I might say something stupid

I don't like a gold rush, gold rush, I don't like anticipating my face in a red flush, I don't like that anyone would die to feel your touch, Everybody wants you, Everybody wonders what it would be like to love you, Walk past, quick brush,   I don't like slow motion, double vision in rose blush, I don't like that falling feels like flying til the bone crush, Everybody wants you, But I don't like a gold rush.   — What?   Просыпается Илья внезапно и как-то странно: дёргается сначала всем телом, потом затихает и только через пару секунд силится открыть глаза. Выходит скверно — яркий свет бьёт в лицо, так что их приходится прикрывать. Не то чтобы опция открывания вообще была полностью доступна: Миша его разглядывал сверху вниз бесконечно долго и пришёл к выводу, что Илья сегодня весь день будет походить больше на переваренный пельмень, чем на человека.   Совершенно точно — простой смертный, не более того.   В настоящее время нетрудно определить, что этот простой смертный полдня проведёт, прикладывая замороженные ложки к щекам, надеясь снять отёк, и будет ныть ещё какое-то время после. Ничего примечательного в этом нет. Богов Мише встречать не доводилось, но совершенно очевидно, что любой идиот, причисляющий его нынешний объект исследования к их числу, никогда не видел Илью Малинина в пубертате, который, как известно, не щадит никого. Ни люди, действительно считающие Илью богом, ни те, кто со вчерашнего дня строчил про него пафосные заголовки ради поддержания уровня драматизма, не видели смешных шрамов, оставшихся от прыщей, на его пояснице.   Миша тоже не должен был крошечные шрамы на спине Ильи видеть, но это детали. Миша и сейчас его видеть не должен, но нюансы, не имеющие отношения к делу следует проигнорировать. Нечего было запасной ключ от номера в руки совать.   В любом случае, он и без шрамов ни за что не стал бы в трезвой памяти и твёрдом уме видеть в Малинине что-то сакральное — это всё попахивает дегуманизацией и парочкой других умных слов. Нечего вчерашнему ребёнку психику портить, нужно добавлять в жизнь больше негатива. Задница у него, конечно, потрясающая, но, к сожалению, как и шрамы, она обычно остаётся без внимания журналистов.   Большое упущение. Шрамы вообще — крайне отрезвляющая вещь. Теперь вот будет новый, наверное, он станет самым полезным. С такого не снимешь швы через восемь или десять дней, выдохнув и позволив себе забыть; такой будет напоминать о себе не только в моменты случайного разглядывания тела в зеркале слишком большой ванной комнаты очередного отеля. Нет, этот, скорее, станет похож на бесконечную серию столкновений с острыми углами столов и комодов, которых не замечал до очередного скачка роста. Больно, неожиданно и ново, даже спустя время, будто и не было этого комода никогда — двадцать лет не было, а на двадцать первый материализовался, чтобы испортить жизнь и оставить болезненный, огромный, уродливый синяк, который будет заживать неделями. Это чувство Мише прекрасно знакомо; он, кажется, только и делал, что собирал все острые углы годами — и буквально, и в переносном смысле тоже.   А вот момент полного разрушения картины мира — это что-то новое, с таким ему сталкиваться никогда не приходилось. Слава Богу, не приходилось. Желания проверять на себе, каково это, у него нет. Даже быть сторонним наблюдателем в этой многоактной драме очень энергозатратно, а перспектива оказаться в эпицентре урагана представляется сущим кошмаром. Лучше уж прыщи.   И если он чувствовал себя как маньяк, стоя в тишине над чужой кроватью неопределённое количество времени, то это его дело и ничьё больше. Не его вина, что Илья выключил телефон и проспал часов двенадцать. К тому же он не вламывался в номер, он использовал ключ, как цивилизованный, приличный и воспитанный человек. Миша вообще-то волновался и даже подарок принёс.    Подарок, который не должен был стать утешительным животным для эмоциональной поддержки и задумывался как жест совсем другого толка, но теперь ничего не попишешь.   Спонтанная покупка смешного толстого плюшевого кота в аэропорту была больше похожа на следующий этап отправления картинок с сопровождающим «ты». Кот был забавный и наряженный в жёлтую пижаму с гусями; представить Илью в такой же было несложно. В комплекте с его бледной кожей и светлыми волосами он был бы похож на огромный желток, в отличие от серого кота, который выиграл бы у Малинина приз зрительских симпатий с большим отрывом. Очков в тридцать, не меньше.   Проблема заключалась лишь в том, что теперь совсем не выходило отделаться от беспокойства. Возможность заставить Илью распсиховаться и оторвать несчастному коту голову в план не входила, хотя по такому же принципу стоит уточнить мелким шрифтом на гипотетическом надгробии плюша, что Миша не виноват и вообще ничего из того, что произошло за последние двадцать четыре часа, не планировал. Будет славно, если кот не падёт смертью храбрых, а если всё-таки падёт, то не получит перед этим его имя.    Такая вот программа максимум.   В том, что сюрприза не вышло, потому что Илья самого себя разбудил, тоже Миша не виноват, но это так, уточнение на полях.   Плюшевый кот шлёпается на растерянное лицо, смотрящее на него снизу вверх, с характерным глухим отзвуком, нарушающим тишину.   Тишина, конечно, понятие условное, потому что Илья — захочет он это признавать или нет (а Миша твёрдо уверен, что не захочет) — сопит, и сопит так громко, что для чистоты эксперимента следует обозначить звуки, издаваемые им во сне, как храп. Говорить ему про это Миша, конечно, не собирается — тут нужна доказательная база, а момент для записи был упущен, и никакое «придурок, ты самого себя разбудил» не поможет.   В голову закрадывается практически такая же неожиданная, как кот, плюхнувшийся на Илью, колючая и противная, мысль, заставляющая думать о том, что смешно раздувающийся заложенный нос, обеспечивший пробуждение от собственного храпа, у него появился от того, что он вчера ревел много.   Илья не шевелится и, кажется, принимает своё положение как данность, используя распластавшегося на своём лице кота как плюшевые солнечные очки. Миша тоже не двигается и, кажется, не дышит вовсе — трудно сказать наверняка. Он, конечно, не отвечает на вопрос, заданный после пробуждения. Непонятно, что в таких ситуациях вообще нужно говорить.   Что-что? Ничего особенного: «Я не пришёл душить тебя плюшевой игрушкой, просто хотел проверить, не утопился ли ты с горя. Надеюсь, ты хорошо спал, а не прокручивал в голове каждую совершённую за последние двадцать лет ошибку, в поисках точки, в которой всё свернуло не туда, прежде чем вырубиться от истощения».   Илья инстинктивно подносит руки к лицу, пытаясь прикрыть глаза, и сталкивает кота себе за голову так, что серый хвост остаётся лежать аккурат промеж глаз. Смешно, но всё равно красиво — на его глупом лице вообще почти всё смотрится красиво, даже когда лицо это впору размещать в словаре как иллюстрацию для слова «отёк». Миша так живо представляет этот странный гипотетический словарь, что сам не замечает, как из горла вырывается смешок, из-за которого Илья наконец отмирает, попутно регистрируя их странное положение и уровень абсурдности ситуации.   Теперь, когда он снял руки с лица и полностью открыл глаза, Илья ещё больше напоминает огромный, слегка поплывший пельмень. То ли пил вчера особенно усердно, то ли правда рыдал. Вариант с версией о ночном поедании солёных огурцов, конечно, нельзя отметать полностью, но Миша готов оставить ему в общей статистике максимум два процента. Даже у варианта под кодовым названием «Илья провёл вечер, поедая все солесодержащие продукты, до которых смог добраться в олимпийской деревне, и запивая их водкой, смешанной со слезами разочарования» было три процента вероятности.   — Дурацкий сон, — наконец заявляет Илья.   — А у тебя бывают другие сны с моим участием?   Ответа ожидаемо не следует, Миша удостаивается лишь хмурого взгляда. Если быть честным, это действительно смешно: у Ильи глаза не стеклянные и даже не красные, вполне трезво оценивающие окружающее пространство, ситуацию портят только надутые щёки, помноженные на отёк. И отсутствие бровей, разумеется, хотя бровей у него отродясь не водилось. Миша не удивился бы, узнав, что Илья их осветляет, но они всегда были почти незаметными при правильном освещении, так что это не считается.   — I dreamed a couple of days ago about cows… that cows were dancing on ice… you know… они хоровод водили, кажется, эти коровы, они… like in the «Milka» chocolate commercial… purple cows, — объясняет Илья, продолжая смотреть снизу вверх, лицо у него крайне сосредоточенное. — Я хотел попробовать их покусать, узнать, они на вкус шоколадные или нет. И тебя я тоже хотел, но ты мне не тогда снился.   — Ты и меня хотел покусать? — на всякий случай уточняет Миша.   — Нет, — ответ приходит неправдоподобно быстро для человека, только что разлепившего глаза и явно не до конца понимающего, чего от него хотят добиться. — Да. Я не знаю. Нужна вода.   Ну, это по крайней мере выполнимо, было бы хуже услышать «да, я хочу тебя покусать, подставляй горло». Интуиция подсказывает, что ничего по-вампирски сексуального в желании Ильи нет — или, скорее, не было; даже на любопытство не потянет — никакого шоколада внутри Миши, очевидно, не скрывается. В свете последних событий более вероятным вариантом следует избрать прагматичное «я тебе глотку перегрызу». Остаётся разве что надеяться, что Илья не бросится претворять худший сценарий развития событий в жизнь, как только Миша отвернётся в поисках бутылки с водой.   Он, конечно, всё равно отворачивается, оглядывая номер и проявляя невиданное доверие к собственной судьбе. 1:1 — видимо, Илья же не подумал, что Миша его убивать пришёл. А ситуация к тому точно располагала: первым делом после пробуждения увидеть лицо человека (пусть и знакомого), который нависает над тобой как маньяк неизвестно сколько, — и не обосраться, дорогого стоит. Миша, положа руку на сердце, готов признать, что реально выглядел при этом как образцовый маньяк из пошловатого фильма, но они, слава Богу, не персонажи «Чёрного лебедя».   — На, держи, — предупреждает он, прежде чем вслепую бросить бутылку в сторону кровати.   — Ау!   Наверное, не следовало рассчитывать на нормальную реакцию. Или на то, что Илья хотя бы увернётся от импровизированного снаряда. «Подопытный не имеет даже зачатков инстинкта самосохранения» — так и запишем.   Илья сначала толкает приземлившуюся на него бутылку, потом наблюдает, как она скатывается с кровати, и грустно вздыхает, когда она приземляется на пол с глухим стуком.   — Подашь?   Миша молча тянется за многострадальной бутылкой, предварительно открывает и только после этого передаёт её Илье, который даже не торопится её забирать: опирается на изголовье кровати, садится, усаживает рядом плюшевого кота и только после этого решает, что можно забрать воду.   — Как его зовут? — он спрашивает между глотками, видимо планируя влить в себя пол-литра воды за раз.   — Кого «его»? — Миша садится напротив и вытягивает ноги так, что теперь его лодыжки упираются Илье, сразу же по-собственнически закинувшему правую ногу на Мишу, в бедро.   Кровать ужасно узкая, но положение забавное, наверное, всё от того, что Илья умудряется даже в совершенно разбитом состоянии демонстрировать полный, пусть и мнимый, контроль над ситуацией. Фейк ит тил ю мейк ит и всё такое. Теперь вот Миша не сможет подняться с кровати, если Илье приспичит его к ней прижать.   Даже комично выходит. Интересно, Илья сможет кого-нибудь ногами придушить? Зная присущее ему упрямство — сможет, если очень захочет.   Ещё вчера именно так Миша и подумал бы, но теперь любая мысль, касающаяся Ильи, вызывала сомнения. По крайней мере, он не утопился в душе и не вышел в окно. Первое было очень сложно провернуть без должного усердия, а второе не привело бы к летальному исходу в связи с малой высотностью здания, но в их случае конечный результат был непредсказуем — это было установлено на практике и выбито в камне (или золоте, если проводить совсем пошлую аналогию).   Вот бы кто-нибудь написал руководство о том, что нужно делать в таких ситуациях.   «Главный герой ваших мокрых снов только что пережил нечто ужасное и, возможно, винит в этом вас? Используйте нашу простую инструкцию, состоящую из десяти шагов на пути к взаимности! Дополнено эксклюзивной главой о том, как правильно заниматься сексом с человеком, который, возможно, хранит вашу куклу вуду под подушкой».   Ну, пожалуйста.   — Его, — объясняет Илья. Он допивает воду и берёт в руки кота, протягивая его Мише, как маленькому ребёнку, не понимающему очевидных вещей.   Небо голубое. Два плюс два — четыре. В олимпийской деревне закончились презервативы. Все вчера ахуели и выхуевать будут от семи до девяти рабочих дней. У плюшевого кота есть имя, которое нужно сообщить, представляя его людям.   — Не знаю, — он ведёт плечом в сторону, качает головой и хмурится.   Почему он вообще должен был дать коту имя? Он даже не живой. Детям-то имена не всегда сразу дают: Миша вот первые две недели после рождения без него жил — и ничего, никто не помер. А тут кот. Судьба у него какая-то дурацкая выходит, но в целом самая обычная игрушка. Может, и лежала бы себе на дне полуразобранного чемодана прямо в коробке до отъезда, если б Миша не решил, что нужно всё-таки отдать. Сначала времени не нашлось, а потом совсем не до того стало.   Какие уж тут коты?   С другой стороны, основание зайти и проверить, не удавился ли Илья после вчерашнего, подвернулось очень кстати.   Возьмите кота, используйте его для получения эмоциональной поддержки, а теперь распишите все свои чувства в дневнике настроения — в противном случае кот будет конфискован.   Повторяйте это упражнение три раза в день — и спина болеть не будет.   Как с морковкой для ослика. Хорошее сравнение, Илья вечно упрямился как осёл, ушей только не хватает — надо докупить. К тому же выглядит он сейчас точь-в-точь как ослик Иа, разве что горшочка с лопнувшим шариком не хватает.    Можно медаль командника в него между делом опускать и доставать со скробной рожей.    Жалко, потерял Илья не хвост — хвост бы Миша ему в тот же день нашёл, а вот с медалью всё гораздо сложнее.   — That's awfully rude, — Илья обнимает кота руками, как будто пытаясь спрятать от злого Миши, не уважающего права плюшевых игрушек и других неодушевлённых предметов. — Всем нужно имя.   — Это подарок, — за такое ему оправдываться ещё не приходилось. Лучше, чем напрашивающийся разговор о золоте, но Миша предпочёл бы целоваться прямо сейчас. Или завтракать. Или смотреть, как Илья в ярости отрывает коту голову и говорит, что ничего ему от Миши не надо и знать он его не хочет. Это, во всяком случае, может предложить некоторую ясность — вчера они буквально парой слов успели переброситься. — Гифт фо ю… Нет у него имени. Сам придумаешь.   — Я? — Илья вертит кота в руках и начинает снимать с него пижаму.   — Да, ты.   Для подтверждения Миша даже пинает его носком по бедру, а потом, не успевая сообразить, что, собственно, произошло, обнаруживает себя стянутым на середину кровати и пялящимся в потолок. Даже закричать времени не хватает. Всё чудесатее и чудесатее.   — Тогда я назову его Мишей, — объявляет Илья.   Он по-хозяйски перекидывает левую ногу Миши через себя, так что любопытство берёт верх и приходится поднять голову, чтобы рассмотреть происходящее получше. Илью, кажется, совершенно не волнует наличие у него хоть какой-то субъектности — с таким же успехом он мог бы играть в куклы. Лишних вопросов Миша предпочитает пока не задавать, потому Илье приходится собирать из их конечностей пазл в тишине, прерываемой разве что недовольным бурчанием.   Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.   В конце концов всё заканчивается не так плохо, как могло бы: Илья тянется вперёд и поднимает блаженно валяющегося на неудобной постели Мишу, заставляя сесть прямо. Его согнутые ноги расставлены так, что Илья, притянувший колени к груди, оказывается сидящим как раз между ними. Теперь они настолько близко забрались в пространство друг друга, что при желании можно дотянуться и ткнуть носом в лоб.   Пару секунд ничего не происходит. Илья молча смотрит на него исподлобья и обнимает кота Мишу, несколько раз открывает рот, явно собираясь что-то сказать, и тут же закрывает снова. На рыбу похож.   — Где твоя обувь? — спрашивает наконец, очевидно, совсем не то, что собирался.   — Не знаю, я про неё забыл.   До Миши только сейчас дошло: он ведь действительно забыл обуться, когда выходил из номера. Наверное, было проще перечислить, что он не забыл сделать этим утром. Зубы почистил, носки надел, кота принёс.   — Дурак. — у Ильи во взгляде мелькает что-то странное, испаряющееся так же быстро, как и появилось.   — Да, я дурак.   — И я дурак.   Миша понятия не имеет, как реагировать на такое заявление. Он вообще-то планировал быть поддерживающим другом, понять бы еще как эту самую поддержку оказывать.   — Неправда, — он накрывает ладонью коленку Ильи и начинает водить по ней пальцем кругами. — Как ты себя чувствуешь? Хреново, очевидно, дурацкий вопрос, извини.   — Ты извини. Я как будто за тебя не рад… — Илья следит за Мишиной рукой с такой интенсивностью, будто под ней все тайны мироздания скрыты. — Неправда… я рад… so excited for you. I hope you're happy too, and that you celebrated yesterday.   Со словами у них обоих сегодня проблемы, и дело даже не в языковом барьере — приятно знать.   — I'm very happy, да, да, конечно, — Миша старается, правда старается нормально объясниться, и никто не может обвинить его в отсутствии желания или попыток, даже если он сам не до конца осознаёт, что чувствует на данный момент. Восторг? Ужас? Удовлетворение? Всё сразу? — And you? Хочешь об этом поговорить?   — Не хочу говорить, не надо, ты не мой психотерапевт, — сразу отвечает Илья, смешно надувая щёки.   Смешок у Миши из горла вырывается сам собой — это, наверное, истерическое.   — А у тебя он есть?   — No, but I think… I think они заставят меня пойти к одному теперь.   — Ты не хочешь идти? Это не так уж плохо. Честное слово.   — Не знаю, ничего я не знаю, it's stupid. — Илья, кажется, собирается сказать что-то ещё, но вместо этого берёт кота в руки и тычет им Мише в лицо. — Зачем ты его принёс? It's stupid. You're stupid too.   — Ты не глупый. И я не глупый. — Он кладёт свои руки поверх ладоней Ильи, всё ещё сжимающих бедного кота, случайно оказавшегося в эпицентре их драмы. Руки у него удивительно холодные, настолько, что приходится подавить инстинктивное желание их отогреть. — Я увидел кота.   — Мишу, — поправляет Илья.   — Да, да, конечно, Мишу, в аэропорту и купил, потому что он напомнил мне о тебе. Это подарок, я подумал, тебе понравится. И почему вообще Миша?   — Ты мне нравишься и он мне нравится, so you know, I can call him that by association.   Миша Илье всё ещё нравится — это хорошо, это отличная новость. Шансы на то, что он всё же выйдет из окна, оставив записку с содержанием «в моей безвременной кончине прошу винить Михаила Шайдорова», или сам Мишу прикончит, упали до десяти процентов. Они всё ещё друзья — прекрасная новость.   — Круто, ай лайк ю ту, да? Ты же знаешь? I care about you and you, — он сбивается, не понимая, как объяснить, и переходит обратно на русский. — Блядь, за тебя я волновался, короче, после вчерашнего.   — Не надо, — Илья даже не качает головой — машет из стороны в сторону, будто пытается выбросить из нее мысли, то ли чтобы наконец от них избавиться, то ли в надежде буквально стряхнуть их на Мишу. — I don't deserve this. — он, кажется, думает о чём-то всего мгновение, а после толкает кота ему в грудь. — Забери.   — Деверс? Ты дурак совсем? Ладно, это мы уже установили, — мысли в кучу не собираются; кажется, Илье нужно избавиться от слишком большого количества мыслей в голове, а ему самому — сделать всё, чтобы последние не разбежались. Зато толкнуть кота обратно получается, и Илья даже не сопротивляется. Маленькие победы. Ура! — Тебе не надо… деверс, you don't deserve anything. За тебя люди волнуются не только когда не проёбываешься. Господи Боже мой, ну проехался ты задницей по льду — с кем не бывает?   — Со мной не бывает, — взгляд у Ильи очень забавный, как у грустной маленькой собачки, которая готовится получить пинок и заранее скалится в ответ.   — Давно не бывало, — Миша даже поднимает палец вверх для визуального усиления своего заявления. — Теперь опять бывает, добро пожаловать в новую эру падающего бога. Поздравляю, теперь ты такой же, как все остальные!   — Yeah, the same, we used to be different, but… теперь одинаковые.   У Ильи волосы растрёпанные сильно, они падают на глаза и закрывают почти всю верхнюю половину лица, ещё и заломаны с одной стороны смешно — видимо, от того, что спал на боку и голову согнул под странным углом. Они мягкие очень, его волосы, удивительно мягкие — Мишу каждый раз прошибает, когда он к ним прикасается, как в первый. Сейчас по ним хочется провести рукой, потянуть назад и, может, отвесить Илье профилактический подзатыльник, или поцеловать — всё вместе и в любой последовательности, на самом деле, звучит чудесно. Почти сказка, с подзатыльником получается даже что-то правдоподобное — должна же быть доля исторической достоверности.   Мише вообще иногда кажется, что Илья себе последние клетки мозга ещё лет пять назад вышиб. Может, если опять его головой об лёд приложить, всё встанет на место и заработает как надо?   — Это не конец света, ты ведь знаешь, да? Быть таким, как все, — он спрашивает тихо, почти шёпотом.   Наверное, так и надо: в грустных романтических фильмах персонажи постоянно говорят друг с другом шёпотом — абсолютно кошмарная манера, Мише вечно приходится из-за этого то убавлять, то прибавлять звук. Потом ещё обязательно музыка начинает играть так, что по ушам бьёт, а если герои продолжают разговаривать поверх, то становится совсем плохо, будто ему колонку прямо в голове установили.   Мише вот до сих пор кажется, что ему в уши резко бьёт слишком громкий звук, и никак его не выключишь, даже во сне. Нет, он, конечно, пытался поспать, но сто тысяч мыслей и остатки адреналина в крови поставили на этом начинании жирный крест. Господи, он что, больше никогда не сможет нормально спать?   Нет, лучше уж продолжать волноваться за Илью и думать только о нём. Если Миша хоть на секунду начнёт анализировать свой новый статус или собственные чувства, то сойдёт с ума минут через десять. Или двадцать. Максимум — тридцать, окно для преимущества сомнения и так уже некуда. Пятнадцать минут, а после — комната с мягкими стенами, вот так правдоподобнее.   — Тогда почему кажется, что конец? — Илья тоже переходит на шёпот, ещё и слова произносит с усилием, совершенно по-дурацки, так, что даже по губам не прочтёшь. — Они, важные люди, мои, те, кто отвечает за вещи, вчера сказали, что я ни в чём не виноват… But they're lying, and it's my fault. It's only my fault.   — Do you think you are some kind of god? — Миша пиздец как сильно старается сформулировать вопрос правильно, только непонятно, на каком языке вообще говорить. Не на казахском ведь. На русском? Английском? Илья всё время срывается на английский, ему, наверное, так комфортнее.   — Do you think I am some kind of god?   — Не дай пречистый.   — Пре… прет… пречистый? Это кто? Что значит?   Ладно, может, русский постигнет судьба казахского.   — It's like God, — для достоверности он даже поднимает голову и кивает на потолок, мол, тот, что там, наверху. — or not God, but someone holy.   — Ааа, I got it. — говорит Илья, а потом тянется к его ладони и накрывает её своей. — У тебя пальцы красивые.   — Да, спасибо, — Миша даже не успевает обработать смену темы. Они словно не просто на разных языках думают (на каком языке Илья вообще думает? На двух сразу? Вот бы к нему в голову залезть и изучить каждый уголок, заодно помыв там всё с мылом), а разговаривают тоже, и разделяет их вовсе не пара сантиметров, а пропасть или очень толстое стекло. — Правда, это пиздец, я не отрицаю, но этот пиздец не только твоя вина, нельзя же безостановочно себя пилить.   Илья, кажется, не до конца понимает, что он имеет в виду, но виду не подаёт и кивает будто самому себе.   — Тогда кто виноват? Если я всё делал — значит это моё… моё… ну, it's great, если не делаю — so it's my fault, that means I'm ordinary, like everyone else.   — Мы вроде как уже установили, что ты не всемогущий бог и не можешь нести ответственность за всё. Для этого и нужна куча народу, которая с тобой носится как дураки с писаной торбой, — он объясняет ещё до того, как Илья успевает открыть рот и перебить. — Ты важный, за тобой все следят, вдруг разобьёшься, а сейчас не уследили. Вот.   — Теперь им тоже нужен психотерапевт, да?   — Тебе нужен, за других сказать не могу.   — Всё равно я облажался, — Илья вздыхает нарочито громко и опять пихает кота Мише в руки.   — Ага, очень сильно, ю а лузер нау, но это не значит, что они не лузеры, — он тянется вперёд и бьёт Илью котом по лицу. Не подзатыльник, конечно, но лучше так, чем никак, зато синяка не будет. — Может, если бы тебя не гоняли в команднике, остались бы силы и нервы. А за двумя зайцами погонишься — навернёшься с коня.   Чудо всё же снисходит на уродливую белую комнату и не менее уродливую кровать — Илья решает, что можно наконец смеяться. Он, конечно, не смеётся в полном смысле, только хихикает себе под нос, но победа есть победа. Миша вообще не человек железных принципов, особенно когда дело касается Ильи.   — Навернёшься — это как упадешь?   — Да, да, экзектли, навернуться — это как упасть.   Илья теперь улыбается и смотрит ему прямо в глаза. Улыбка эта настолько яркая и заразительная, что Миша, не удержавшись, улыбается в ответ. Причём он, скорее всего, улыбается пиздец как странно. С днём перекошенного ебала, что сказать — он вчера посмотрел свои фотки с награждения, лицо у него на них было, мягко говоря, интересное.   — I'm a mess, — заявляет Илья со всей серьёзностью, присущей городским сумасшедшим, в голосе. Прекрасную картину с кодовым названием «мы точно сошли с ума» дополняет так и не сползшая с его лица улыбка. Очаровательно.   Прямо сейчас он, конечно, не городской сумасшедший — деревенский, они ведь в олимпийской деревне находятся. Непонятно правда, насколько актуально это заявление с учётом расположения этой самой олимпийской деревни внутри города. Хотя по сути детали роли не играют: дело ведь не в том, где Илья находится, а в том, что у него точно не всё в порядке с головой. В Антарктиде тоже будет улыбаться как дурак и распугивать своими невероятными идеями пингвинов. Если в Антарктиде, конечно, есть пингвины. Миша честно не помнит, а у Ильи спрашивать смысла нет — как минимум до тех пор, пока пингвины не согласятся учиться прыгать квады.   — Чего?   — Я облажался, очень сильно, ты так не думаешь?   — А, ну да. — Миша на самом деле не понимает, что нужно Илье сейчас услышать, он же явно к этому проклятому восьмому месту относится не так, как отнёсся бы кто угодно ещё. — Добро пожаловать в клуб, наверное. Не волнуйся, компания у тебя будет очень приятная, мистер «я никогда не проигрываю». Кружок по интересам для лузеров открыт с пяти до семи утра по вторникам, групповые собрания проводим в шесть вечера по субботам, а каждый третий четверг месяца — тематические вечера. Тебя звать пока не приходилось, но всё бывает в первый раз. Если боишься, я подержу тебя за руку в начале. Обещаю, никто не будет пинаться, а если будут, то не очень сильно и не коньками.   — Обещаешь? — уточняет Илья.   — Что буду держать тебя за руку? Да без проблем, у меня их всё равно две. Одну готов пожертвовать. — он старается говорить уверенно, потому что Илья, кажется, сейчас не уверен вообще ни в чём, получается более-менее сносно.   — Что будешь держать меня за руку, если… if I fuck it up again, because I have to fuck it up… I need to do this. — Илья запинается, снова срывается на английский и краснеет, то ли от смущения, то ли от недостатка кислорода. — Destroy everything again today, destroy it all with you, immediately, otherwise it will only get worse. As long as you're with me.   Вот только панической атаки им не хватало. Следовало догадаться, что дело кончится чем-то таким. Они вчера отделались лёгким испугом, но то был скорее предвестник бури, отголоски которой Миша старательно разглядывал в глазах напротив с тех пор, как Илья изволил их открыть.   Нормально всё у них, конечно, просто замечательно. Надо было не кота дарить, а абонемент на психотерапию. Заранее и на всякий случай.   У Миши вот такой есть — очень полезная вещь, между прочим.   — Я честно не понял ни хера.   — Знаю, в этом вся суть. — Илья безуспешно пытается сдуть прядь волос со лба и хмурится ещё больше, когда ничего не получается. — И тебя должны выгнать из клуба лузеров, ты олимпийский чемпион, тебе там не место. Я с собой Мишу брать… возьму… буду. Он мягкий, его обнимать приятнее.   В голову Мише вдруг закрадывается ужасно грустная мысль о том, как, наверное, одиноко чувствовал себя Илья прошлой ночью. Поражение в конце концов всегда сирота, но его ведь кто-то обнимал вчера? Не может такого быть, что его оставили в одиночестве, и Миша единственный успел нафантазировать десяток вариантов развития событий, закономерным финалом которых становится какая-нибудь драматичная попытка Ильи себя покалечить.   Нет, его точно нужно обнимать, как можно чаще и дольше, чтоб руки были заняты, и свобода передвижения была ограничена.   — Я хочу сказать глупость и сделать глупость, очень большую, — у Ильи в глазах снова появляется этот странный блеск, только теперь он никуда не девается, растворившись между взмахами совершенно дурацких длинных ресниц, делающих его похожим на куклу. Дурной знак. — Страшную глупость. Ты должен мне помочь.   Если не можешь победить — возглавь? Так обычно говорят? Или это только к стратегии на поле боя относилось, а с импульсивными идиотами будьте добры разбираться самостоятельно и без инструкций? Быть честным, разговоры с Ильёй тоже частенько напоминали поле боя, только обычно это Мише приходилось бороться с самим собой и глупым желанием свой объект воздыхания смачно засосать. Это сейчас тоже опция, наверное.   Илья, не дождавшийся от него никакой реакции, совершенно внезапно вскакивает с кровати, молча перелезает через Мишу, поскальзывается на полу, но быстро восстанавливает равновесие и уносится прочь.   — Мне в ванную надо, зубы почистить, ты здесь будь и не уходи, я быстро.   — Қырсық бала, — бормочет себе под нос Миша.   Минута блаженной тишины ожидаемо прерывается криком.   — Вто?!   Супер-слух у него что ли, или радар, настроенный на отслеживание каждого слова, сказанного про Илью Малинина?   — Ничего! Электровеник у тебя в жопе, говорю, и не болтай с щеткой во рту! Паста изо рта вытечет.   Илья, кажется, пытается возражать, Миша ловит несколько комбинаций звуков, похожих на слова, но пропускает почти все мимо ушей. Он просто рассматривает лежащего на кровати плюшевого Мишу, который не медведь, а кот, и это досадное обстоятельство, наверное, придется объяснять каждый раз по новой. Вслед за этой мыслью у него в голове материализуется Илья, говорящий: «Вот, познакомьтесь, пожалуйста, это мой плюшевый кот, его зовут Миша, и я использую его для эмоциональной поддержки, а это настоящий Миша, в честь которого я его назвал, из-за него мне понадобился психотерапевт и плюшевый кот для объятий». Нет, это, наверное, будет гораздо менее драматично, да и вряд ли Миша сможет отбить у Ильи звание главного злодея, ему же везде первым надо быть, первым и самым-самым. Даже если нужно быть самым провинившимся.   Появление Ильи в поле зрения Миша пропускает тоже — оправдания на этот счет не находится, он даже в мыслях потеряться не успел.   — Глаза закрой, — командует Илья.   Ладно, хорошо, это несложно. Они пока даже не добрались до той части, где Миша начинает анализировать каждое решение, которое привело его в этот конкретный момент. Каждое — с тех пор, как он первый раз сказал Илье «привет».   Он послушно закрывает глаза и слышит, как Илья садится обратно на кровать.   — Электровеник я знаю, а электровеник в жопе — это зачем?   Интересно, насколько у Ильи сейчас сосредоточенное лицо и покраснел ли он уже? Миша инстинктивно приоткрывает глаза, чтобы проверить, и тут же сталкивается с ладонью на лице. Диктат объявлен, значит.   — Не подглядывай, или я тебе глаза завяжу.   — Тебе ролевые игры нравятся?   — Фу, нет. Наверное, нет, не знаю. Про электровеник лучше объясни.   Илья всё же милостиво убирает руку с его лица, но открыть глаза Миша больше не пытается.   — Это выражение такое, я не в прямом смысле говорил. Ты просто вечно что-то придумываешь и куда-то бежишь, будто тебя в задницу что-то жалит и заставляет делать что угодно, лишь бы не сидеть ровно.   — Как вибратор?   — Да, как вибратор, на удалённом управлении.   Сдерживать смех решительно невозможно. В свое оправдание Миша может только предоставить стенограмму их разговора и эскиз предполагаемого выражения лица Ильи. «Простите меня, ваша честь, я не выдержал степени абсурда».   Так что он смеётся, смеётся, потому что они ведут самый странный разговор на свете; смеётся, потому что бледное лицо напротив сейчас точно покрыто красными пятнами. Миша слышит, как Илья тоже давится смехом, и это отчего-то работает как успокоительное — он бьёт точно в грудь, этот смех. Миша даже не думал о том, как давно ему не было так хорошо, пока момент не подвернулся.   А потом, за моментом удивительной радости, другим, гораздо более личным, чем радость вчерашнего дня, следует что-то гораздо более неожиданное, потому что он вдруг чувствует на своих губах чужие и наконец распахивает глаза.   Поцелуй и на поцелуй-то не похож: Илья просто сталкивает их губы вместе на несколько секунд и тут же отстраняется.   — So, I did something stupid.   — Вот это я и имел в виду!   Говорят они одновременно, а потом также одновременно замолкают.   Ну, по крайней мере Миша был прав — у Ильи лицо красное. А он, наверное, опять побледнел до разблокировки опции слиться с белилами. Какая они прекрасная и во всём дополняющая друг друга пара.   Пара ведь? Или не пара? Кто-то целует случайных людей по случайным субботам просто так?   Это в честь дня всех влюблённых или Илье просто окончательно мозги переклинило после вчерашнего?   Люди обычно не лезут целоваться с друзьями без предупреждения и не имея определённых намерений. Какие это могли быть намерения — уже другой вопрос. Но хоть какие-то ведь должны быть?   Пиздец. Он теперь в действиях Ильи ищет логику. Докатились.   — What do you mean?   — Вот ду ай мин? Вот ду ю мин?   Тарантиновские диалоги пошли. Прекрасно, здоровое общение и что там ещё было. В таких темпах через неделю они снова начнут изъясняться полными предложениями, не отвечая вопросом на вопрос, а к концу месяца доберутся до революционной концепции «сначала говори — потом делай».   Волшебный поцелуй, отнимающий дар речи, чтоб его.   — I like you, I've already said that, — говорит Илья. После каждого слова он делает паузу, то ли чтобы до Миши точно дошло, то ли чтобы собраться с мыслями. — Don't you like me? Because if you don't like me, why did you come and say all these things? Why were you being nice to me? And brought me this damn cat?   Виз демм кет ожидаемо летит Мише в лицо — приятно знать, что в их отношениях, какими бы они ни были, сохраняются некоторые константы.   — Я тебе нравлюсь, — отрешённо повторяет он, пока крутит в руках многострадального кота, случайно получившего место в первом ряду на их камерную драму, драму, которая, оказывается, ещё и любовная.   Ебать, они что, получается, персонажи ромкома?   — Спасибо, что заметил, — шипит Илья.   — Нет, в смысле, ты мне тоже нравишься. Правда, я типа думаю, что влюблён в тебя, но какого ж…   Закончить Миша не успевает. Всё, что он говорит, кажется, срабатывает как сигнал светофора у Ильи в голове — что-то вроде красной тряпки для быка на корриде. Только роль бедного животного неожиданно достаётся Мише, потому что Илья снова лезет целоваться и на этот раз действует решительней: забирается на него сверху и предпринимает попытку не поцеловать нормально, а скорее сожрать.   У Ильи Малинина имеется странный пунктик на позу наездника и желание использовать Мишу как скаковую лошадь. Окей, надо будет записать для сохранности и потомков.   В голове не остаётся ни одной мысли, каждый вопрос, вслед за не относящимися к делу чувствами, выталкивает на периферию потребность ухватиться за момент и законсервировать его навечно.   Это совсем не похоже на их прошлый поцелуй. Если в первый раз всё случилось так быстро и внезапно, что даже понять ничего не получилось, то теперь кажется, будто время остановилось и весь мир оказался зажат между руками Ильи в волосах и его языком во рту. Всё горячее, ощущение такое, будто у него под кожей кровь в венах заменило пламя, а потом непривычно тёплая рука Ильи сползает ему на шею, за ней следует его рот — и эта комбинация выбивает из лёгких остатки воздуха.   Он тянет Илью за волосы и правда пытается поцеловать снова, но потребность в дыхании перевешивает через несколько мгновений. Миша с трудом отдирает себя от него. Есть секунда или минута тишины, прерываемой только отчётливо слышными ударами сердца; они оба пытаются отдышаться — выходит ожидаемо хреново.   — У тебя… кровь… ты имеешь… здесь, — говорит Илья. Для подтверждения своего заявления он даже тычет пальцем Мише в шею.   — Ты мне шею прокусил, что ли? — он инстинктивно проводит рукой по указанному месту, задавая вопрос.   На его пальцах действительно остаётся несколько капель крови, хотя что такого успел сделать Илья для их появления — решительно неясно. Ему даже не больно, а когда до крови кусают, больно точно должно быть. Наверное должно. У Миши есть теория, что, если на них прямо сейчас свалится метеорит, он тоже не сразу заметит, а тут всего лишь вампирские замашки.   — Ты же не вампир? Это желание глотку мне перегрызть наружу рвётся?   — Не-а, ты виноват, — заявляет Илья и показывает ему язык, на кончике которого действительно красуется порез с выступающей из него алой кровью. — Всё твои, ну… — он абстрактно обводит рукой Мишин рот, подумав немного, суёт два пальца внутрь, оттягивая нижнюю губу вниз и надавливая на зубы. — Вот!   Нет, то, как Илья умудряется в любом деле найти предел человеческих возможностей, должно быть изучено профессионалами. Первый человек, порезавшийся о брекеты во время особенно интенсивного поцелуя, — он же только что новое достижение для Книги рекордов Гиннесса разблокировал. Миша на всякий случай кусает его за палец, чтобы не расслаблялся.   — Значит, больше никаких поцелуев? Я могу вернуться, когда брекеты снимут.   — Нет! Мы должны… — Илья, кажется, прикладывает физические усилия, чтобы сформулировать ответ; взгляд у него быстро сползает на Мишины губы.    — Должны пойти завтракать, потом тренировка у меня, потом идём гулять. Вместе. Потом будем целоваться ещё.   — Это твой способ пригласить меня на свидание?   — Да. Ты пойдёшь со мной? — он берёт Мишины руки в свои и начинает стягивать с пальца кольцо. — Миша, ты хочешь пойти со мной на свидание? Гулять и потом целоваться. Я хочу в Макдональдс, пошли, а?   Лицо у него всё ещё отёкшее, волосы растрёпаны и выглядят Илья в тысячу раз более помятым, чем на момент пробуждения, а на верхней губе, по которой он водил языком, теперь красуется кровавый след. Он, наверное, один из самых красивых людей из всех, кого Мише доводилось видеть. Даром что похож на разварившийся пельмень.   — Да, я с удовольствием схожу с тобой на свидание, чтобы гулять, а потом целоваться.   С последним пунктом планов на вечер они справляются ещё до того, как добираются до пункта «завтрак», но Миша твёрдо верит, что никто не может их в этом винить.   What must it be like to grow up that beautiful With your hair falling into place like dominoes? I see me padding across your wooden floors With my Eagles t-shirt hanging from the door. Thеn it fades into the gray of my day-old tea Cause it could never be. And can't dare to dream about you anymore.