Make love and war

      — Да не бывает таких младшеклассников! Наверняка взрослый решил подшутить.       — В общем, лучше с ним не связываться. Игнорируйте.              Ксено повернулся в сторону коллег автоматически. Привычный режим прослушивания их разговоров подразумевал пропускание половины сказанного мимо ушей. И неспроста: чаще эти стариканы обсуждали погоду, свои семьи, питомцев, сны и прочую чушь, до которой Ксено не было дела. Но сейчас… Они испугались письма какого-то школьника? Серьезно? Эти семеро «профессионалов» своего дела, каждый из которых был выше Уингфилда в иерархии НАСА? Очередной повод для разочарования в бюрократии, да и в человечестве в целом. Любопытство вынудило проглотить недоумение — Ксено предложил предоставить ответ ему. Уговаривать никого не пришлось.              Ознакомившись с письмом, Ксено четче осознал картину. Все испугались не какого-то простого школьника, а такого, что в народе зовутся «вундеркинд», «умен не по годам», «кого ждет большое будущее». Читать его текст было и впрямь увлекательно: стройные рассуждения, логичные шаги, четкое изложение по делу. Этот собеседник был одним из самых приятных среди всех, с Ксено доводилось контактировать. Наука поистине элегантна, доктор Сенку.       Только вот не всем дано это понять.              Сдерживание агрессии — навык, который пришлось осваивать среди первых при поступлении на стажировку. Несмотря на то, что Ксено был в одной из самых продвинутых научных организаций, он не мог отделаться от ощущения, что окружен идиотами. Закостенелыми, упертыми самодурами, утратившими живость собственного разума и не дающими дорогу молодым. Пугающимися писем от одаренных школьников. Это злило Уингфилда, но нисколько не удивляло.              Ведь так было всегда.              Воспоминания поползли в голову непроизвольно. Ему девять. Школьный коридор тесен: в нем снуют толпы детей, бегут, кричат и толкаются. Но Ксено удивительным образом ходит всегда без затруднения. Никто не стоит у него на пути. Никто не подходит к нему спросить домашнее задание или позвать играть в мяч. И все из-за одной фразы, с которой он начинал знакомство. На самом деле, Ксено не говорил и не подразумевал ничего дурного, просто делился новостями о том, что узнал или смастерил сам. Вопреки ожиданиям, с каждым его словом глаза детей становились круглее от смеси удивления, непонимания и еще чего-то. Ужаса. Да, неизвестное пугало, и всем вокруг было, собственно, все равно, расскажут им про рельсотрон, силу Ампера или потенциально новое ракетное топливо. Энтузиазм Ксено, вырастающий с каждым сказанным словом и искажающий его лицо все сильнее, не облегчал ситуацию. Но Уингфилд уродился далеко не дураком, и первых трех таких знакомств хватило для четкого осознания — он такой один.              Ксено не найдет понимания. Не найдет подобного себе.              Что происходит, когда по доброте и наивности ты превращаешь душу в раскрытую книгу? Теперь каждый может в нее заглянуть и составить собственное мнение, даже оставить пометки. А если эта книга окажется учебником неравновесной термодинамики, поставленным на полку к сказкам с картинками?       Ее будут пропускать или возвращать, прочитав пару строк, в ней будут чиркать и писать дурацкие комментарии. Но никто не захочет взять ее домой, оценить глубины и смысла.       Никто не увидит в ней красоты.              Ксено быстро нашел решение — вырвав уцелевшие страницы, он спрятал их глубоко в сейф. Часто задумывался над тем, чтобы выбросить ключи, но все откладывал эту мысль. Однако он не прекратил своих рассказов — все так же делился своими мыслями и успехами в науке, лишь убрал оттуда важную деталь — искренность и восторг. Из эмоций теперь — лишь бахвальство и самолюбование. То, что отталкивает остальных не меньше его любви к знаниям, но не ранит его самого.              Если Ксено не может найти себе друзей — пусть так, он просто найдет врагов. Таким как он идеально шла роль жертвы хулиганов, но, вот незадача, на хулигана смахивал сам Уингфилд. Ему даже не приходилось издеваться над кем-то — осознавая свою интеллектуальную немощность перед ним, люди сами приходили в ужас и предпочитали держаться в стороне.       Все, кроме одного.              Собственное уединение Ксено научился ценить еще в детстве — без компании глупых глаз ему было спокойнее. Нахождение наедине с собой и своими приборами могло заполнить все его внимание, отвлечь от суеты и давало сосредоточиться на том, что действительно важно: экспериментах и познании мира.       Его тяга к оружию пугала, кажется, всех. Но Ксено было все равно — знания не бывают плохими или порочными сами по себе. Как и его пушка — не приносила вреда, если стрелять из нее исключительно по фруктам.              — Попробуй изменить угол стрельбы, — внезапная реплика заставляет вздрогнуть. Ксено недоуменно таращится — неужели его достали и здесь? Какому-то недалекому приспичило подоставать его своими комментариями?       — А сам что, попадешь? — стараясь звучать ядовито, а не заинтересованно, ворчит Ксено.       — Я могу.       Звучит точный выстрел, разрезающий воздух и разбивающий цель. Сильнее него только тишину только последующий вопрос:       — Это ты собрал?              Что-то внутри у Ксено дрогнуло и пошатнулось. Та искренность, что была спрятана за отчуждением и пафосом, рвалась наружу, искала выхода и заинтересованного слушателя. И, посмотрев в светящиеся глаза напротив, он не стал ее сдерживать, рассказывая все какому-то незнакомому мальчику в несуразных ботинках.       — Странный ты пацан.       Ксено слышал это десятки раз, но никогда не видел, чтобы при этой фразе кто-то улыбался.       И протягивал руку для приветствия.       Тогда он взял ключи от сейфа своей души и вложил их в неожиданно сильную ладонь, впервые в жизни переживая опыт рукопожатия.              И когда Ксено вырос, ничего не изменилось — глупцы не перестали бояться неизвестности, а он не перестал любить смеяться над ними и раздраженно закатывать глаза, слушая их примитивные изречения.       А его душа все также оставалась открытой только для одного человека в мире.