Make love and war

      Коллекция Шнайдера умещалась в трех увесистых косметичках и действительно впечатляла. Правда, впечатляла только тех, кто находил в косметике хоть что-то интересное. Ксено считал, что ему не составит труда разобраться с механикой процесса, но вот становление ценителем искусства визажа явно потребует времени. Хотя, вид Стенли, очевидно, ускорял этот процесс, учитывая, что Уингфилд уже переместил косметику с почетного места самой неинтересной вещи в мире в категорию «достойно рассмотрения».       Шнайдер выдал это все Ксено для ознакомления, а сам лениво растекся на диване в гостиной, откидываясь на спинку. Уингфилд отнесся к доверенной роли со всей ответственностью, и начал дотошное рассмотрение с ольфакторного анализа пяти парфюмов. Изучая поочередно из каждый флакон, он сделал ряд выводов. Во-первых: это однозначно дорогие вещи, что становилось понятным по дизайну упаковок, материалу и качеству их исполнения. Да и сами ароматы не казались чем-то простым, из чего вытекал второй вывод: они раскрываются на коже индивидуально, создавая оригинальное сочетание для каждого человека. Любопытство и предвкушение приятно пощекотали нервы, стоило подумать о том, как они будут играть на Стенли. Третий вывод выдался самым интересным: в коллекции каждый из парфюмов пах табаком. Да, Шнайдер определенно помешался: Стенли не хватало того, что он доставал новую сигарету каждые полчаса или меньше, поэтому он еще и покупал дорогущие парфюмы с табачными нотами. Ксено, конечно, понимал, что в случае Стенли сигара это не просто сигара, но чтобы все оказалось так запущено… Он в первый раз видел человека, что с превеликим удовольствием заменил бы все пиримидиновые основания в своем организме на никотин и не знал, впечатляться ему или бить тревогу. Сам Ксено парфюмом не пользовался, ведь разнообразных химических запахов ему вполне хватало и на работе, но теперь задумался: что бы он избрал для себя основным? Синтетические запахи, непохожие ни на что, иные, чуждые природе? Или же ментол, вызывающий холод по коже у окружающих? Что ж, Ксено явно не против добавить в список покупок новый пункт.       В конечном счете выбор пал на градиентный синий флакон, Ксено также счел полезными и взял на вооружение тушь, подводку и помаду ярко-красного цвета. Также он предусмотрительно захватил маленькое зеркало, чтобы после продемонстрировать Шнайдеру уже готовый шедевр. Набрав все необходимое, он сел напротив Стенли на стул, который тот предусмотрительно принес из кухни. Орудия труда он расположил рядом со Шнайдером, на диване.       Стенли выглядел как обычно: как обычно провокационно. Он сидел на диване выпрямившись, прикрыв глаза и расслабляя лицо, подставляясь таким образом под дальнейшие эксперименты. Черный атласный халат присутствовал скорее номинально: он не скрывал ни красивой груди Шнайдера, ни следов вчерашней ночи. Ксено потребовалось усилие, чтобы взять себя в руки, но даже прилагать его было приятно. Уингфилд не проиграет и не поддастся, не будет тем, что начнет фарс. Он будет тем, кто охотно его поддержит.       Ксено распылил духи под линию челюсти Стенли, приблизился к чужой шее носом, втягивая аромат жадно, но не касаясь тела, лишь дразня. Различие со вчерашним парфюмом отчетливо чувствовалось: теперь от Шнайдера пахло тяжелее, весомее, не только табаком, но и дорогим, крепким виски. Спустя пару мгновений, смешавшись с кожей, искрами рассыпался по комнате запах пороха, и Ксено завис на целую вечность, оглушенный наплывшими воспоминаниями. Тот самый порох, с которым Уингфилд породнился с самого детства, когда они со Стенли стреляли по всему до чего дотягивались из собранной вместе пушки, и с которым продолжил срастаться со взрослом возрасте, тестируя усовершенствованные модели, сейчас словно крутил кинопленку жизни Ксено перед его глазами. Все же феномен Пруста поистине сильная и элегантная вещь. Сборка оружия для Ксено — больше, чем просто хобби. Это — медитация, наведение порядка, установка правил. Проектируя очередную модель, Уингфилд думал о том, как покажет ее Стенли, как предоставит право первого выстрела профессионалу своего дела, и не мог сдержать волнения, просиживая часами на импровизированном полигоне. Ксено всегда любил говорить о своих достижениях в науке, но эти пушки оставались для него чем-то личным, и он никому не рассказывал ни об их конструкции, ни о том, что собирает он их от большой тоски по одному военному.        Знакомый запах сейчас обретал новое обрамление: статное, терпкое, благородное, без оттенка тоски и привкуса невысказанных слов. Почувствовав замешательство Ксено, Шнайдер открыл глаза чтобы оценить обстановку.       Удостоверившись в правильности подобранного аромата, Ксено хотел было двинуться дальше по плану, но в голове у него щекочущим разрядом пронеслась шальная мысль. Он поднёс флакон к своей шее и нажал на дозатор, наблюдая, как расширяются глаза Стенли. Теперь они делят один парфюм — не самая великая вещь в списке их общих, но, тем не менее, интригующая. Ксено будоражила мысль о том, что теперь он сам пахнет как Стенли, может впитать его запах с себя. Сейчас он дышит Шнайдером, впрочем, как и всю свою жизнь до этого момента.        У него была мысль спросить о том, с чего предпочитает начинать макияж Шнайдер и, возможно, еще пару советов, но он отсек ее сразу. Здесь Уигфилд становился главным и единственным художником, творцом, создающим человека из глины. Только этот человек лучше Адама, Евы и Лилит вместе взятых — это же Стенли.       — Когда у тебя отпуск? — Шнайдер начал говорить, стоило Уигфилду взять в руки подводку.       — Признаюсь, на меня смотрели, как на спятившего, когда я отказался брать его на лето. То есть, они всегда так смотрят, но в этот раз эти идиоты даже скрыть не пытались. Закрой глаза, — Шнайдер хмыкнул, но подчинился, покорно подставляясь под руки Ксено.       Унгфилд на пробу коснулся лайнером уголка глаза Стенли, слегка провел, анализируя текстуру и подбирая силу нажатия. Он почти сразу нащупал как добиться нужного результата — все же в визаже нет ничего сложного для человека с интеллектом явно выше среднего.       — На момент подписания я точно не знал, когда ты вернешься, и положился на свои расчеты и соображения. Поэтому уйду в отпуск через неделю, — сказал Ксено, заканчивая дорисовывать тонкую линию на правом веке.       — Окей. Значит, тогда и подадим заявление, — спокойно прокомментировал Стенли.       — На наш с тобой брак? — Ксено принялся повторять на другом глазу стрелку.       — Ага. Выходи за меня и все такое, — Шнайдер говорил почти не напрягая мыщц лица. Прикрытые глаза ни дрогнули ни разу, ни от единого прикосновения.       — Ну, я согласен и все такое, — убедившись, что стрелки вышли идеально элегантными, Ксено отложил подводку, открыл тюбик туши и смочил кисточку в банке. — А ты не мог бы помолчать и не мешать мне?       — Я могу. Но не хочу, — бесстыдно улыбнулся Стенли.       — Конечно, и как я мог забыть. Открой глаза, Стенли, — Шнайдер подчинился широко распахивая глаза. — К счастью, это все проще, чем кажется. Но, раз ты не хочешь содействовать, полагаю, мне стоит ответить тебе тем же. Все равно на стуле неудобно, — с этими словами Ксено поднялся и переместился на диван, упираясь коленями по обе стороны от чужих бедер. Стенли вздрогнул, раскрывая глаза еще шире, чем до этого. Уингфилд видел плещущиеся в глазах жажду и предвкушение, но не стал давать Шнайдеру то, чего тот так хотел, приподнимаясь на коленях. Ему и самому сводило внутренности от желания оседлать Стенли, но Ксено не был бы собой, если бы не держал обещаний и не умел доводить дело до конца. Методично и чётко он начал красить ресницы, тщательно покрывая каждую толстым слоем черной, как смола, туши, и наслаждался процессом сполна. Каждая составляющая этого момента — то, как на лицо Шнайдера ложится краска, то, как искрит пространство от повышающегося напряжения и тяжелеет воздух, то, как Стенли старается выровнять дыхание и сохранять спокойствие, то, как у него это плохо получается — складывалась в идеальный пазл, в правильную и элегантную картину.       — Даже несмотря на то, что ты отказываешься сотрудничать, я уже почти разобрался с твоими глазами, — нарочито громко закрыл тушь Ксено.       — Полагаю, на очереди мой рот? — Стенли разомкнул губы столь широко, что это не вписывалось ни в какие понятия о приличии.       — Ах, Стенли, твой рот — поистине произведение искусства. Он способен на великие вещи, — Ксено не смог отказать себе в удовольствии и большим пальцем надавил на нижнюю губу Шнайдера. Тот резко прикусил его, затем также резко вернулся к исходному положению, словно ничего не произошло, и нагло подмигнул.       — Да неужели, — Стенли строил из себя беззаботность и мог бы обмануть этим кого угодно, но не Ксено. Уингфилд знал: еще один правильный шаг — и Стенли начнет просить. Еще два — и он уже будет умолять.       — Иногда твой рот говорит то, отчего смех скручивает меня пополам, — Ксено взял в руки помаду и сосредоточенно начал раскручивать ее. — Иногда то, из-за чего мое сердце обливается кровью и разрывается от нежности. А иногда то, отчего мои глаза застилает похоть и разум затуманивает вожделением, — Ксено принялся наносить помаду на нижнюю губу, с усилием нажимая на нее. — И это я ещё не упомянул то, что он годится не только для разговоров.       — Последний пункт — твой любимый? — поддразнил Стенли, когда Ксено переходил к верхней губе.       — Оу, думаю, это мне еще предстоит выяснить. Я закончил, — Уингфилд развернул зеркало перед Стенли. — Ну, что скажешь? Вышло ведь довольно элегантно, а твои пятьдесят долларов за штуку ни капли не пострадали.       Шнайдер покрутил головой из стороны в сторону, придирчиво рассматривая свое отражение. Подумав, вынес свой вердикт:       — Ну, ставлю семь из десяти. Добавил два балла за интересную беседу.       — Ох, мне жаль, что ты так низко оценил мой дебют. Что ж, хорошая новость в том, что я планирую не оставить от этого и следа, — Ксено одномоментно отшвырнул зеркало на диван, опустился на колени Стенли и сунул два пальца ему в рот. Тот довольно ахнул и обхватил пальцы губами, старательно втягивая и обводя каждый из них языком.       — Раз ты не ценишь чужих усилий, то теперь тебе придется постараться самому, — Ксено с силой толкнулся вниз, ощутимо проезжаясь по паху Стенли, свободной рукой он властно схватил чужую шею и вжал Шнайдера в диван. Уингфилд протолкнул пальцы в рот, упираясь костяшками в верхнюю губу, и не мог не наслаждаться тем, с какой покорной готовностью Стенли принимает пальцы, с каким отчаянием и нуждой он льнет к Ксено.       — Кажется, я размазал помаду. Но это ведь не беда, правда? Я ведь всегда могу накрасить тебя снова, это дело нескольких минут. Я бы мог сделать это прямо сейчас, но есть одно затруднение. Мне куда больше хочется трахнуть твой прекрасный рот, — в подтверждение своих слов Уингфилд начал ритмично двигать рукой, заставляя Стенли всхлипывать и подаваться навстречу.       Подушечками Ксено надавил на корень, заставляя покорно высунуть язык:        — Кажется, я могу сделать это одними своими пальцами, могу касаться тебя только так, и ты сойдешь с ума. Тебе ведь нравится, Стенли? Тебе ведь нравится что угодно, если это делаю с тобой я, ты готов на все, что я скажу, мне стоит только попросить. Или же мне стоит приказывать? — Ксено вытащил руку изо рта и переместил ее на шею Шнайдера, с упоением вжимая его, надавливая большими пальцами точно на бешено стучащий пульс. Он удовлетворенно смотрел на то, как Стенли растекается в лужу. Ощущение твердеющего члена под собственной задницей медленно, но верно сводило Ксено с ума.       — Stimmt, — всего одно слово, стоившее остатка кислорода, и Ксено довольно промурлыкал, отпуская и гладя Шнайдера по волосам. Всего один ответ на сотни вопросов, одна правда среди всей мишуры в этом мире.       — Верно и то, что ты хочешь большего, правда, мой герой? Что ж, если я прав, то тебе стоит попросить меня, — Уингфилд произнес это в самое ухо Шнайдера, заставляя его крупно вздрогнуть.       — Bitte, — Стенли закрыл глаза. Ксено с легкостью развязал пояс его халата, убрав одну руку с шеи оголил чужие плечи. Он обожал, когда Стенли доходит до той степени возбуждения, где перестает огрызаться, шутить и дерзить. Где похоть у него вышибает почву под ногами и не оставляет ничего, кроме этой оголенной, первобытной жажды и покорности.       — Слабовато, дорогой мой. Я почти поверил тебе, но… Чего-то не хватает, — Ксено издевательски ослабил хватку и приподнялся на коленях, лишая Стенли почти всякого контакта со своим телом.       — Flehe dich an, — полушепотом, из последних сил выговорил Шнайдер.       — Так-то лучше, Стенли. Ты такой умный мальчик, так хорошо меня понимаешь, так хочешь угодить мне. Ты делаешь из меня монстра, ты осознаешь это? Я ведь не просто хочу тебя и даже не просто люблю. Я мечтаю разобрать тебя на атомы, расщепить до элементарных частиц и энергии, просто чтобы потом собрать заново, чтобы повторять это до бесконечности, — Ксено приблизился и посмотрел прямо в глаза, прямо в самую душу, не оставляя ни одному слову шанса остаться непонятым. — Я хочу трахать тебя до звезд в глазах, Стенли. Хочу, чтобы ты снова умолял, чтоб ты не говорил ничего, кроме этого. Чтобы ты, такой сильный и надёжный, рассыпался в моих руках, нуждался во мне, просил, — Ксено на секунду прикрыл глаза, смакуя описываемую картину в воображении. — А потом мы, может быть, и дойдем до твоего чертова магазина, пусть даже в другой день или вообще в другой жизни, купим тебе домашние вещи. Но, буду с тобой честен, когда ты рядом мне сложно думать о чем-либо кроме того, как я с тебя эти вещи снимаю. Так что скажешь? Я с удовольствием поболтаю с тобой еще, но может, у тебя есть другие пожелания? — Ксено огладил рукой грудь Шнайдера обеими руками и растянулся в дразнящей ухмылке.       — Taten statt Worte, — поцедил сквозь зубы Стенли, обхватывая задницу Уингфилда и приближаясь к губам.       — Wie Sie wünschen, Kapitän, — промурлыкал Ксено, обвивая руками шею Шнайдера и утягивая его в поцелуй.