Make love and war

      Этот день не смогла бы испортить даже запредельная концентрация человеческой тупости. Именно поэтому, выходя из лаборатории, Уингфилд легко забыл и о дегенератах, окружающих его, и о начальстве, снова недовольном какими-то его решениями, и о стажере, облившем его кофе прямо в дверях. Ксено чувствовал себя одухотвореннее обычного — соблазна остаться на работе допоздна не возникало, он ушел как никогда рано, улыбаясь своему предвкушению и мысленно демонстрируя всем уважаемым коллегам средний палец. Не смогла разозлить его и девушка, мучительно медленно собиравшая букет в цветочном магазине. Тем более, что со своим заданием по составлению «самой элегантной композиции для самого элегантного человека в мире» он справилась на ура — классическая дюжина красных роз, упакованная в приятную атласную ткань и источающая тонкий аромат, более чем соответствовала заданному описанию.       Добравшись до вокзала, Ксено сверился с часами: цифры сообщали о том, что он прибыл раньше требуемого как минимум на полчаса. Не то чтобы его это расстроило — Уингфилд ждал этого дня намного дольше, а вот опоздания он бы себе не простил.       Ксено расслабленно откинулся на ближайшую лавку, позволяя минутам неспеша течь. Он снова отмечал плюсы сегодняшнего дня: рабочий день в кои-то веки закончился вовремя, лежащий под рукой букет выглядел достойно и не напоминал собой тот подростковый позор, что Уингфилд приготовил в прошлый раз, и через каких-то полчаса он сможет с достоинством вручить его. В качестве приятного бонуса Ксено получил очередное доказательство собственного превосходства: пока остальные были шокированы и напуганы письмом какого-то младшеклассника и намеревались отправить его сообщение в спам, он давал ему дельные советы. В этот день, обещавший быть особенным уже давно, он умудрился еще и начать воспитывать ученика, будущего союзника. Ну или же врага. При этой мысли Ксено даже улыбнулся: его бы устроили оба этих варианта.       Как там говорится? «Занимайтесь любовью, а не войной?» Ложная дихотомия. Можно заниматься одним, или другим, или чем-то еще. Ксено взял бы все и сразу. Он никогда не отнес бы себя к тем аскетичным ученым, для которых есть только наука и нет места для удовольствия. Жизнь представляла собой конструктор из возможностей, и из них можно было собрать что угодно — замок, ракету, новый мир и инопланетные колонии. Или же можно заставить пару углеродных связей перестроиться, побудив этим организм к производству эйфории. Но, несмотря на положительное отношение к земным удовольствиям, в свои двадцать лет Ксено не имел того, что принято называть «романтическим опытом». Не потому, что не хотел любви. Просто его любовь была не абстракцией.       Она имела имя.       И это имя постоянно фигурировало вдалеке: в списках курсантов военной школы, на контракте, на форме. Не среди его школьных одноклассников, не в его группе университета, не в числе практикантов NASA. Ксено уважал выбор Стенли — в конце концов, тот шел к своей цели. Невозможно не восхищаться тем, кто знает чего хочет и знает, в сторону чего делает выбор. От мысли, что Шнайдер выбрал заниматься войной, у Ксено подкашивало колени.       Он часто фантазировал о мировом господстве, о том, как технологии больше не будут скованы этикой и политикой. И Стенли во главе армии нового мира стал любимой частью этих картин. Поначалу Уингфилду говорили, что у него подростковый максимализм, сейчас — что это бредовые идеи величия, свидетельствующие о дебюте шизофрении. Он же предпочитал называть это планами, ведь у него давно сложился четкий алгоритм из последовательных действий:       Шаг первый — назначить Стенли генералом.       Второй — вместе поставить на колени весь мир.       Третий — поставить на колени самого Шнайдера.       О да, последний пункт — определенно любимый. Поэтому он всегда оставался на сладкое, смаковался и обрастал новыми подпунктами, мелкими задачами и деталями.       Ксено взаправду удивлялся тому, как эволюционировало его отношение к Стенли. Статистически детская дружба выливается только в то, что из нее вырастают: в какой-то момент ты больше не видишь того, с кем играл в песочнице, с кем запускал воздушных змеев, самолетики и ракеты. Ты видишь незнакомца, который живет теперь чем-то другим и кем-то другим. И цифры не значат ничего — да, прошлые восемнадцать лет человек не мог представить утра без мысли о тебе, но в следующие восемнадцать он вполне с этим справится.       Так должно было быть. Но не стало.       В двенадцать лет их разлучили физически: Стенли уехал в военную школу-интернат, на прощание наказав не хныкать и пообещав звонить. И Ксено не хныкал — по крайней мере, при нем. Но это обещание оказалось невозможным сдержать после столкновения с распорядками той тюрьмы, что Стенли себе придумал — звонки по расписанию, только самым близким и только два раза в неделю по предварительному заявлению. Никаких соцсетей, никаких каникул и поездок домой. После стадии депрессии Ксено, как и полагалось, ушел в принятие: он увидел в ситуации повод выдрессировать и себя тоже. Уигнфилд не хотел проигрывать ни одному человеку на Земле, и в случае Стенли он тем более не имел на это права. Поэтому он в головой залез в омут знаний, поглощая все на своем пути, выныривая лишь на зов родных и телефона. Услышать три предложения о том, как дела у Стенли, получить несколько «Окей, я понял» и «Да, без вариантов» на свои успехи в науке и планы по захвату мира, взять обещание вернуться поскорее — стандартный рецепт детского счастья будущего доктора Ксено Хьюстона Уингфилда.       От ужасов пубертата такой алгоритм не мог спасти даже самый светлый (ну, или же в случае Ксено, темный) ум. Даже для него стало сюрпризом, сколько новых оттенков стали приобретать мысли о Стенли. То, что он красив, было понятно всегда. То, каким он должен стать повзрослев, сводило с ума. Ксено пробивал все возможные и невозможные сайты, чтобы найти хоть одну фотографию класса Стенли — все без толку: закрытое училище не зря называлось закрытым. Но не только его внешность будоражила сознание. Когда Ксено думал о его преданности, о том, каким дрессированным и покорным Стенли выйдет из тех стен, он чувствовал себя больным, пьяным и возбужденным одновременно. Он хотел для себя той же верности. Ксено хотел сделать Стенли своим — своим другом, своим соратником, своим Солнцем и Луной, своим парнем, своим мужем. Своим человеком. Ксено не столь интересна была вторая часть словосочетания — он просто хотел Стенли рядом. Чтобы, однажды, проснувшись утром, он увидел его сонное лицо и понял — Стенли никуда не денется. Ксено знал: мечтать не вредно, ведь мечты перерастают в цели.       Предаваться воспоминаниям, откинувшись на лавку, Ксено надоело на удивление нескоро — когда он глянул на часы, те готовы были проскандировать: «Вставай и беги». И Ксено уже было вставал и бежал, резко смахнув пелену ностальгии, но уткнулся взглядом в фигуру. О да. И о нет.       Спустя минуту после прибытия своего автобуса, Стенли Шнайдер нашел Ксено Хьюстона Уингфилда на заурядной привокзальной лавке. Может потому, что тот не скрывался. Или же потому, что его назначили приоритетной целью.       Когда Ксено смог сфокусировать взгляд, он на секунду растерялся снова —просто от неожиданности. Он ожидал типичной армейской картины: бритая голова, камуфляж, массивные ботинки, в общем — все, как в прошлый раз. Ксено не угадал ничего из этого: Стенли Шнайдер выглядел не как только что прибывший дембель, а как поистине смертный грех. У него была свежая, но не слишком короткая стрижка цвета платиновый блонд, густо подведенные глаза, тяжелые от туши ресницы и губы цвета вина. Даже с расстояния ощущался запах дорогого парфюма — Ксено уловил ноты вишни, кожи и табака. Стенли надел идеально сидящие черные джинсы, черную водолазку в обтяжку и портупею. Ксено не мог точно сказать, являлись ли эти ремни частью снаряжения или же частью образа. Поверх накинута кожаная куртка, в зубах красовалась сигарета, которую Стенли затягивал с видом почти что святого. То, как он выдыхал дым, можно было записать на видео, превратить в часовую версию и продавать как что-то запрещенное, что-то дороже и тяжелее героина.       Ксено улыбнулся ему и своему замешательству. Он не понимал, кто надоумил Стенли, что военный-дива-звезда — это удачный образ для него, но признавал, что тот, сука, был абсолютно прав. Глядя на Шнайдера сложно было поверить, что он, напоминаем, занимается войной. Не любовью. Или же?..       То, что Стенли хочет каждый прохожий — неоспоримый факт. Тот, кто утверждает обратное — идиот, либо лжец. Ксено знал, что его желание не столь поверхностно — оно прорастало годами, ждало и томилось, выдерживалось в темном подвале дубовой бочки. И оно так и не нашло выхода.       Да, свою влюбленность Ксено нащупал давным-давно, но так и не дал ей выхода. Раз — потому что не хотел говорить по телефону. Два — он в принципе не хотел говорить. Вернее, Уингфилд, конечно же, толкнул бы длинную речь с торжественным признанием, но он мечтал сначала просто встретить Стенли с его чертовой шараги, в которую тот больше не вернется, посмотреть ему в глаза и показать все ими без слов. И увидеть там ответ: ту глубину, ту преданность, то обожание, что из по-детски цветного блеска радужек превратилось в магму, плещущуюся на дне глаз. Ксено не боялся быть отвергнутым ни секунды, он просто не хотел делать из признания драму. Он хотел поцеловать Шнайдера как только тот сойдет с самолета и не отпускать больше.       Идеальный план. И, как и все идеальные, он был обречен на провал.       Ксено Хьюстон Уингфилд помнил тот день так четко: седьмое июля, сияющее лето в разгаре; ему всего восемнадцать, он поступил в университет мечты, вся жизнь впереди, молодость дает крылья за спиной. Он стоит в аэропорту и нервничает, стараясь не подавать вида. Ксено так ждал этого дня, этого самолета, этого события, этого Стенли Шнайдера, выпускника этого авиационного интерната. Он даже хотел сделать приветственную табличку, но в последний момент одернул себя: такому важному ученому не стоило вести себя на публике подобно озабоченной фанатке. Впрочем, с данной задачей он все же не справился, о чем свидетельствовал крепко сжимаемый в руке букет из трех красных роз, купленный на последние сбережения. В какой-то момент Ксено стало даже смешно: в какого же влюбленного дебила превратил его один новоиспеченный военный.       Лицезрение Шнайдера вызвало приступ экзальтации. Тот был в именном камуфляже, массивных ботинках, с бритой головой. Его лицо уже лишилось подростковой несуразности и обладало по-настоящему благородной, даже феминной, красотой, но сам Стенли выглядел крайне мужественно. И по выражению его богоподобного лица Ксено понял: что-то не так. Для окружающих Стенли мог выглядеть также беспристрастно, как и обычно — контроль лица и тела у военных должен быть на высоте и там и находится. Но Ксено, пусть и не видел его шесть лет, все же знал этого человека и считал своим. Стенли искал его глазами и, найдя, подбежал, сразу обнимая крепко, отчаянно. Ксено не понравилась эта безысходность, как и то, что его чувства сейчас абсолютно не в тему.       Как и то, что он после услышал.       — Сразу после выпуска вы подписываете контракт?       — Да.       — Надолго?       — Минимум два года. Столько будет у меня.       — Когда лететь?       — Через пять часов.       Стенли отвечал четко, выверенно, как при начальнике. Сдача рапорта, чтоб ее. Но по глазам читалось, какая ломка происходит внутри: Шнайдер выглядел, как загнанная собака. Да, в армии нет таких понятий как «отдохнуть перед новым учебным годом» или «посвятить время поиску себя». Если сказано отбой — ты засыпаешь в течение тридцати секунд, если сказано подъем — ты собираешься, пока горит спичка. Сказано: вместо того, чтобы отметить выпуск в объятиях кого-то важного и компании чего-то спиртного, уезжать дальше прежнего. Сделано: ответить «Есть, сэр».       Пять часов вместе — столько им дали в награду за шесть лет ожидания. Не пропорционально, как ни крути. Ксено готов был на что угодно, лишь бы сгладить сожаление в этих глазах, лишь бы Стенли привычно усмехнулся или в шутку послал его нахер. Идеальный план совершил очередной переворот в гробу: для Шнайдера сейчас вся эта чужая тоска и меланхоличная любовь сравни пуле в глаз. Ксено не может присвоить его сейчас: он не может просить весь мир, не давая ничего взамен. Только не от него. Уингфилд и правда не понимал, почему вместо того, чтобы исступленно целовать и раздевать Стенли прямо с порога своей новой съемной квартиры, он вынужден сидеть и уныло пить с ним дорогущий кофе в аэропорту, обстреливаемый взглядами всего взвода. Но, пусть его самого и распирали злость и недоумение, Ксено не мог вывалить на Шнайдера еще больше тоски.       Не Уингфилда тут везут на войну, в конце концов.       — Не смотри так, мой дорогой Стенли. Цель оправдывает средства. Мы оба знали, что с твоей профессией расслабляться — роскошь, а не данность. Это сделает тебя тем, кем ты хочешь. Ну а я… Поучился у тебя. Тому, как завалить себя работой и тому, как долго можно ждать награды. Я жду тебя, — Ксено сам не заметил, как его рука потянулась к лицу Стенли. Он аккуратно огладил щеку, линию скулы, даже не зная, что именно хочет этим сказать. Глаза Стенли распахнулись широко, отражая свет верхней лампы, а затем закрылись. Шнайдер выдохнул, расслабляясь, слегка потерся об руку. Ксено знал, что им не стоит взаимодействовать так, и не столько из-за чужих взглядов. Из-за того, что все два года после он затирал это воспоминание до дыр, воспроизводил, полировал, искал новые полутона и оттенки. У Стенли тогда были синяки под глазами, он него пахло лимоном, ванилью и морской прохладой. А еще он тянулся, чтобы поцеловать руку, которая гладила его, но одернул себя в последний момент.       Или Ксено всего лишь показалось это. Да, точно. Показалось. Без вариантов.       Когда Стенли уходил на посадку, он уже улыбался, с тоской и решимостью принимая обстоятельства. Проводив его, Ксено с силой сжал в руке букет, что все пять часов провалялся неуместным балластом на соседнем стуле, и одним точным движением отправил его в ведро с органическими отходами. Уингфилд уже обещал захватить мир лишь для того, чтобы никто больше не отнимал Шнайдера, и он обязательно придет к этой цели однажды. Но в тот момент ему не оставалось ничего, кроме как выместить злость на нежных цветах, говорящих о любви, и вернуться в объятия своей пустой новой съемной квартиры.       Возможно, тот раз уже мог сойти за признание, но больше они не обсуждали его. Ни событий, ни того, что кто-то из них скучает, ни любой другой высокопарщины. Отчеты, планы, созвон по расписанию. Парочка «Вернись уже быстрее, здесь больше нет таких вовлеченных слушателей» и «Да, конечно». Они знали друг друга до мелочей, часто им не нужно было говорить, чтобы услышать. И здесь также было заключено молчаливое соглашение — обсудить все при встрече.       Так вот, встреча. Ксено не видел Стенли два года, нормально они не встречались все восемь, что эквивалентно целой вечности. Стенли предстал совершенно другим, с новым имиджем и званием, с новой вредной привычкой. Но все также был его. Ксено чувствовал это на необъяснимом уровне, что-то из области метафизики и эзотерики.       — Стенли, ты решил, что финансирование армии слишком скудно, и теперь подашься в порномодели? — Ксено встал с лавки и оказался почти вплотную. В нос четче ударил запах дымной вишни и сигареты с ментолом.        — Ой, да заткнись. В таком случае ты бы дрочил в первых рядах, как самая ярая фанатка, — Стенли заметил желание обнять его, но после этой реплики показательно затянулся, ожидая ответа. Ксено снова был шокирован ровно на секунду. На смену удивлению пришел опьяняющий восторг: хотелось смеяться в голос.       — А кто бы нет? — Ксено был так счастлив снова говорить с ним вживую, без налета драмы и разделяющего расстояния, что готов был выть. Что ж, видимо, когда его называли «эмоциональным» и «эксцентричным», то не сильно преувеличивали. Правда, никто не знал, что таким его делает тихая гавань по имени Стенли Шнайдер. Он был и омутом, и всеми чертями сразу.       — Это тебе, как и полагается звезде. Фанатки ведь часто дарят цветы, — Ксено бережно протянул букет, наблюдая, как Стенли принимается его разглядывать. Шнайдер обхватил цветы одной рукой, прижимая к груди, вдохнул их аромат:       — Спасибо. Смотрю, теперь ты не мелочишься, — хмыкнул Стенли.       — Конечно, теперь я могу позволить себе куда более элегантные вещи, —Ксено проследил за новой затяжкой. — Давно ты куришь?       — Две минуты, сорок три секунды, — Стенли посмотрел прямо в глаза напротив и размашисто стряхнул пепел. — Обычно одной хватает на пять минут. Потом, где-то через полчаса или меньше, я беру другую.       — Понятно, ты решил не оставлять шанса нашим врагам и свести себя в могилу сам. Сто баллов, капитан Шнайдер, — чтобы еще раз увидеть, как Стенли дергается от такого наглого завышения звания, Ксено придумал бы еще сотню таких подколок. Эффект даже превзошел ожидания — Шнайдер выругался под нос, потушил сигарету и потянулся к Ксено, делая вид, что хочет ударить, но на самом деле за объятием. Тот обнял его в ответ, вдыхая запах кожи и отчего-то жалея, что сам не пользуется парфюмом. На секунду он почувствовал нечто похожее на то, что было два года назад. Ксено попытался отвести от себя это наваждение. Если сейчас какой-то генерал Важный Хер заявит, что забирает Стенли обратно, он будет протестовать. Даже пустит в ход угрозы. Ультиматумы. Не побрезгует убийством.       — Меня сведет в могилу твое чувство стиля, — Стенли оторвался и придирчиво осмотрел худи с логотипом NASA. — Сними эту кофту.       Прямолинейность Шнайдера приводила в восторг. Мораторий на обсуждение темы чувств и секса в эти годы они оба выдержали идеально, но, видимо, не только одному гениальному ученому тут сносило крышу от его снятия.       — Прямо здесь? Ты так сильно хочешь посмотреть на меня без одежды? — Ксено проникся атмосферой грязных разговоров на привокзальной лавке сильнее, чем предполагал. Возможно, это просто снова вина Стенли — Уингфилда впечатляло что угодно, если в деле задействован данный фигурант.       — Нет, просто она правда ужасна, — Стенли потянулся за новой сигаретой. Ксено пялился на весь ритуал затяжки не отрываясь и снова оценивающе оглядел Шнайдера. Если тот намерен учить Уингфилда стилю, то он поднимает обе руки вверх, безоговорочно капитулируя. Ксено наденет что угодно, если Стенли скажет. И что угодно снимет.       — Не элегантно, — выдыхает Шнайдер.       Не… что? Элегантно? Он смеется над Ксено и его словом-паразитом? Стенли в данный момент даже не смущает, что перенято слово было от него самого. Ну и что с того, что Шнайдер употребил его лишь однажды, а Ксено стал повторять тысячу раз за день. Сейчас, посмотрев на Стенли, на ум приходило только три слова: одно из них — «элегантно», два других — «охуеть» и «пиздец».        Ксено лишь предпочел оставаться аутентичным.       — Хотя… да. Но она все еще ужасна.       — Что? — Ксено уже забыл, на что ему отвечают согласием.       Вероятно, он мог бы быстро вспомнить, но захотел поиграть:       — Что да? Ты станешь моим экспертом по стилю? — Ксено издевался и оставался серьезным одновременно. Все же он должен выглядеть достойным своей… пары? Да, вопрос статуса все еще оставался открытым, и, кажется, Уингфилд понимал, в какой форме он будет поднят на обсуждение сегодня.       — Стану. И хочу посмотреть на тебя без одежды, — Стенли прищурился и посмотрел в глаза Ксено. Выпускаемая струя дыма слегка лизнула лицо Уингфилда.       — И сейчас на сцену выйдет генерал Важный Хер и скажет, что ты улетаешь через две минуты? На семь лет за полярный круг? — Стенли затянулся, прикрывая глаза. Затем выдохнул, широко распахивая их. Он делал так уже не первый раз, но каждый раз выглядел таким умиротворенным, таким манящим и неземным, что Ксено начинал верить в гипноз. Стенли Шнайдер — смертный грех, Ксено настаивает.       И он так хочет согрешить.       — Нет, — снова прямой взгляд, снова в глаза. Стенли серьезен как никогда, даже слишком. — Я дома.       Вот так всегда: Стенли говорит два слова, а у Ксено в голове происходит ядерный взрыв. За годы знакомства там развернулся уже целый полигон. От этих слов распирает нежностью, щенячим восторгом и преданностью. Ксено бы расплакался с позором прямо сейчас, не будь он слишком горд и слишком озабочен сохранением лица. Стенли говорит, что он дома. Не важно, что он имеет в виду: город, квартиру, эту станцию, самого Ксено. Человек, на восемь лет вырванный из дома в казармы, интернаты, общежития, поля, палатки и черт знает что еще возвращается домой. К Ксено.       Смотреть на Стенли почти больно: только сейчас Уингфилд замечает и осознает, насколько же тот устал. После всех часов в дороге он все же умудряется почти не выдавать этого, выглядеть как суперзвезда, курить, изображать беззаботность и вести вот эти разговорчики. И говорить не о том, что хочет в душ и спать, а о том, что посмотрел бы на чужое дрищавое тело без одежды.       Потрясающе. Абсолютно элегантно.       — Формально, ты на вокзале. Надо исправлять ситуацию, поехали домой.       — Ага, — Стенли затягивается в последний раз, почти закатывая глаза от удовольствия, и тушит сигарету. Такое нельзя показывать никому — как минимум, это пропаганда курения, как максимум, Ксено предпочел бы смотреть на это только сам. Стенли будил в нем столько чувств, и одном из них была жадность: всепоглощающая, первобытная жажда обладания. Оглядываясь назад, он правда не понимал, как сдерживал это в себе. Но понимал, зачем, и наверное в этом и был весь ответ.       Они взяли самое близкое такси, наплевав на то, что стоящие на вокзале дерут втридорога. Сев в салон, Стенли откинулся на спинку и закрыл глаза. Когда Ксено доставал наушники, он почувствовал руку на своем бедре. Казалось, что ради этого прикосновения Шнайдер даже не произвел движения. Все как в мечтах — почти без слов, без диалогов и неловкостей. Открыто и в лоб, не боясь возражений, не веря в них и не принимая их в расчет. Стенли выглядел так органично и расслаблено в этот момент, что Ксено просто сам вложил ему наушник в ухо и включил громкий рок, такой, как тому всегда нравилось. На лице Шнайдера появилась легкая полуулыбка, и Ксено понял, что слетал бы на Луну и обратно в даже в одиночку, лишь бы только Стенли так улыбался.