30 удивительных доводов к Коноплотниковым

Шумная тусовка по случаю оглушительного успеха сериала гудела, как растревоженный улей. Влад, подогретый не только количеством выпитого, но и компанией Кости, становился всё смелее и дерзче. Его глаза блестели — в них зрела авантюра. Найдя момент, он притянул Костю и горячим шёпотом выпалил: — Кость, давай сыграем, а? Ты — Горшок, а я — Князь. Костя весело усмехнулся: — Не хватило, хочешь ещё? Не бойсь, в полном метре снимемся, а может, и второй сезон… — Ты не понял, — подавив раздражение, он оказался ещё ближе, позабыв, что они тут не одни. — Типа ролка… В постели. Лицо Кости было бесценно. Влад научился тупо шутить или он надрался и несёт такую чушь? Они же не какие-то там недокастёры, не порноактёры в конце концов. Они играли эти роли на совесть, вкладывая душу. Превращать это в… в такую игру? Казалось кощунством. Влад, не выдерживая молчания, махнул рукой и, взъерошив волосы, попытался затеряться в толпе культурно отдыхающих: — Забей. Костя его не отпустил, приземлив тяжёлой рукой на плече: — Пошли-ка покурим. Несмотря на замешательство, Костя не желал отпускать это гениальное нечто. Что-то в предложении Влада было до дикости заманчивым. И невиданное возбуждение закопошилось под рёбрами. Они вышли на широкую террасу последнего этажа. Майская ночь ласкала прохладой, оттеняя душную жару. Костя, по-панковски, уселся прямо на пол дощатой площадки. Влад оказался сзади, забираясь в плетёное кресло, и принялся лениво затягиваться электронкой. Люди вокруг курили и громко разговаривали, не слишком обращая внимания на главных звёзд сезона. Костя закурил, пытаясь упорядочить хаос в голове. … Ему почему-то вспомнился Влад на площадке. Их первые пробы, их дубли. Как тот волновался, но делал вид, что его это не тревожит, и входил в роль. И как потом его уносило, получалась такая магия, что даже останавливаться не хотелось. А эти восхитительные, панковские образы… как же они шли Владу. Порой Костя и правда видел в нём Князя. И что-то внутри трепетало — и будь он покрыт шерстью, она однозначно встала бы дыбом. Нет, Костя не настолько сумасшедший, чтобы втюриться в престарелую рок-легенду. Но надо признать: Князь был симпатичным. И Влад — симпатичный. И, конечно, Влад — не Князь. Но что-то неуловимо схожее в них было. А потом Костя влюбился как мальчишка и именно во Влада. В его характер, манеру, взгляд. И он желал его. Сначала платонически, как друга, как товарища рядом. А потом — всё откровеннее, физически. Признался он себе в этом совсем недавно. И Влад, будто чувствуя эту перемену, открылся сам. Был неловок, но странным образом уверен во взаимности. А потом была их первая ночь, начавшаяся с шуток, под парами алкоголя. Но это не исключило подлинности и откровенности. Потом — второй раз, уже трезвыми, и без грамма стёба, хотя полностью без пошутеек не обошлось… Сигарета меж пальцев дотлела, обжигая пальцы. Костя потушил её и, улыбнувшись, закурил новую. …Да, тот раз был неловким, но они втянулись, и вышло… страстно. Влад, нежный и ласковый мальчик с виду, оказался тем ещё зверьком. Обкусал его всего, пришлось потом тоналкой замазывать шею и грудь. И самые страстные укусы до сих пор остались легкими фиолетовыми пятнышками на коже. А его волосатая грудь… Костя помнил, как заворожённо трогал её, а Влад с наигранным недовольством грозился ударить по рукам, но сам румянился и заводился от такого внимания. И как Влад потом брал его сзади, противоречиво — заботливо и грубо… Костя от воспоминаний вздрогнул, по телу пробежала сладкая дрожь. …Он тогда кончил унизительно быстро от двойной стимуляции, но Влад ласково потрепал по голове и неопределённо хмыкнул… Погружённый в воспоминание, Костя не заметил, как его плечи оказались зажаты между стройных бёдер, обтянутых чёрной джинсой. Пальцы Влада погрузились в чистые, без лака и прочей ерунды волосы. — О чём задумался? — любопытствуя, спросил парень и, вытянув из губ сигарету, быстро затягиваясь. Костя вынырнул из воспоминаний, смутившись. — Как ты куришь эту гадость. Дудки-то лучше. Вкусные, — Влад скривился от едкого вкуса. Костя пропустил мимо ушей размышления, что лучше, и решительно повернулся, будто готов принять правила игры прямо здесь и сейчас: — Давай попробуем. Влад не понял: — Ты о чём? — Ну… Это самое. О ролке. Лицо напротив тут же осветила хищная улыбка: — Готов? А что вдруг? Костя, не желая отвечать, поднялся, грустно хрустнув коленом. — Стареешь? — ёрничал Влад, поднимаясь с кресла и тоже чем-то предательски захрустев. — Старый Влад, старый Влад… — принялся заводить любимую шарманку Костя, но его поспешил заткнуть плотно прижатый палец на губах: — Кость, это антивозбудин, знаешь? На это пальчик был укушен. И быстро оглядевшись по сторонам, тёмные глаза поймали взгляд Влада. Костя медленно и слюняво облизал фалангу по всей длине. — Фу, Кость, он же грязный… — Мне панк я похуй, — довольно рассмеялся Костя. Влад обтёр палец о джинсы и, крепко взяв шутника за запястье, потянул на выход. Но хрен что у них тогда получилось. Им не удалось улизнуть незамеченными, пришлось петь сто первый раз «Охотника». И Костя, быстро опьянев, стал никакущим. Так что под утро, растекшись на заднем сиденье такси и плохо попадая пальцами по буквам, Влад написал Косте: «Привет алконавтам, надеюсь, тебе не отрубит память и ты всё ещё помнишь о нашей маленькой игре. Если не струсишь, пиши, обкашляем вопросик». Костя ответил. Они договорились всё устроить через пару дней, ведь нужно было раздобыть шмотки. Но никто им одежду со съёмок умыкнуть не позволит, и это даже хорошо: если в пылу страсти они порвут или испачкают дорогие образы — это будет полная катастрофа. Они остановились на версиях двухтысячных — то, что просто в реализации. Костя достанет футболку Misfits, а Влад найдёт потрёпанную кожанку. И сразу же нарисовалась проблема. Чёртова наркота. Но они вскользь согласились — эту тему не поднимать. Игра должна остаться игрой, не превращаясь в болезненную реконструкцию. Ведь правда? Всё было готово. Костя приехал ночью, «при параде», чтобы меньше лишних глаз, чтобы перед собственной совестью не было так мучительно стыдно. Всё должно было быть без напряга, но что-то пошло не так. Их игра началась с порога. Как только щёлкнул замок, ограждая их от мира адекватности и норм, он ощутил это. Перед ним стоял не Влад. Там был Андрей. Тот Андрей, уставший, натянутый как струна, с глазами, полными немой ярости и вынужденного терпения. Тот, кто должен был смотреть, как его друг уничтожает себя, подвергает опасности и дразнит. Это был ревнивый Князь. Это был не принимающий себя и злящийся на весь мир, но больше всего — на Горшка, Князь. Влад, увидев на пороге Костю, тут же захлебнулся ролью. Вот он — Миша. Побитая собака, пришедшая искать прощения, чтобы потом снова уйти на рассвете. Раз за разом. Доза, Андрей, доза, Андрей, доза… И где-то там, в туманном желании найти нормальную жизнь, бежит к Анфисе, но и она не даёт нормы, она и вещества идут рука об руку. И оставался единственный более-менее нормальный, приближенный к жизни — именно к жизни, когда можно просто жить — вариант. Он. Андрей. И Влада, что называется, понесло. Голос стал иным, грубым, простуженным от вынужденного молчания. А в глазах сквозил такой холод, что дело было далеко не в линзах. Костю словно взяли на крючок. Миша инстинктивно сгорбил плечи, виновато зыркнул, но с дерзким вызовом — попыткой показать, кто главный в их дуэте, даже сейчас. — А-андрюх… Ну чё ты начинаешь? — Я не начинаю. Я заканчиваю. Сколько раз мы это обсуждали, а? Ты мне обещал! — Андрей оказался рядом и больно ткнул в грудь, прямо туда, где под тонкой тканью забилось от близости Князя сердце. Андрей видел, как Миша желал прогнать какую-то привычную тираду, и вновь хотел не услышать Андрея, но его быстро пресекли. — Ты лжец и врун. Мой друг не такой. Мой Миша исполняет свои обещания. У Горшка сердце сделало болезненный кульбит от слов «мой Миша». — Да это… Это правда последний раз. Ну честно, блин, расслабься ты. От этих слов, таких знакомых, таких лживых, в Андрее взыграла слепая злоба, он схватил друга за грудки и с силой швырнул вглубь прихожей. Миша, не ожидавший таких нападений, влетел в стену, с грохотом задев узкий столик. С него упали ключи, электронка и недавно купленный кожаный ремень. Влад, игнорируя айкос, пихнул его ногой под ящик, желая убрать этот анахронизм. Взгляд Князя упал на ремень. И с приступом какого-то сладкого, восторженного ужаса он поднял его. Кожа была холодной и податливой. Он навис над Мишей и резким движением обмотал ремень вокруг шеи, плотно сдавливая, едва оставляя место вдоху. — Ахуел?! — прохрипел Миша, дёргаясь, но тут же получил удар по щеке концом ремня. Он замер, смотря на Андрея ошалевшими глазами. — Обещаешь и клянёшься. Ползёшь ко мне как собака, но не желаешь сесть на поводок. Опять врёшь, Мих, — прошипел Андрей, и его голос сорвался на крик. — Посмотри на себя! Кто ты? Ты — собака. Глупая, с ужасными привычками. Ты кусаешь меня, а потом лижешь эти самые руки. Я отучу тебя. Перевоспитаю. Ты только будешь лизать и говорить каждый раз «спасибо». Понял?! Миша молчал, губы были плотно сжаты, в глазах — смесь гнева, страха и странного, тлеющего возбуждения. — ПОНЯЛ?! — Андрей дёрнул ремень, и грубая кожа врезалась в шею. — Да… — выдохнул Миша, и это «да» звучало как капитуляция. — За мной. Живо. Миша попытался встать, но его ударили по дрожащим коленям, сбивая с ног: — На четырёх лапах пойдёшь. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Миша опустил голову и, чувствуя жгучую стыд, пополз за Князем. Пол казался невероятно холодным и твёрдым под горячими ладонями и острыми коленями. В спальне Андрей выпустил ремень из рук и тяжело осел на край кровати, указывая место: — Сидеть. Миша поколебался, но в итоге послушно сел. Лицо Князя смягчилось, но в глазах всё ещё бушевала буря. Он протянул руку и стал медленно чесать Горшка по голове, вплетая пальцы в спутавшиеся пряди, накручивая их и больно натягивая, потом провёл по щекам, крепко схватил за подбородок, заставляя не отводить взгляда. — Ну что, нравится быть собакой? Нет? А знаешь, что мне не нравится? Смотреть, как ты, словно глупое животное, сношаешься у меня на глазах с Фисой. Скажи честно… Ты только при мне с ней такой страстный и голодный? А? Возбуждаешься, когда я смотрю? После этих слов Андрей босой ногой упёрся в крепкое бедро и неторопливо, с нажимом пополз вверх, к паху, описывая круги по напряжённым мышцам. — Давай проверим, а, Мишань? Снимай штаны. Андрей почувствовал, как под тканью джинс началось шевеление. Миша, хмурясь и громко пыхтя, не шелохнулся. — Снимай! — Андрей безжалостно стиснул подбородок, царапая его. Миша привстал на колени, покачиваясь. В тишине комнаты оглушительно прозвучал звук расстёгивающейся молнии. Он тяжело стянул джинсы и, мучаясь с трусами, наконец вытащил полувставший орган. Попытался прикрыться, но Князь грубо растолкал ладони ногой. — Миша, Миша… А говорил — пидоров убивать. Так ты ж пидор, самый настоящий, — с горькой насмешкой проговорил Андрей, его большой палец грубо потёр чувствительную головку, и она дёрнулась, выделяя прозрачную каплю. Князь потянулся дальше, вглубь, желая нащупать мошонку. — Ниже стяни. Миша, краснея, стащил тряпки ниже бёдер и раскрылся шире, раздвинув колени. Теперь Андрей мог свободно проводить ногой по его тёплым и плотным яйцам. Князя окатило жаркой волной, но он не стал избавляться от кожанки — сейчас она была его бронёй. Миша, дрожа, зажмурил глаза, и громкий стон сорвался с напряжённых губ. Широкая ладонь несмело поползла к окрепшему члену, желая облегчить страдания. — Себя не трогать! — чеканя каждое слово, Андрей ударил Мишу по пылающему лицу. — И смотри на меня. …Молодец. Так я тебя и выдрессирую. Да, Горшочек? Горшочек… Героин — плохо. Член — хорошо. Так и будем, да, Мих? В Андреевом паху пыткой креп тугой жар, но, не отводя глаз от Мишки, он на ощупь расстегнул ширинку и с наслаждением бессовестно стал надрачивать. Влад говорил интонацией, которую нащупывал для роли, подбирал, и сейчас это было пугающе легко. А Костя, будто с ним в общей связке, жил свою роль — или уже роль жила в нём. Тут всё стало по-серьёзному. У Миши член стоял колом страдая без ласки, а где-то глубоко в самой его сути резанула новая, незнакомая грань возбуждения — от подчинения, унижения и запрета и...от этой опасной игры. — Миша… — простонал Влад, и в его голосе прорвалась настоящая хрипота желания. — Ко мне. Возьми в рот. Тот неуклюже подполз ближе, его дыхание стало частым и горячим. Он несмело приоткрыл рот, губы подрагивали, но он не решался коснуться блестящей, уже мокрой от предэякулята головки. — Ты же хочешь, — голос Князя стал мягким, обманчиво ласковым. — Давай, родной. Бери. Никто не узнает. Горшок всхлипнул. Его собственный внушительный член дёрнулся, и он наконец отпустил себя, наклонился и погрузил орган в горячую, влажную глубину своего рта. Андрей закинул голову назад с тихим стоном. Вид его Миши на члене, с полузакрытыми глазами и вымазанными слюной губами, сводил с ума. Князь схватил ремень, накрутил конец на запястье и натянул. Костя ощутил, как воздуха катастрофически не хватает, как зашумело в ушах, а под глазами забились потоки крови. Во рту же, не жалея таранили глотку, надавливая на язык и пропуская глубоко — до звёздочек под веками. Весь мир сузился до этих противоречиво-мучительно-приятных ощущений. Звуки, влажные и жадные, стали громче, отчаяннее. Горшок давился, слёзы потекли по щекам, пощипывая кожу, но он не останавливался. Андрей начал подмахивать бёдрами, притягивая патлатую макушку ближе к себе, теряя контроль над ритмом. — Мой… мой Миша, ты мой, — захлёбываясь словами, Андреево тело напряглось в дуге. — Никому не отдам. Ты только мой. А я твой. Я тебе нужен. Ни наркота, ни Фиса… не нужны. Только я и ты. Против всего мира. Я позову — и ты тут как тут, у меня между ног… Сейчас Влада здесь не было, и попроси его повторить сказанною ахинею он ни за что бы не сумел сказать это так. Но от произнесенных слов, от этого абсолютного, болезненного собственничества в яйцах зазвенело, а член до боли наливало кровью. Наконец, тяжело дыша и порыкивая, аки зверь, Влад кончил, вцепившись руками в волосы не давая Косте отстраниться. Спазмы глотки до одури приятно сжимали, он продолжал извергаться в податливое тело. Сперме было некуда деваться, часть её хлынула обратно через нос. Костя задрожал, хмурясь, его сотрясли немые рыдания и лавина ощущений. Он не осознавал себя толком в пространстве, тело само, голодное до разрядки, унизительно терлось об пол, размазывая предэякулят. Наконец Андрей ослабил хватку. Миша, отстранившись, жадно глотал воздух, откашливаясь и истекая слюной. Он кашлял, хрипел, сперма и слёзы размазались по лицу, футболка испачкалась. И тогда, глядя на эту картину полного разгрома, Андрея накрыла волна чего-то иного. Жалости? Вины? Любви? Он потянул Мишу к себе на кровать, грубо уложил рядом, сдёрнул импровизированный ошейник. Затем поднял футболку до шеи, обнажив вздымающуюся грудь, и стал целовать тёмные соски, мять кожу, а другой рукой взял его мокрый, болезненно стоящий член и стал спешно дрочить, желая помочь. Миша поджал ноги, хныча и цепляясь за кожанку, впился носом в шею, жадно вдыхая смесь запахов кожи, пота и своего Андрея. И наконец, шепча сквозь слёзы: — Прости, Андрюх… Прости, … с-спаси-ибо… — кончил с тихим воем, пряча лицо. Тишина в квартире стала густой и давящей. Князь в посторгазменной неге расфокусированно смотрел на Мишу, на его взмокшую, мятую футболку, на искусанную грудь, на пылающее лицо — и вдруг чётко, будто под лупой, разглядел сквозь слёзы и белые разводы любимые им (Владом) трогательные родинки, которые были похожи на божьих коровок. Влад очнулся. Резко сел и стал срывать с себя кожанку, словно это была вторая, горящая кожа. Стянул джинсы, оставаясь полностью голым и бледным. Костя лежал с остекленевшими глазами, уставившись в потолок. С дрожью в руках Влад вытер его мокрое лицо, раздел, отшвыривая перепачканные тряпки в угол вместе с тем самым чёрным ремнём, делая всё, чтобы эти атрибуты оказались как можно дальше. Затем принялся заботливо приглаживать взъерошенные волосы, смахивать влагу с ресниц, пытаясь вернуть лицу выражение не сломленного нарка, а своего Кости — весёлого и живого. — Кость… — шёпот был едва слышен, он гладил его по щеке, по шее, где краснела полоса от ремня. — Я… я переборщил. Да? Я… я не хотел… Наконец взгляд Кости ожил. Он медленно перевёл его на хлопочущего Влада. Поднял тяжёлую руку и прикоснулся к щеке, погладил лёгкое раздражение от бритья, тронул пальцами дрожащие губы с милой щербинкой. А потом запустил руку в волосы и нежно взъерошил их, окончательно руша укладку «Князя». — Я так рад, что ты со мной, Влад, — тихо, но очень чётко были произнесены важные слова. Это принесло Владу первое облегчение. Костя здесь. Его Костя. С ним. Влад издал что-то среднее между стоном и всхлипом и уткнулся лицом в замученную шею, чувствуя под губами бешеный пульс. — Люблю тебя, — прошептал Влад, и в этих словах не было ни игры, ни роли. Только голый, беззащитный шок от содеянного и безмерное облегчение от того, что они по-прежнему вместе. Костя лежал, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Мысли путались, но одна проступила чётко, как островок в тумане. Она была настолько простой, что от неё перехватило дыхание. Они с Владом ни разу не поцеловались. Между ними… между Мишей и Андреем не было этого. Были претензии и боль. Запрет. Но не между ними. Он повернул голову к притихшему Владу. Потому что между ними нет лихого гомофобного фона, нет той страшной драмы с веществами. Была сложность, да. Страх, да. Но не та ядовитая, враждебная среда, в которой впору на стену лезть. — Влад, — позвал он отчаянно, чувствуя, как горячая слеза скатилась и потерялась в волосах. — Поцелуй меня. Влад, пребывавший в своих тяжёлых размышлениях, в вихре самобичевания, не сразу услышал эту беззащитную просьбу. — Влад. — Да? Что? — встрепенулся он, заглядывая в лицо. — Поцелуй меня, — повторил Костя, глядя прямо, мокрыми и печальными глазами. — Поцелуй. Влад замер, заметив влажную дорожку слёз. Сердце сжалось. Он молча прикоснулся губами к влажной коже, подхватывая слёзную каплю. Поцеловал ещё раз, ниже. Потом в уголок губ. А затем мягко, без колебаний, нашёл его рот своими губами. Костю осыпало мелкой дрожью, и Влад почувствовал, как эта дрожь передаётся ему. Наверное, они просто замёрзли. Укутываясь в тёплое одеяло, они прижались друг к другу, желая поскорее отогреться. — Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Я виноват. Дурак! Плохая была идея. — Н-нет, — выдохнул Костя, заключая в замок их руки, греющиеся под одеялом. — Всё нормально. Я даже не думал, что можно так… соединять профессиональное и… интимное. Интересный опыт. Ты… с тобой было не страшно. Ты же сам всё видел. Да, видел. И с реакцией организма не поспоришь — у обоих стояло колом. Они помолчали, глядя в потолок. Тёплый приглушённый свет ламп создавал ощущение, будто они одни в этом мире. — Повернись, пожалуйста, Кость. — Боясь увидеть в тёмных глазах страх, Влад тут же успокоил: — Не бойся, ничего плохого делать больше не буду. Костя, доверяя, послушный и уставший, перевернулся, утыкаясь лицом в скомканную подушку. Влад сел рядом и наклонился. Сухой, заботливый поцелуй лёг на выпирающий позвонок, а потом там оказались тёплые ладони. Он стал поглаживать. Руки скользили по широкой спине, по лопаткам, вдоль позвоночника и к пояснице. То едва касаясь, так что по коже бежали мурашки, то чуть с большим нажимом. Он не искал точек, не делал правильных движений, просто прикасался так, как чувствовал, желая сделать хорошо и приятно. Костя постепенно расслабился под этими прикосновениями. Дрожь утихла, дыхание стало глубоким и ровным. Он обмяк, растворяясь в простоте этих движений. Влад потерял счёт времени. Руки на тёплой спине, тишина в комнате, пахнущая их телами и ночью. Он гладил, пока собственная спина не занемела. За окном серость ночи стала разбавляться первым, робким намёком на рассвет. Птицы где-то далеко шумно захлопали крыльями, раскричавшись. Влад, отвлёкшись на шум, прервал поглотившую его ласковую заботу. И его взгляд упал на Костино лицо. Тот уснул. Нахмуренные брови разгладились, рот приоткрылся, оставляя на подушке мокрое пятнышко. Лицо, обычно такое выразительное, порой колючее, сейчас было абсолютно беззащитным, детским. Влад никогда не видел Костю просто спящим. Всегда — либо на съёмочной площадке в ожидании дубля, либо в перерыве, с телефоном в руках, либо уже рядом с ним, в веселье или страсти. А так… так он видел его впервые. И от этого в груди ёкнуло, сладко перехватывая дыхание. Красный след от ремня казался страшным, Влад мысленно себя стукнул. Нельзя так делать. Им так нельзя, не с этими ролями. Он лёг рядом, пристроившись на боку, и снова положил руку на спину, прикрыв её своей ладонью, как бы защищая сон. Не отрывая глаз от тёмных ресниц, отступивших тенями на скулах, он водил пальцами по спине, плечу, забираясь в мягкие на затылке волосы. Он делал это тепло и лениво, не желая потревожить. — Прости, — сонное, тихое сорвалось с губ. Сон сразил и Влада. Рука отяжелела, веки сомкнулись. Но даже погружаясь в сон, он продолжал чувствовать тепло и спокойное дыхание рядом.