и Уилл тоже. — Я с Лукасом, — вдруг вмешивается Уилл. — Если это стратегия, то она паршивая. — Что? — Майк смотрит на него с искренним ужасом. — Уилл! — О нет. Только не снова, — Дастин изображает тревогу. — Кстати, я вам рассказывал про наш поход? Кто-нибудь хочет послушать? Дастин начинает рассказывать, а Майк всё равно чувствует холод в пальцах — даже под пледом, который они с Уиллом делят. И тогда Майк делает то, что теперь стало его самым надёжным способом согреться: ищет кожу Уилла. Уилл чувствует, как что-то холодное касается его бедра. Он смотрит на одеяло, которым они оба с Майком укрыты. Рука Майка исчезла под ним, холодные пальцы скользят по ноге Уилла, прежде чем находят его ладонь. Он тихо протягивает руку под пледом и находит руку Уилла. Шевелит губами — «холодно» — и Уилл, удивлённо глянув на него, переплетает пальцы с его пальцами крепко. Уилл смотрит на него, снова полностью сбитый с толку, сердце колотится в груди. Холодные пальцы Майка лежат между его, большой палец слегка потирает тыльную сторону ладони Уилла. Если бы Майк действительно знал правду, он бы этого не делал. Он не знает. Он не может знать. И это хорошо. Это значит, что Уилл может расслабиться. Он может вести себя нормально. По крайней мере, настолько нормально, насколько нормальным является держать руку лучшего друга под одеялом, скрывая от взора. Это кажется тайным, не предназначенным для чьих-либо глаз. И Уилл боится, что сходит с ума. И наконец Уилл сжимает его руку в ответ — нежно. — Уилл, — окликает Дастин. Уилл отводит взгляд от Майка, смотрит на Дастина. — А? — Ты тихий. — Слушаю. — Ты снова делаешь это лицо. — Какое лицо? Майк знает, какое: лицо «Уилл-о-чём-то-переживает-и-никому-не-говорит». — Лицо экзистенциального ужаса. — Это просто моё обычное лицо, — Уилл закатывает глаза, пытаясь выглядеть непринуждённо. — Так с кем ты ходил в поход? — Со Стивом… я же сказал, да? — Ты ходил в поход со Стивом? — выпаливает Майк, поднимая брови. Он звучит увлечённо, так, будто их руки не переплетены под одеялом. Будто его большой палец не скользит нежно по указательному пальцу Уилла до самой костяшки. Будто Уилл не сдерживает себя всей своей силой воли. — Да, чувак. Я думал, я уже говорил. — Чем дальше, тем меньше смысла, — вздыхает Лукас. — Но я больше не буду спрашивать. — Ты буквально только что спросил. Так вот, я говорил— что за херня? В комнате раздаётся громкий взрыв звука — все четверо подпрыгивают. Уилл на секунду сжимает руку Майка сильнее, и по руке Майка будто пробегает искра. Рация Дастина оживает. — Господи, — драматично выдыхает Лукас. — Я чуть не умер. — …кто-нибудь… алло… — Да-да, секунду, — Дастин вскакивает, хватает рацию. — На связи Хендерсон. Приём. — На связи Хоппер-Байерс, — ровно говорит Оди своим привычным монотонным голосом, когда дело важное. — Можешь всех подключить? И я не говорю «приём». — Все уже тут, — Дастин машет рукой на их лица. — Скажи привет этим психам. Майк и остальные кричат приветствие в рацию. — Вы снова вместе проводите время, — отмечает Оди без малейшего интереса к тому, как и почему. — Хорошо. У меня новости. Все придвигаются ближе, и Майк отпускает пальцы Уилла — теперь это было бы слишком заметно. На фоне у Оди слышится суета и приглушённые голоса. — Да, Хоп, я на рации. Ладно, ребята, слушаете? — Давай уже, — нетерпеливо требует Лукас. — Я снова следила за рабочими. Они нашли кое-что — повреждённую линию. Не… ну, не то, — Оди делает паузу. — Я думала, будет что-то про Изнанку, но похоже, это обычная поломка. Они говорят, что не могут починить прямо сейчас — надвигается шторм. Но свет должен вернуться к утру. Уилла охватывает облегчение, и он делает глубокий вдох, наконец-то избавляясь от гнетущего ощущения, которое терзало его всю последнюю неделю, страха, что это что-то сверхъестественное вызвало отключение электричества. Секунда тишины. А потом комната взрывается криками радости. Только Уилл выглядит куда менее счастливым, чем остальные. — Аллилуйя, — ликует Лукас. — Чёртов кофейный автомат в больнице уже звал меня. — Киновечер возвращается, детка! — орёт Дастин, потому что это одно из его любимых. — Я знала, что вы будете рады! Ладно, мне пора... Уилл, люблю тебя! И пока всем остальным! — Господи, я не могу дождаться горячего душа! — Это огромная новость! Посреди хаоса Уилл встречается взглядом с Майком — и вот оно, те же самые чувства, отражение его собственных в глазах напротив, обрушиваются на него с полной силой, скручивая живот безмолвной острой болью. Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Он бы жил в темноте вечно, если бы это означало, что он останется рядом с Майком. Может, это чувство надвигающейся потери и обмана не только у Майка. Может… шанс есть. На что-то. — Кстати о шторме, — говорит Лукас, возвращая Майка в комнату. — Там всё выглядит паршиво. — Чёрт, — Уилл начинает подниматься. — Фонари всё ещё не горят. — Да, нам надо идти, — соглашается Майк и уже тянется к выходу. Они прощаются, улыбаются, и выходят под ливень. — О боже, — стонет Лукас. — Мы промокнем до костей. Они трогаются с места, держась рядом, фары их велосипедов тонкими полосами прорезают темноту. Дождь хлещет их по лицам, пропитывает их джинсы, холодит руки до колющей боли. К тому времени, как Лукас сворачивает на свою улицу с криком: «Хорошей ночи, лузеры!» – ливень уже льёт как из ведра, пузырясь под колёсами. — Дерьмо! — кричит Майк сквозь шум дождя. — Давай быстрее! Майк ведёт Уилла домой почти «на ощупь», слишком ясно понимая: Уилл может бояться потеряться в такую погоду — и вообще на велосипеде. Когда они наконец подъезжают к гаражу, Майк дрожит: — О боже… я промёрз. Они практически бросают велосипеды и вваливаются в дом. Майк начинает срывать с себя мокрые слои одежды, а Уилл мучается со шнурками, которые стянулись на ботинках от воды. — Я отнесу всё к камину, — говорит Майк и тащит мокрые вещи к теплу. Уилл исчезает наверху, готовиться ко сну, а Майк стоит у трескающего огня, жадно впитывая тепло, раскладывая мокрые вещи. Закончив, он сам поднимается наверх — чтобы не растерять тепло — и останавливается у двери ванной, где Уилл чистит зубы. — Можно зайти? — Конечно. Майк заходит, берёт щётку — Уилл уже приготовил для него — садится на край ванны, стягивает носки, потом снова встаёт и начинает выбираться из мокрых джинсов, щётка болтается во рту. Уилл смотрит на него секунду, а потом тоже начинает раздеваться, кидая свитер на абсолютно бесполезную батарею. Они молчат; шум дождя забивает паузы. Майк долго полощет рот. Поднимает голову — и встречает взгляд Уилла в зеркале. Общий взгляд. И этот взгляд тяжёлый. Он знает слишком много: они оба чувствуют странность от того, что эта неделя — неделя, которая снова их свела — заканчивается. Майк поворачивается к Уиллу, собираясь что-то сказать. Но в тот момент, когда Уилл поднимает на него глаза — осторожно, будто просит не ранить, — у Майка в голове пустота. Он открывает рот, закрывает. Открывает снова. Что он должен сказать? Какие слова вообще существуют, чтобы понять это — всё это? Майк знает только одно: если это их последняя ночь бок о бок, он не потратит её впустую. Он всё-таки выбьет из этого хоть какой-то ответ. Пусть даже просто ради точки. Завтра утром электричество вернётся. И он, может быть, и не потеряет Майка, но всё будет уже не так. Они не будут спать в одной постели. Они не будут чистить зубы вместе. Они не будут шептаться до раннего утра. Сегодня ночью их последний шанс, чтобы... Сделать что? Тоска длиной во всю его жизнь терзает Уилла, грызет его, неистово и настойчиво, потому что на этой неделе они так сильно открылись друг другу, и теперь между ними висит лишь один последний секрет, наполовину вырванный на поверхность. Часть его хочет выложить всё, завершить неделю с размахом и наконец-то освободиться от постыдного груза всего этого. Но он не может всё испортить сейчас. Он только что вернул Майка. Это их последняя ночь. Пока Майк молчит и смотрит, Уилл, на цыпочках, подходит ближе — и, к удивлению Майка, кладёт руку ему на плечо. Потом снимает полотенце с шеи Майка и мягко проводит им по его кудрям. Майк сам подаётся вперёд и чуть сгибает колени, чтобы быть ближе к его росту. Уилл пытается запечатлеть этот момент в памяти – всё внимание Майка приковано к нему, луч фонарика освещает его лицо сбоку, бросая тени, его влажные волосы прилипают к его лбу и щекам. Он не знает. Это как мантра, что-то, что успокаивает его. Они смогут провести последнюю ночь вместе, а потом забыть об этом. Уилл сможет вернуться в подвал, и они снова смогут быть лучшими друзьями, как Уилл всегда надеялся. Это хорошо. Это лучший из возможных исходов. Пальцы Уилла подрагивают, чешутся от того, как ему не терпится провести по мокрым локонам Майка, просто чтобы почувствовать, насколько они всё ещё влажные. Это — Уилл заботится о Майке — ощущается новым. Майк всегда был тем, кто «полезный», тем, кто заботится. Быть тем, о ком заботятся так аккуратно, так бережно, — это как яркий, новый свет в голове. И переворот в животе, который был раньше, теперь становится в миллион раз сильнее. Когда Уилл убирает полотенце, Майк чувствует укол грусти — будто всё уже закончилось. — Спасибо, — говорит он. — Спасибо, — шепчет Майк. Его взгляд задерживается на лице Уилла. Он всё ещё не перестал дрожать, его нижняя губа слегка подрагивает. Уилл заставляет себя отвести взгляд и отходит, чтобы повесить полотенце над ванной. В спальне Майк зажигает несколько свечей, их мягкий свет бросает тени на голубые стены. Они раздеваются до нижнего белья, развешивая мокрую одежду на стуле. Майк достаёт из ящика две чистые футболки и бросает одну из них Уиллу. Холодный воздух обжигает его ещё влажную кожу, заставляя дрожать, пока он натягивает футболку Майка онемевшими пальцами. И снова тишина опускается на них. Порывы ветра ударяются о закрытое окно, заставляя стекло дребезжать, тени на стенах удлиняются. Уиллу становится немного не по себе. Он проскальзывает в постель. Майк следует за ним, но остаётся на своей стороне матраса. Они смотрят в потолок, стуча зубами. Слишком холодно. Обычно они уже прижимались бы друг к другу. Уилл закрывает глаза, мысли бегут лихорадочно, сердце колотится, и он хочет сказать хоть что-нибудь, что угодно, что прояснило бы эту ситуацию, потому что в голове постоянной спиралью, снова, снова и снова, крутится одна и та же мысль. Это последняя ночь. Это последняя ночь. Это последняя ночь. Ты знаешь, что я люблю тебя? Майк всегда был тем, кто вёл. Кто задавал темп. А что, если Уилл всё это время вообще не хотел всех этих прикосновений? Нет. К чёрту это. *Я — лидер. Я — сердце.* Как Уилл всегда говорит. С этой мыслью Майк медленно тянется рукой к боку Уилла и кладёт ладонь — мягко, но уверенно. — Чёрт, — выдыхает Уилл. — Это, по-твоему, холодно? — спрашивает Майк, поддразнивая, и это хорошо, это шутливо, это безопасно – словно они снова дети, которые играют в игру, в правилах которой заставить другого замёрзнуть, не в силах перестать смеяться. — Да, Майк, это— Уилла прерывает его собственный резкий вдох, когда холодные пальцы Майка скользят под его футболку, по его животу, останавливаясь на рёбрах. Майк придвигается ближе, его ледяные ступни касаются голых голеней Уилла. — …холодно, — договаривает Уилл, будто едва может дышать. — Тогда согрей меня. Всё как прошлой ночью, как будто ничего и не изменилось. Когда их тела встречаются посередине кровати, Уилл чувствует, что наконец-то снова может дышать. Он ждал этого весь день, а если действительно задуматься об этом, то гораздо, гораздо дольше. Может быть, это единственное, чего он всегда ждал. Они дрожат вместе, стуча зубами. Майк начинает растирать руки и спину Уилла, и Уилл делает то же самое, проводя ладонями по влажной коже. Они согревают друг друга, руки скользят под футболками, по рукам и бёдрам, влажные волосы оставляют пятна на подушках. Где бы ни касались пальцы Майка, это посылает лёгкие электрические разряды в грудь Уилла. Это просто согревание. Но руки Майка двигаются слишком медленно, задерживаясь на позвоночнике Уилла или его бицепсах. Уилл затаивает дыхание, в который уже раз. Всё это слишком сложно для понимания. Но, возможно, ему и не нужно пытаться понять, потому что завтра всё всё равно закончится. Это последний раз, когда он так близко к Майку, и он не будет сомневаться и задаваться вопросами. Уилл позволяет своим рукам тоже замедлиться, повторяя движения Майка. Его пальцы скользят под его футболкой по коже живота исследуя, затем по спине, чувствуя мягкие мышцы. Майк делает то же самое, так что это должно быть нормально, хотя это и ощущается каким угодно, но только не нормальным. Это их последняя ночь. Он будет помнить каждую деталь, даже самую незначительную. Тёплую кожу Майка. Запах дождя в его волосах. Прикосновение кончиков пальцев к его талии. Ощущение соприкосновения волосков на их ногах. Холодные ноги Майка, спутывающиеся с его. Отблеск света свечи в его тёмных глазах. Он не хочет, чтобы они перестали быть такими. И это эгоистично, потому что это не то, какие они. Это не то, что происходит между ними. Все должно быть не так. Им никогда не суждено было делить постель. Уилл знал это с самого начала – нет никаких причин горевать сейчас. Всё вернётся к норме, и это хорошо. Это хорошо. В конце концов, тепло разливается по их телам, и дрожь утихает. Рука Майка лениво лежит на боку Уилла, ладонь на его спине. У Майка горят кончики пальцев от чувства, которого он не должен чувствовать. Грязного. Жадного. Желания успеть почувствовать как можно больше Уилла, пока не поздно. Пока их время — эти драгоценные конечные часы — не истекло. Они слишком близко. В голове Майка это кажется ужасно неправильным. А в сердце — невозможным, сюрреально идеальным. Иногда Майк чувствует мягкий пушок на щеке Уилла о свою щёку. Чувствует мятное дыхание. Вдыхает его — всего. Пока не кончится. Пока не станет слишком поздно. Поздно — и реальность вернётся, и Уилл уйдёт к тому, кому он на самом деле принадлежит, а Майк останется с чувством, которое нельзя ни назвать, ни разрешить. С отчаянной нуждой в ком-то одном. В очень конкретном ком-то. Майк ловит взгляд Уилла. Они смотрят друг на друга, не решаясь произнести ни слова. Лицо Уилла трудно читать. В полумраке оно размыто, и Майк понимает: он вообще не знает, что Уилл думает и куда смотрит — хотя сам смотрит на каждую деталь, слишком долго задерживаясь на губах. — Я тебя не вижу, — наконец шепчет Майк. Едва слышно. — Что? Между бровями Майка проступает небольшая морщинка, а глаза его блуждают всё беспокойней. — Свет… он за тобой. Я почти не вижу твоё лицо. — А. Уилл не двигается. Не знает, что сказать. — Я не понимаю, куда ты смотришь, — Голос Майка мягкий и тихий. Но в нём есть что-то, нерешительно дрожащее под поверхностью, отчего мурашки разбегаются по затылку Уилла. — Я смотрю на тебя. Эти слова ощущаются как признание. Возможно, Уиллу не стоило этого говорить. Но это кажется справедливым, потому что он может видеть глаза Майка. Майк дрожит. Но уже не от холода. Он медленно вытаскивает руку из-под футболки Уилла и ведёт по его руке вверх, пока пальцы не касаются челюсти — и останавливаются у края лица. Потом Майк чуть приподнимается над Уиллом и мягко направляет его лицо к свету, проводя большим пальцем по щеке. Уилл затаивает дыхание. — Теперь ты меня видишь? — шепчет Уилл, голос странно сорван. Майк смотрит на него, жадно, пристально, будто боится потерять хоть одну черту. — Да. Уилл не может дышать. Грудь сдавливает. Ему приходится прикладывать все свои силы, чтобы не отвести взгляд. Майк держит его лицо, прислоняется к нему, их бёдра соприкасаются, голени прижимаются друг к другу, и ощущение кожи, волос, тепла Майка везде делает всё это слишком реальным. Большой палец Майка проводит по его щеке. Дыхание Уилла перехватывает теперь где-то в глубине его горла. — У тебя волосы ещё мокрые, — говорит Майк рассеянно и осторожно убирает прядь со лба. Уилл не знает, что делать. Его руки словно застывают на спине Майка. Кудряшки Майка спадают на его лицо, и Уилл знает, что не должен этого делать, но ему ужасно хочется. Он протягивает руку и пропускает локоны Майка сквозь пальцы, убирая их наверх. — У тебя тоже. Майк сглатывает, глядя на него. И вдруг всё это – слишком много, и Уилл не может больше смотреть ему в глаза. Его взгляд запинается, и он не знает, куда смотреть, но губы Майка прямо перед ним, и они так сильно отвлекают. Он мог бы нарисовать их по памяти, так что знает, чего ожидать — изгиб арки купидона, более полная нижняя губа. Но в уголках его рта есть что-то, что теперь ощущается иначе — как будто они утратили намёк на ироничность, который обычно там таился. Вместо этого там теперь беспокойство, как будто за этими губами застряло что-то, что отчаянно нуждается в том, чтобы быть высказанным. Уилл понимает, что пялится на губы Майка уже никак не меньше десяти секунд. Когда он поднимает глаза, он встречает его взгляд. Он не мог не заметить этого. Знает ли он? Но Майк ничего не говорит. Он просто всматривается, всё пристальнее и пристальнее, словно изучает Уилла. Пока наконец не отпускает его. Воздух возвращается в лёгкие, когда Майк откидывается назад, его рука выскальзывает из волос Уилла. Он прочищает горло и ложится обратно на подушку. Жар поднимается от живота Уилла по его груди, прямо к его лицу. Всё идёт не по плану. Он должен был наслаждаться последней ночью с Майком, а не делать всё хуже. Теперь тихо. Нечего сказать — или наоборот не сказанно слишком много. Майк не знает, сколько лежит полусонный, полубодрый, но в какой-то момент он становится полностью в сознании. Он слушает дыхание Уилла — как люди слушают море, чтобы успокоиться. И эта смесь дыхания Уилла и грома за окном держит Майка без сна куда дольше, чем он хочет признать. В какой-то момент Уилл, должно быть, проваливается в сон, потому что, когда он просыпается, в комнате совершенно темно. Свеча догорела. Дождь барабанит по окну в ровном ритме, капли громкие и тяжёлые. Ветер бьёт в стекло. Кажется, ещё был гром, он помнит. Должно быть, именно он и вырвал его из сна. Он моргает несколько раз, но ничего не меняется. Неважно, открыты глаза или же закрыты, всё равно та же тьма давит на его лицо. — Уилл? — А? — Ты в порядке? Пауза. — Да. А что? — Гром. Раньше Уилл боялся гроз. Иногда, когда они были детьми, он забирался к Майку в кровать и заставлял его рассказывать ему истории, прижимаясь губами к его уху, чтобы заглушить шум бури. — Я… в порядке. — Хочешь, я зажгу ещё одну свечу? — голос Майка мягкий, едва слышный шёпот. — Нет. Всё нормально. Они снова молчат. И даже в темноте Майк чувствует на себе взгляд — болезненный взгляд мальчика, которого он не может иметь. Майк сглатывает. Тело дрожит — он не понимает, от холода это или нет. Пальцы, лежащие на руке Уилла, горят горячо там, где обхватывают его мышцу. — Ты всё ещё мёрзнешь? — голос Уилла теперь совсем рядом. В каких-то сантиметрах от лица Майка. — Нет. Тишина. Ещё больше несказанных слов в горячем воздухе между ними. У Уилла ноет бок, поэтому он ёрзает, задевая колено Майка своим. Майк тоже немного смещается, устраиваясь поудобнее. Он перекидывает ногу через ногу Уилла, прижимая их ближе, своей голенью цепляясь за его. Слишком темно, чтобы скоординировать их движения, слишком темно, чтобы понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Поэтому, когда нос Майка касается щеки Уилла, это застает его врасплох. Это случайное соприкосновение, оба не знают, где находится другой в темноте. И Майк не отстраняется. Вопреки голове он остаётся. Их щёки местами соприкасаются. Их дыхание смешивается в воздухе. У Уилла сжимается горло. Он полностью замирает, затаивая дыхание. Майк снова уснул? Осознает ли он, насколько близко они друг к другу? Но, если он не спит, тогда это не случайное соприкосновение. Тогда Майк сам остаётся прямо рядом с ним, половина его лица касается лица Уилла, его теперь уже сухие кудри щекочут лоб Уилла. Миллион мыслей проносится в его голове, спотыкаясь друг о друга. Кажется невозможным осмыслить ситуацию, в которой он оказался. Потому что он так хорош в том, чтобы интерпретировать вещи неправильно – видеть знаки там, где их нет. В детстве ему нравилось воспринимать поведение Майка как нечто романтическое – его стремление защитить Уилла, его мягкость. Он дорожил этим и позволял этому питать свои иллюзии, притворяясь, что это может означать, что Майк любит его так же сильно, как того хочет Уилл. И вот он снова неправильно всё истолковывает. Со всеми событиями этой недели было слишком легко снова начать мечтать. Но это всё, чем это всегда и было, это лишь мечты. Он лежит совершенно неподвижно, чтобы не сделать ничего глупого. Он не может всё испортить из-за того, что неправильно истолковал ситуацию. Он ждёт, когда Майк поймёт, насколько они близко, и отстранится. Тогда они смогут вернуться к норме, а Уилл сможет провести остаток своей жизни, пытаясь забыть о том, что это вообще происходило. Они оба дышат мелко и часто, оба не понимают, что происходит. Уилл настолько неподвижен, будто боится пошевелиться. Майк берёт на себя шаг: поворачивает лицо чуть-чуть — почти ничего, — но теперь их носы почти касаются, а губы разделяет всего пара дюймов. Уилл издаёт маленький звук дыханием — случайный, но в этой тишине он звучит оглушительно. У Майка в животе вспыхивает тлеющее, резкое чувство: они ближе, чем когда-либо. Пальцы Майка сильнее сжимают руку Уилла. Ладонь Уилла, которая лежала на спине Майка, теперь держит его за поясницу — за крошечный участок голой кожи там, где их тела соприкасаются. И Майку кажется, что он сейчас умрёт: жар из живота поднимается в грудь и вниз — туда, где пальцы Уилла. Внутри Уилла нарастает сила, голод, такой давний, что он невыносим, тянет его к Майку. Он сжимает руку в кулак, чтобы остановить себя. Ему так хочется двинуться, что ему плохо от этого – слишком жарко, голова кружится, тело словно наэлектризовано, грудь ноет от того, что он задерживает дыхание. Майк не может остановиться. Он подаётся вперёд так, что его губа едва скользит по месту над верхней губой Уилла — по дуге Купидона. Он знает, что должен остановиться. Знает, что должен оборвать это сейчас, пока ещё есть путь назад. Но чувство в животе сильнее, и пальцы впиваются в руку Уилла — и Майк приближается ещё. Ещё никогда в жизни он не был так неподвижен. Лёгкие протестуют, и он заставляет себя сделать неглубокий вдох через нос – звук неестественен в тишине. Майк не может не знать, что Уилл не спит. Он не может не чувствовать нервозность в его дыхании, так же, как Уилл чувствует нервозность в его. И Майк тоже не спит, это очевидно. Его дыхание выдаёт его, его пальцы сжимаются на коже Уилла. Майк не отстраняется. Уилл тоже. Майк скользит ближе. Их губы соприкасаются. И грудь Майка сдавливает так, будто на неё кто-то сел. Дышать почти невозможно. Это едва заметное касание — дрожь сталкивается на середине и попадает чуть не по центру. Может, этого вообще не было. Может, ему показалось. Может, Уилл спит, а Майк просто выдумывает всё это. Но мысли в голове начинают орать слишком громко, и Майк резко отстраняется — отводит лицо, отпускает руку Уилла. Всё это слишком. Слишком запретно. Майк взял слишком много. Слишком быстро. Взял то, что ему не принадлежало. И теперь всё разрушено из-за него. Семь дней — впустую. Из-за его тупости. Уилл никогда ему этого не простит. Наверное, уже ненавидит его. Наверное, уже радуется, что через несколько часов им больше не придётся разговаривать. Потому что Майк — просто отчаянный, мерзкий, грязный п... Губы Уилла горят от холодного воздуха, обожжённые отсутствием губ Майка. В темноте комнаты нет свидетелей. Трудно сказать, что реально, а что нет. Нет никаких доказательств – не на что смотреть. Но Уилл чувствовал это. — Майк? Голос Уилла режет мысль пополам. Он звучит обеспокоенно — дрожащий, хриплый. Как он может не злиться? Почему он не орёт на Майка? Почему не говорит, какой он отвратительный? Всё не может закончиться так. Уилл не может застрять навсегда в этом моменте, гадая, что же только что произошло. Он не сможет заснуть, ни сегодня ночью, ни до конца своей жизни, если он отпустит это сейчас. — Майк? И когда Уилл произносит имя второй раз, ладонь ложится на грудь Майка и мягко сжимает ткань его футболки, а потом резко тянет Майка обратно. Они оказываются лицом к лицу. Лбы соприкасаются. У Майка вырывается неожиданный судорожный вдох, горло сжимается. И только тогда Майк понимает: он действительно трясётся. Глаза наполняются слезами, и он изо всех сил пытается не дать им сорваться. Уилл вслушивается в тишину между ними, в звуки их дыхания, ища объяснения, любые признаки того, что он истолковал всё неправильно. Но всё бессмысленно. Ни один из них не придвигается ближе. Но ни один из них и не отстраняется. Там, где рука Уилла впивается в ткань футболки Майка, он чувствует, как его грудь быстро поднимается и опускается от участившегося дыхания. Уилл колеблется. Ему нужно знать. Он не может просто остаться здесь навсегда. Его рука медленно движется по челюсти Майка, прослеживая черты его лица, которые не может видеть в темноте. Его пальцы скользят по шее, большой палец – по щеке. Кожа Майка кажется горячей под его прикосновением. Уилл не собирается больше двигаться. Не дальше, чем уже. Всё тело Майка горит одним желанием: сократить расстояние. Его собственная рука поднимается к шее Уилла, к лицу. Майк медленно проводит по каждой черте, словно проверяет, что это правда. Что это действительно Уилл. Он останавливается на губах — чувствует, что они уже приоткрыты; дыхание Уилла дрожит. Большой палец Майка медленно скользит по его рту. Майк сглатывает. Смелость приходит разом — как удар. Он отпускает лицо Уилла и тянется вперёд своим лицом. Уилл тоже поднимается ему навстречу. Их губы касаются — и оба тихо выдыхают, будто не ожидали, хотя ожидали. Майк подавляет голос в голове. В этот раз он не убегает. Уилл замирает, чувствуя губы Майка на своих губах, слабый намёк на прикосновение. Его глаза закрываются, несмотря на то, что в комнате кромешная темнота, и он понимает, что дрожит, боясь сделать неверный шаг. Он никогда раньше никого не целовал. Он не знает, как. Но это едва ли можно считать поцелуем – просто губы, прикасающиеся к губам, словно они случайно оказались рядом. Они замирают, губы мягко трутся друг о друга, дышать трудно. Потом они снова касаются, и из горла Майка вырывается звук, который он держал слишком долго. Он резко проводит рукой вверх, зарывается в волосы Уилла и притягивает ближе. Тело Уилла кажется горячим и невесомым, и все мысли, которые у него были раньше, теперь сменяются ярким жужжанием. От этого ощущения ему почти плохо. У Майка внутри будто взрываются фейерверки. Голова кружится, как перед обмороком. Их губы начинают двигаться — сначала медленно, потом всё увереннее. Горячий воздух между их губами кажется наполненным тяжестью того, что это значит, что это может значить для них обоих. Но теперь уже слишком поздно. Это уже не отменить. И это пугает, но в то же время и приносит облегчение, и Уилл не может осмыслить это сейчас. Он даже не пытается. Вместо этого он сдаётся – пальцы скользят в кудри Майка так, как ему всегда хотелось. Он и раньше касался его волос, но всегда сдерживался, не позволяя себе того, чего действительно хотел: потянуть за прядь, нежно почесать кожу головы, притянуть его ближе, зарывшись пальцами в мягкие локоны на затылке. Он всё ещё дрожит. Всё ещё боится того, что это значит. Боится, что это значит для него, для Уилла, для их жизни. Для их дружбы. Это уже не дружба. Не та, что была. Вдруг больше нет никаких ограничений. Уилл, может, и не знает, как целоваться, но он знает, чего он хочет, чего он хотел так много лет. Он знает, как хотеть Майка, знает, как любить Майка, и теперь, когда он может получить его, он чувствует, как у него кружится голова от этой силы. Теперь они вдавливаются друг в друга, не сдерживаясь, задыхаясь в губы друг друга. Уилл толкает Майка на спину, и их губы разрываются и снова сходятся, будто им всё равно не достаточно близко, будто им нужно ещё, ещё, ещё. Искры бегут по телу Майка, когда его живот касается живота Уилла кожей к коже — футболки задрались, — и Майк задвигает колено между ног Уилла, прижимая его к себе. Тишина комнаты теперь наполнена не только дождём и громом. Звук их поцелуев слишком громкий, их рты отчаянно пытаются взять больше — поцеловать больше, коснуться больше, почувствовать больше. Рука Уилла упирается в кровать рядом с головой Майка, другая лежит на его челюсти, большой палец скользит по его горячей щеке. Он открывает рот навстречу Майку, горячее, прерывистое дыхание наполняет воздух между ними. В том, как их губы двигаются вместе – открытые и бездыханные, – есть что-то отчаянное. У Уилла не осталось никаких мыслей, только белый шум, громкий гул, который становится ещё громче, когда рука Майка запутывается в его волосах. Другая его рука скользит под футболку на талию и поднимается вверх, в тепло. Тело Уилла кажется ему наэлектризованным от того, как сильно он хочет, чтобы его касались. Он притягивает Майка ближе, заставляя их тела столкнуться. Уилл слышит звук и понимает, что он исходит из его собственного горла, вздох откуда-то из глубин его души. Майк вцепляется в талию Уилла, будто держится за жизнь. Это совсем не похоже на поцелуи с девочкой, мелькает у Майка, когда он прикусывает нижнюю губу Уилла — и Уилл снова издаёт отчаянный звук, будто ждал этого годами. Хотя Майк знает, что «не ждал». Не должен был. Уилл имел представление о поцелуях, но он и не представлял, каково это, когда твоё лицо так прижимается к чьему-то, что сталкиваются не только губы, но и щёки, носы, зубы, подбородки. И больше всего на свете он сейчас хочет увидеть Майка, чтобы не полагаться на звуки, исходящие из его рта, чтобы знать, что это происходит на самом деле. Дождь яростно лупит по окну, и они становятся только громче, только отчаяннее. Майк даже представить не может, как они завтра посмотрят друг на друга — при дневном свете, в его жестокой ясности. Майк берёт нижнюю губу Уилла между своими, и Уилл, кажется, теряет рассудок. Губы Майка, влажные, тёплые, настойчивые, заставляют Уилла жаждать так, что это причиняет боль, и даже годы мечтаний не могли его подготовить к этому. Уилл никогда не чувствовал ничего подобного. Он никогда не чувствовал Майка так. Он знает его так долго, но он никогда не знал, как его дыхание сбивается, когда его тянут за волосы, или каков его рот на вкус, или как ощущаются его пальцы, впивающиеся в талию Уилла. Все сходит со своего места, это как трещина во времени, меняющая то, кем они являются, кем они были, кем они будут. И как раз когда они на секунду останавливаются, чтобы сделать пару дрожащих вдохов, и Уилл прижимает лоб к лбу Майка — без слов, — вспышка молнии разрезает комнату. На секунду становится светло. И они видят друг друга. Одна секунда, чтобы он увидел Майка под собой, с широко раскрытыми глазами, с красными и влажными губами. Одна секунда, чтобы Майк увидел его. Растрепанные волосы. Припухшая нижняя губа. Алые щёки. Расширенные, голодные глаза. Одна секунда, чтобы осознать, что происходит. И вдруг всё становится слишком реальным. И слишком большим — чтобы это можно было «отменить». Это тот же самый мальчик, который прошёл через столько боли. Всё ужасное, что с ним случалось, пока Майк был рядом — беспомощный. Бесполезный. Как он мог сделать с ним ещё что-то, когда Уилл заслуживал только мира? Хоть раз в жизни. Снова темнота. И вдруг Уилл скатывается с него, выдёргивая руку из волос Майка. Комнату снова заполняет тишина — теперь самая громкая. Только гром, их рваное дыхание и бесчисленные способы, которыми это меняет всё между ними. Майк чувствует, как глаза снова наполняются слезами. Он молча начинает плакать. Маленькие горячие слёзы катятся по щекам. Он даже не уверен, из-за чего именно он плачет. Он просто знает: теперь всё слишком сломано. И он знает: он оттолкнул своего единственного лучшего друга. Навсегда. А больше всего на свете он хочет, чтобы его обнял мальчик, чьи губы были на его губах пятнадцать секунд назад — а теперь там холодно, где их души только что соприкоснулись. Уилл провёл больше половины своей жизни, убеждая себя, что это никогда не произойдет, но сейчас его губы все еще горячие и влажные от губ Майка, и он все еще может почувствовать его вкус на своём языке. Он никогда не сможет вернуться к тому, что было, не после этого. Дождь громко стучит за окном. Снова гремит гром. Всю эту неделю они провели, прокладывая себе путь обратно в жизни друг друга. Но они копнули слишком глубоко, забыли остановиться, и теперь достигли чего-то, слишком близкого к тому, что невозможно отменить... Уилл понятия не имеет, что делать дальше, куда двигаться после этого. Он не может придумать, что сказать. Одно единственное слово сделает всё это реальностью, и им придётся столкнуться с последствиями того, что только что произошло. Поэтому они не говорят. Они не прикасаются друг к другу. Они просто лежат, переводя дыхание, с расстоянием между телами, ожидая утра, как будто бы оно несёт в себе ответ на то, что с ними стало – с этой давней дружбой, которая осталась раскрытой между ними, разорванная по швам.