Make love and war

      Проснувшись, Ксено чувствовал себя дезориентировано и долго не мог сконцентрироваться. Он узнавал свою спальню, что уже радовало: если уж не удалось избежать похмелья вообще, то лучше застать его дома у себя, а не у черт знает кого. Не то чтобы Уингфилд хоть когда-то имел пристрастие к конским количествам алкоголя и вечеринкам, оканчивающимся пробуждением под мостом, просто рассматривать всевозможные варианты событий давно вошло в привычку.       Далее Ксено не смог поймать ни одного ощущения в теле: болело все сразу и ничего одновременно. Физическая нагрузка после выпитого алкоголя явно поспособствовала снижению концентрации ацетальдегида в организме сегодня, за что Уингфилд благодарил чудеса биохимии, но от этой самой нагрузки дичайше ныли мышцы.       А вот своего настойчивого тренера Ксено поблизости не наблюдал.       Мысль о том, что Шнайдера нет в квартире сейчас или не было вообще, разбивалась о железный аргумент. Точнее, пластиковый — в виде огромного чемодана, стоящего в углу спальни в раскрытом виде. Ксено потребовалось время, чтобы вспомнить, как они вдвоем грузили эту махину в багажник такси, и то, как четко на вопрос: «У тебя там что, набор юного профессионального визажиста?» Шнайдер ответил: «Na, fick dich». Возможно, ради этого набора чемодан сегодня и открывался.       Сегодня… Который час? Ксено точно не мог сказать, во сколько он все же отрубился и сколько спал. Свой телефон он нашел на прикроватной тумбочке — скорее всего, туда его положил Стенли. Это проявление заботы заставило Ксено глупо улыбнуться. Когда он увидел на часах 12:43, то понял, что его будильник также заботливо выключили. Прекрасно, режим сна, тщательно выстраиваемый годами, радостно помахал рукой на прощание. В будни Ксено вставал ровно в семь утра, в выходные баловал себя лишним часом сна. Стенли явно имел другое мнение насчет дисциплины на гражданке, но Уингфилд точно знал, что позднее пробуждение — залог бесполезного и тупого дня. И раз уж в этом виноват Стенли… Придется ему самому придать этим суткам смысла.       Когда Ксено пришел в себя, то смог сфокусироваться на окружении, и услышал шум воды из ванной. Вставая, обнаружил, что спал совершенно голым, и решил надеть первое попавшееся чистое белье для приличия. Хотя, все происходящее вчера мало вязалось с тезисом о том, что приличие хоть кого-то в этой квартире волновало. Проходя мимо раскрытого чемодана, Ксено бегло проанализировал его содержимое, и в голове подобно молнии вспыхнула идея. Уингфилд подошел и вытянул аккуратно сложенную чёрную рубашку, одним движением накинул ее на себя. Ткань шелком заструилась по худому телу, полы закрыли бледные бедра. Застегивая первую пуговицу, Ксено отметил то, как свободно сидит на нём вещь, и лишь хмыкнул, абсолютно не удивленный этим фактом: все же Стенли выше на пол головы и шире в плечах в два раза. Продолжая одеваться, Уингфилд на секунду представил чужие пальцы вместо своих, и его прошибло крупной, сотрясающей дрожью. Ксено широко провел ладонями по ткани, впитывая тактильные ощущения. Он чувствовал фантомное присутствие чужого запаха даже от очевидно свежевыстиранной вещи и медленно сходил с ума.       Хотя, быть может, Ксено давно уже с него сошёл. Стенли Шнайдер — идеальный триггер для инициации и не менее эффективный катализатор этого процесса.       Этот катализатор обнаружился в ванной комнате. На лбу Стенли красовались махровая повязка с леопардовым принтом, а на лице — маска, нанесенная разноцветными пятнами. На раковине лежали три увесистые косметички, набитые невесть чем. Шнайдер делал трехступенчатый уход перед макияжем? Нет, как минимум — пяти. Ксено засмеялся так сильно, как никогда раньше, не сдерживая себя. Стенли закатил глаза и скрестил руки на груди. Когда Уигфилд начал успокаиваться, то заметил, что на Шнайдере помимо белья надет домашний халат: шелковый, черный. Вторая волна смеха, более мощная и основательная, сбила спокойствие Ксено, стоило ему только представить Стенли, расхаживающего в таком виде по казарме. Уингфилд пришел в восторг оттого, насколько одновременно несуразно и органично тот выглядел во всем этом. И насколько сексуально. Хотя, говоря о Шнайдере, на данный пункт можно смело ставить галочку «по умолчанию».       — Ага. И тебе доброе утро. Verpiss dich.       — Как грубо. Разве так говорят с любовью всей своей жизни?       — Так, если он смеется без причины как дебил.       — Но у меня есть причина, — Ксено даже обрадовался, что Шнайдер в этот момент от него просто отмахнулся, повернулся в сторону и стал смывать маску. Шум воды заглушал часть смеха, и Уингфилд этим нагло пользовался.       Когда Стенли промокнул лицо бумажным полотенцем, Ксено захотелось поближе рассмотреть его без всей штукатурки, что, безусловно, шла ему, но была вовсе необязательна. Шнайдер выглядел чуть мягче и приземленнее, как человек, а не инкуб, пришедший из ада нести грех. Как потрясающе красивый человек. На него хотелось смотреть, даже с этой глупой повязкой. Особенно с ней, ведь так Сенли выглядел по-домашнему.       Шнайдер молча уставился на Ксено, кажется, ожидая, что его сейчас же зажмут у раковины и полезут целовать. Уингфилд обошел его, на мгновение обманчиво приблизился, игриво развязывая пояс халата, и предпочел занять рот зубной щеткой. В зеркале он рассматривал свои шею и ключицы, покрытые рядами разномастных синяков: проще было отметить места, где их не наблюдалось.       В целом, Стенли выглядел в этом плане не лучше, вот только существовала одна большая разница: Шнайдер в отпуске, и может целыми днями заниматься чем душе угодно и ходить в каком угодно виде, а Ксено через два нужно прийти на работу, быть солидным ученым и хоть сколько-то убедительно делать вид, что его не тошнит от каждого из уважаемых коллег. Ни во что из этого подростковая показуха не вписывалась. Может, одолжить консилер?..       В зеркале Ксено заметил приближение Стенли: того явно не устраивало, как легко его променяли, но вместо выражения недовольства он лишь молча обнял за пояс и положил голову на плечо. Уингфилд с удовольствием расслабленно откинулся назад, подставляя шею под щекочущие поцелуи. Закончив утренний ритуал, Ксено сам развернулся и впился в губы Шнайдера, чувствуя вовлеченную отдачу.        — Значит, яблоко и корица. Антитабак? — спросил Уингфилд, отстраняясь и прислоняясь спиной к раковине.       — Нет.       — Может, и зря, — Ксено улыбнулся, гладя Стенли ладонями по затылку.       — Это нужно тем, кого в курении что-то не устраивает.       — А тебя всё устраивает?       — Да. Мне нравится, — Стенли принялся расстегивать рубашку на Ксено. — И тебе тоже.       — Заметно? — сильнее растянулся в улыбке Уингфилд.       — Ксено, я привык наблюдать и замечать все детали. Но тут даже усилий прилагать не надо, чтобы видеть, как ты пялишься, — Шнайдер хмыкнул, переходя к следующей пуговице.       — Я не виноват, что ты делаешь из этого провокативное шоу, — Ксено отвел руки назад и уперся им в раковину.       — Я не специально. И это работает? — расстегивая очередную пуговицу, Стенли коснулся своими пальцами оголившейся груди, и Уингфилд еле скрыл то, что готов завыть даже из-за подобной мелочи.       — Из-за того, как хорошо это работает, я теперь не знаю, как мне идти на работу, — Ксено закатил глаза. — Я выгляжу непрезентабельно. Да, это по-своему элегантно, но... неуместно.       — Ты не говорил, что против.       — Строго говоря, я не против. Но, к сожалению, я все еще молод и все еще зависим от мнения начальства. Будь я правителем нового мира, — Шнайдер закатил глаза, и Ксено поспешил исправиться. — или любым другим статусным человеком, выходки которого просто обязаны терпеть, я бы не строил из себя формальную солидность. Я сделал бы себе плащ с огромным шлейфом и металлические когти на пальцы, а ты мне — еще засосов.       Наблюдая за тем, как Стенли расправляется с новой пуговицей, открывая вид на еще один фиолетовый след, Ксено спросил:       — Ты бы остановился, если бы я сказал?       — Да, — в этом ответе слышалось: «Я спрыгну с окна, если ты скажешь». И Стенли сделал бы это, стоило Ксено серьёзно попросить, даже не спрашивал бы зачем. Но они оба знали, что никто из них никогда не захочет вреда другому. Ксено и Стенли доверяли друг другу так безусловно, что отдали бы свои жизни в руки друг друга, не колеблясь ни секунды. Вернее, уже отдали.       — Всё же вчера я просил не курить в комнате. Ты не послушал, — съехидничал Уингфилд.       — Ага. Я... просто хотел…       — Проехали, я понял. Ты этого добился. Ну и в конце концов... да, мне нравится смотреть. Но все же теперь ходи на балкон. Я не обязан травиться только потому, что ты решил, — Ксено ужасно хотелось скрестить руки на груди, но он просто не смел прерывать ту церемонию, что Стенли затеял.       — А как же: «И в горе, и в радости, в болезни и здравии? Пока смерть не разлучит нас?»       — Уверен, там не рассматривались случаи, когда кто-то сам приближает момент разлуки.       — Не драматизируй, — цыкнул Стенли. — И да, спасибо, что напомнил. Покажи свой балкон.       — Ты вообще думаешь о чем-то, кроме сигарет? — Ксено от всей души закатил глаза.       — Думаю. О работе. О бытовых задачах. О сексе, — расстегнув очередную пуговицу, Шнайдер лениво огладил резинку белья Ксено, вынуждая того сладко прикрыть глаза от удовольствия. Полуулыбка Стенли дала понять: последняя мысль явно приятнее всех предыдущих вместе взятых.       — Как приземленно, дорогой Стенли. А как же размышления о высоком?       — Их хватает и по работе. Для отдыха подходят мысли о низком, — покончив с последней пуговицей, Шнайдер чуть отстранился и начал беззастенчиво рассматривать открывшийся вид.       — Сразу видно, что ты не ученый: нас такие вещи наполняют и обогащают. Вот например, ты задумывался, что на самом деле белых веществ не существует? Ведь они кажутся такими только в массе, а если вырастить крупный кристалл, то весь свет отразится и…       — Я скажу тебе, что думают твои хваленые ученые. Ты же вел лекцию первокурсникам? — Стенли потянулся к своему халату, провел по нему и, выругавшись под нос, просто сложил руки на груди. Уингфилд без труда догадался, что тот искал рефлекторно сигареты, оставленные в комнате.       — Да, меня один раз просили заменить преподавателя. Не понимаю, к чему ты клонишь, — Ксено пытливо вгляделся в лицо Стенли.       — Сколько человек пришло?       — Ровно сто.       — Недурно. Всегда такая посещаемость?       — Конечно, нет. Пришли поглазеть на молодого практиканта, который в двадцать стал вести собственный проект, хотя еще не окончил вуз. Первокурсники надеялись, что я выдам им что-то сверх программы: секреты своего успеха или тайны мироздания. В общем, это их глупости, — Ксено убрал с раковины ладонь и неопределенно провел ей в воздухе.       С каждым движением чужая одежда давала о себе знать, в каждой точке ее соприкосновения с кожей возникал пожар. Стенли, пронаблюдав за чужими руками, продолжил:       — Ага. Так вот. Половина хотела спать, и, даже если и слушала, то обрывками. Если что-то запомнила — только чудом. Пятнадцать из остальных — настоящие фанатики, помешанные, типа тебя — слушали и записывали каждое слово. Но они бы пришли, даже если бы лектором поставили человека с улицы или выжившего из ума, просто потому, что не пропускают ни единой пары. Еще двадцать пять человек занимались своими делами: закрывали долги по другим предметам, читали, играли, рисовали, думали о том, как круто будет вернуться домой и заняться там чем-то низким, — Стенли посмотрел Ксено прямо в глаза, интригуя. — А человек десять сидели, пялились на тебя и думали: «Господи, вот бы он просто заткнулся и трахнулся со мной. Этот молодой препод такой горячий», — Шнайдер хмыкнул. — Вот тебе и ученые. Такие же люди, как и остальные, может, просто чуть более помешанные.        Ксено не знал, по какой причине ему хотелось смеяться больше: из-за того, какую глубокую аналитику Шнайдер произвел для демонстрации своего тезиса, или конкретно из-за последней категории студентов. От того, чтобы рассмеяться в голос, Ксено сдержали всплывающие образы: он мог воспроизвести в памяти и сонные лица, и увлеченные, и тех, кто писал не быстрее, чем осознавал, что пишет, и тех, кому было все равно. Но последний пункт казался абсурдом, пока Уингфилд не вспомнил про компашку на средних рядах: яркие девушки и пара парней, которые постоянно перешептывались, хихикали, и смотрели не совсем на доску. Ксено помнил, как чувствовал на своей спине пристальный взгляд, когда писал. А, так вот оно что. Сейчас эти детали обрели новый смысл.        Стенли явно понял, что его анализ оказался весьма точным, и победно улыбнулся.       — Последний типаж ты судил по себе? — Ксено встал и сделал полшага к Стенли, оказываясь почти вплотную.       — Ага. С одной поправкой — я не затыкаю тебя. Я просто жду, когда ты закончишь. Студенты же нетерпеливы.       — Что я слышу? А как же фирменное: «Ближе к делу» или «Окей, давай без задротских рассуждений»? — промурлыкал Ксено, с упоением запуская ладони в волосы Стенли и чувствуя, так тот расслабляется в его руках.       — Просто тебя заносит. И я знаю, что иногда, если тебе не сказать говорить по делу… Это растянется на часы. Я-то не против, но не всегда это уместно. И возможно.       Это правда: Ксено снова вспомнил, как сильно на них давили ограничения все эти годы, и с горечью осознал, как многого он был лишен. Не давая мысли развиваться, он перевел тему:       — Нравится меня слушать?       — Мне очень понравится, если ты вернешь мою рубашку, — Стенли провел по воротнику, как бы невзначай касаясь ключиц.       — Оу, сейчас мне стало интересно кое-что еще. Если эта вещь принадлежит тебе, но сам ты принадлежишь мне, не делает ли это рубашку моей?       — Не-а. У тебя какой-то сбой в логике.       — Сними ее с меня, Стенли, — четко и твердо произнес Ксено, видя, как Шнайдер дергается. Тот подчинился, обнажая чужие плечи и ведя вниз по ним. — И ответь на вопрос: тебе нравится меня слушать?       — Ага. Твоя болтовня успокаивает, — Шнайдер отложил рубашку на стоящую рядом стиральную машинку.       О, вот и очередное откровение. Не в том, что Стенли любит слушать Ксено — Уингфилд знал это всегда. В том, что Стенли Шнайдер, весь из себя выдержка и терпение, тоже нуждается в успокоении, в том, что он тоже человек. В конце концов, он всегда говорит, что сможет сделать свою задачу, будь то прождать три тысячи лет, прыгнуть выше головы, застрелить без пистолета. Не говорит, что ему это легко дастся.       — А еще меня очень успокоит утренняя сигарета. Покажи балкон.       — Строго говоря, это будет уже обеденная сигарета, — проговорил Ксено, захватывая с собой рубашку и выходя из ванной.       — Какая нахуй разница? — как и всегда, прозвучало безапелляционно и справедливо, и Уингфилд лишь кивнул.       Взгляду Стенли предоставилось то, что можно назвать «типичным американским балконом с типичным американским видом». Учитывая, что Шнайдер приходил на него не с целью рассмотрения архитектурных изысков, подходило идеально. Он уселся на диван и секундным движением извлек все принадлежности, которые успел захватить по пути, из кармана халата. Первая затяжка настолько увлекла Стенли, что он на эти секунды отвлекся от Ксено и не сразу заметил, как тот сел рядом и стал таращиться. Но в следующий раз Шнайдер затянулся уже показушно медленно, обхватывая губами сигарету глубже, чем надо, выдыхая так, чтобы дым слегка лизнул лицо Ксено. Глаза Стенли не закрывал, предпочитая смотреть прямо.       Его действия вызывали абсолютно иррациональный восторг у одного очень рационального ученого.       — И, удовлетворяя твое любопытство — нет, я не носил этот халат во время службы, купил его домой. И нет, там не предоставляют времени на длительные сборы и процедуры, приходилось сильно ужиматься. Но теперь у меня отпуск, и я дома. Могу себе позволить отдых.       — Все, что твоей душе угодно, Стенли. Только я не понял — где ты планировал жить во время отпуска? У тебя снято жилье или…       — С тобой.       — Что?       — Я планировал жить у тебя во время отпуска, пока делаются бумаги. Я знал про твою съемную квартиру, — Стенли выдохнул, отправляя струю дыма рассеиваться в пространстве.       — Ты не предупредил меня.       — Ксено, прости, но я не ученый. Я привык брать во внимание только то, что может произойти. Мне, в отличие от вас, неинтересно убиваться над очевидно бесперспективным экспериментом в поиске сенсации. Рассчитывать на твой отказ не было смысла. Но если я ошибся… Мой чемодан в спальне, — Стенли указал сигаретой в направлении комнаты. — можешь выбросить его за дверь. Я не пропаду.       Уингфилд знал: Шнайдер и правда не пропадет в любой территориальной дыре и ментальной заднице. Но сам не смог бы похвастаться тем же: об этом красочно сообщило чувство, возникшее, стоило лишь на секунду представить, что Ксено снова бросят. Одного в своей типичной квартире с типичным балконом.       — Ты привык не давать себе права на ошибку. Так что оставь чемодан в покое, — Ксено нежно провел по щеке Шнайдера ладонью, любуясь его лицом. — И себя в моей квартире.       Полный смысл сказанных слов дошел до Уингфилда с большим опозданием — не мудрено, когда рядом такой мощный источник помех для логического мышления:       — Подожди, о каких бумагах речь?       — Ну, у отца был дом. Теперь он, вроде как, мой, — развел руками Стенли. — Не знаю, сколько займет вся эта канитель с наследством, но в целом можешь начинать собирать вещи.       — Чтобы переехать тебе? — удивление Ксено в равных пропорциях мешалось с невероятным довольством данной перспективой.       — Ага. Точнее к нам. — ровным тоном сообщил Шнайдер.       Со следующей затяжкой Стенли позволил себе большее: втянув дым, он задержал его у себя во рту, а затем жестом почти привычным взял Ксено за подбородок и коснулся нижней губы, намекая приоткрыть рот. Уингфилду стоило проявить хотя бы малейшее неодобрение, чтобы Шнайдер отказался от своей затеи. Вместо этого тот решил проявить покорность.       Когда Ксено почувствовал, что Стенли выпускает струю дыма вместе с жестким поцелуем, он не понимал, как на это реагировать. Он проглотил ее, оставляя нейтрализацию последствий на свои легкие: вкус не показался хоть сколько-то приятным, но то, каким образом он появился, срывало крышу. У Ксено не возникало сомнений, что Шнайдер полезет целоваться дальше, и в конце концов они чуть ли не потрахаются на балконном диване возле кофейного столика. Возможно, он даже этого и ждал. Но после своей выходки Стенли сел, как ни в чем не бывало, и продолжил прерванное курение.       Уингфилд чувствовал разочарование и экстаз одновременно.       — Всегда мечтал так сделать, — снова выдох в сторону с закрытыми глазами, почти что фирменный у Стенли. — Как тебе?       — То, что ты меня поцеловал, определенно понравилось. То, что таким образом… Я все еще не готов разделить твоей любви к этому представителю пасленовых. Но я не против привкуса.       — Окей.       — И это все, что ты хотел на сегодня?       — Нет. Мы могли бы сходить по магазинам. У меня, конечно, есть необходимый минимум вещей… Но у тебя вот совершенно нет нормальной одежды, — Ксено закатил глаза.       Да уж, Шнайдер и вправду просто помешался на всей этой стильной ерунде.       — Ты все не можешь простить мне эту оплошность… Как я и говорил, ты на удивление мелочен.       — Ты воруешь мои вещи, — словно в подтверждение этих слов, Шнайдер провел по ткани на плече Ксено.       — Стенли, я сделал это ради флирта, а не из нужды. Не заметил, чтобы тебя хоть сколько-то возмутила моя кража, — Стенли ничего не ответил, только улыбнулся уголками губ. — Я хотел вернуть на место, правда. Но сидеть на балконе осенью в одних трусах — сомнительная затея.       — Да, а вот расстегнутая рубашка греет отлично.       — Конечно, она же твоя. Меня греет твоя любовь.       — Считай, я поверил, — Стенли довольно прикрыл глаза, выдыхая.       Ксено вернулся к началу обсуждения:       — Шоппинг — хорошая идея. У тебя есть с собой целый один чемодан, но ты больше не в казарме, не на службе. Здесь ты не должен быть ограничен и довольствоваться малым, так что, думаю, покупки можно запланировать не только для меня.       — Ага. Мне нужно снова привыкать жить… в семье, — Ксено не успел одернуть себя, и на лице отразился почти настоящий шок. В целом, случайные проблески откровений вполне в духе Стенли: будничным тоном, без лишнего пафоса выдать самое сокровенное из души. Но дело не столько в неожиданности этого высказывания: Уингфилда разрывало на части оттого, сколько вложено в него. Шнайдер назвал ученого своей семьей, говорил, что с ним он дома, что не собирался жить там, где Ксено нет.       Уингфилд чувствовал, как его наполняет щемящей, невыносимой нежностью. И четким осознанием: Стенли не может назвать семьей никого, кроме него. В любой точке света на задании Шнайдер мог получить что угодно: удар ножом в живот, пулю в плечо, жуткие картины чужой смерти, душащие в кошмарах. Тепло он мог получить только в одном месте — рядом с Ксено.       Стенли потерял мать в возрасте десяти лет. Уингфилд прекрасно помнил, как тот переносил потерю: собирал все доступное на тот момент мужество чтобы жить, как раньше. Стенли продолжал делать, что должен, даже если это просто уроки по математике на тему деление с остатком. Позволял себе плакать, только когда был один, рядом с отцом или Ксено и никогда не задавал тупых вопросов из разряда «А где же мама?». Та твердость характера, тот внутренний стержень Стенли, что во взрослом возрасте стали видны невооруженным взглядом, находились в нем всегда; армейская дрессировка лишь помогла им обрести форму, дала обрасти конкретными умениями и проявлениями.       Все эти годы казарм были огранкой алмаза до бриллианта.       И в этой огранке принимал активное участие полковник Шнайдер. Отец для Стенли — не просто родитель, не просто тот, кто научил всему что знал сам и указал путь. Он был и начальником: строгим, но справедливым, дотошным, но не просящим лишнего или бессмысленного. И тем, кто при всей своей жесткости имел больше доброты, чем в десяти обычных военных вместе взятых. Свою смерть полковник встретил так, как и подобает солдату: во время выполнения боевой задачи, жертвуя собой ради своего взвода. И Стенли принял ее так, как подобает солдату: не опуская головы, не показывая никому слез. Ксено узнал эту новость из письма: в нем говорилось, что звонки теперь недоступны. Стенли объяснял ситуацию как в рапорте: событие, время, место, подробности. В конце приписка: «Не нужно меня утешать. Не разводи своих речей. Я был к этому готов». Вот, чему их учили: будь готов. Даже к тому, что путеводная звезда твоей жизни однажды угаснет. Кто-то уйдет, а ты останешься ради того, чтобы нести службу и однажды угаснуть вслед.        Ксено чувствовал, что сдерживает слезы из последних сил. Он потянулся в сторону Стенли, не до конца осознавая, что именно хочет сделать. В итоге он просто уткнулся головой ему в плечо. Выглядело глупо, но он не услышал никакой насмешки. Зато ощутил объятие: неторопливое, спокойное, без доли отчаяния в нем.       Все наконец вставало на места: сейчас, в этот момент и на этом типичном американском балконе с типичным американским видом, Уингфилд чувствовал, будто сам вернулся домой. Он поднял голову только для того, чтобы поцеловать лицо Шнайдера: его щеки, губы, нос, лоб, макушку. В порыве сентиментальности Ксено даже не разбирался, а отстранившись увидел, как Стенли светится.       — Я люблю тебя, — Ксено решил высказаться в стиле Шнайдера: коротко, информативно, по делу. Стенли в очередной раз взял его лицо в свои руки — ему явно это нравилось.       — Повезло. Я тебя тоже, — Уингфилд не знал, кого именно Стенли счел везучим. Но быстро признал, что таковыми можно считать обоих: они определенно стоили друг друга, идеально подходили. Стенли решил лёгким поцелуем в губы придать своим словам больше веса, и у него это получилось.       — Сколько тебе нужно на сборы? — спросил Шнайдер.       — Что?       — На шоппинг. У меня займет минуты две, если с полным макияжем. Но я не хочу потом просто ждать.       — Подстроишься под мой темп?       — Ага.       План звучал осмысленно, но что-то в нем было не так. Ксено хотел внести коррективы. Возможно, даже переписать часть проекта:       — Позволь помочь тебе с приготовлениями.       — И как же?       — Я хочу… Накрасить тебя. Сам, — Ксено чувствовал невероятный энтузиазм, эта мысль приятно щекотала нервы.       — Не думал, что тебя интересует косметика.       — Меня она и не интересует. Меня интересуешь ты. Весь, — Ксено смотрел широко распахнутыми глазами, не то изучая Шнайдера, не то пытаясь его поглотить.       — Даже не знаю, — протянул Стенли.       — Ты не доверишь мне это?       — У тебя нет опыта.       — Вчера тебя это вообще не смутило. Да, в другом вопросе, но тут уже какие-то двойные стандарты, — съехидничал Ксено.       — Вчера я мог влиять на ход событий. А здесь буду просто сидеть и ждать, пока на моем лице рождается шедевр.       — Да ладно тебе, у меня интеллект сильно выше среднего. Разберусь с твоими помадами и чем бы то ни было еще.       — Они стоят пятьдесят долларов за штуку, — о, вот тут Ксено правда удивился. Во-первых, выходит, что в этой системе он и их доверие стоило явно меньше. Примерно, сорок девять пятьдесят — по статистике, на это можно прожить где-то половину дня. Крайне высокая оценка, Уингфилд польщен. Во-вторых: сколько-сколько? Стенли уверен, что набивать этим всем косметички — достойный способ траты своего жалования? Впрочем, эта причуда была также… Ну, элегантна.       — И это реальная причина? Мне нельзя доверить такие драгоценности? — Ксено постарался вложить в это столько показного негодования, на сколько он был способен.       — Нет.       — А что тогда? Простая вредность?       — Ага. Но вообще… я правда считаю, что ты не справишься. Не потому, что не сможешь. Не захочешь.       — О чем ты? — спросил Ксено, склоняя голову набок.       — Ты превратишь все это в фарс. Чтобы затащить меня в постель, — Стенли посмотрел снизу вверх, словно старался выглядеть так соблазнительно, чтобы его слова не оказались пустыми.       — С каких пор ты против?       — Ни с каких. В том и проблема.       — О, мой дорогой Стенли, такие вещи не могут быть проблемой.       — Ага. Я уже вижу, что скоро ты заноешь, мол тебе надо работать, делать вычисления или прочую вашу заумную хрень. А я так отвлекаю тебя от этого всего, что невозможно сопротивляться, — Шнайдер показал рукой жест «бла-бла-бла».       — Ты очень высокого мнения о себе, Стенли. Что, должен отметить, вполне обоснованно, закономерно и правдиво.       — А еще я слишком хорошо тебя знаю. Пошли, раз уж так хочешь быть визажистом, — Стенли договаривал это уже покидая свою новую курилку. Ксено улыбнулся и проследовал за ним.