Список, Логика и Маленькая Женщина

***

      Был поздний весенний вечер на многолюдном балу в Мейфэре. Из открытых окон доносились музыка и свет свечей. Гости выходили в сад, чтобы спастись от жары. Среди них была и Пенелопа Фезерингтон.       Пенелопа Фезерингтон не собиралась подслушивать. На самом деле, она просто вышла в сад, чтобы подышать свежим воздухом. В бальном зале было душно, аромат апельсиновых цветов, прилипший к ее слишком яркому платью, казался ей насмешкой, а струнный квартет только что начал третье исполнение «Голубого Дуная». У нее болели ноги. Корсет душил ее. А Колин… Колин весь вечер даже не взглянул в ее сторону. Она остановилась у края зеленой изгороди, свет фонаря за ее спиной мерцал золотом сквозь листву. Голоса за изгородью были безошибочно узнаваемы: Энтони Бриджертон и два его друга были погружены в разговор и явно не были сдержаны. И тогда она услышала это.       — Мне все равно, буду ли я ее любить или нет, главное, чтобы она была приятной. Мне не нужны чувства. Я составил список. Терпимая. Послушная. С достаточно подходящими бедрами для деторождения и хотя бы половиной мозга.       Она затаила дыхание и на мгновение испугалась, что ее действительно стошнит. Листья задрожали, когда ее пальцы сжали их, костяшки под перчатками побелели. Она не ожидала доброты от Энтони Бриджертона — он был многим, но точно не нежным. Тем не менее, холодность в его голосе ударила ее, как пощечина. Не потому, что у нее были романтические иллюзии по поводу него, нет. Это было что-то более глубокое. Что-то личное.       Терпимая. Послушная. Бедра достаточно подходящие для деторождения. С половиной мозга. Как будто женщины — это племенной скот, которого оценивают по бухгалтерским книгам и при свете лампы. Как будто он не способен ничего чувствовать и все равно считает, что этого хватит для совместной жизни.       Уши Пенелопы запылали. Не от стыда, а от ярости.       Она знала таких женщин. Выросла среди них. Видела, как они сгибались под тяжестью послушания, сжигали свой разум прислуживая мужьям и сыновьям, и становились бесчувственными от того, что были угодными. И вот теперь Энтони Бриджертон, виконт влиятельная персона в высшем свете, заявлял, что согласится на женщину с широкими бедрами и половиной мозга, если она будет молчать и подарит ему наследников.       И все же — и все же — он только что признался еще в чем-то. В том, что ему плевать на любовь. Что это чувство для него не имеет значения. Под этим она уловила еще одну истину. Что любовь для него — это бремя. Опасность. Что он ее боится. И впервые Пенелопа увидела в Энтони Бриджертоне не только высокомерие, но и уязвимость.       В ее голове зародилась новая идея, медленная, острая и волнующая.       Пенелопа вернулась в тень, стараясь не задеть живую изгородь и не привлечь внимание лакея. За ее спиной все еще был слышен смех мужчин — легкий, беспечный, совершенно не озабоченный тяжестью сказанного. Она прижала руку к животу, стараясь успокоиться. Она не будет плакать. Она так устала плакать, жаждать крох, быть незамеченной мужчинами, которые видели только платья цвета нарциссов, а не сталь под ними. Лунный свет вел ее обратно к террасе. Она найдет мать, притворится, что ей плохо, и они рано уйдут. Пусть остаток вечера принадлежит девушкам с модными скулами и свободными матерями. Пусть Энтони Бриджертон оставит свой список.       Теперь она составит свой собственный список.

***

      Два вечера спустя воздух в таунхаусе леди Данбери мерцал теплым светом свечей и нежной музыкой. Пенелопа научилась улыбаться до боли в щеках. Она также научилась исчезать, стоя совершенно неподвижно. Она оказалась рядом с Колином Бриджертоном на краю комнаты, и они оба наблюдали за группой кузенов, пытавшихся танцевать кокетливый вальс. Она думала, что разговор с Колином о его путешествиях идет хорошо. А потом он сказал что-то, что навсегда изменило не только их дружбу, но и сердце Пенелопы.       — Я поклялся полностью отказаться от общения с женщинами. — Небрежно обронил Колин.       — Я женщина.       Колин улыбнулся, не без доброты, но невероятно беспечно:       — Ты — Пен. Ты не в счет.       Одно мгновение Пенелопа просто молча моргала. Ее улыбка осталась на месте — конечно же, осталась — но что-то за ее глазами померкло, как внезапно погасшая свеча. Ты — Пен. Ты не в счет. Он не хотел быть жестоким. Никогда. И все же, почему-то, его беспечные замечания всегда ранили ее до глубины души. Сначала она почувствовала это в груди. Это холодное, пустое падение, как будто что-то в ней умерло. Затем пришло тепло — прилив унижения, которое расцвело на ее ключицах и ушах, предательское и несомненное.       Я не в счет.       Она посмотрела на него, по-настоящему посмотрела. Он улыбался, по-юношески, ярко и беспечно. Такой улыбкой, которая предполагала, что она будет смеяться вместе с ним. Такой улыбкой, которая когда-то заставляла ее сердце сладко болеть. Теперь эта улыбка вызывала у нее тошноту. Он никогда не увидит ее. Не по-настоящему. Не как нечто большее, чем часть его детства, глупая, безопасная маленькая вещица, а не женщина, не кто-то с желаниями, остроумием и яростью в костях.       Он бы не сказал этого Эдвине Шарме. Он бы не сказал этого Крессиде Каупер, несмотря на всю ее жестокость. Он бы не сказал этого ни одной женщине, которую он считал хотя бы потенциально желанной.       Но ей?       Он объявил ее невидимой. И в этот момент — яснее, чем когда-либо прежде — Пенелопа Фезерингтон поняла, что она больше не будет ждать, пока ее выберут. Если никто не видит в ней подходящую кандидатуру, то она просто… выберет себя сама. И она точно знала, с чего начать.

***

      Энтони Бриджертон не был человеком, который легко терял самообладание. Он сталкивался с парламентом, выводил свою семью из социального скандала, похоронил отца и отверг любовь, как будто она была не более чем плохим алкоголем. И все же, когда он стоял у серванта, покачивая бренди в хрустальном стакане, ожидая своей очереди, чтобы произвести впечатление на бриллиант, у него зашевелились волосы на затылке. Он повернул голову. К нему шла Пенелопа Фезерингтон. В ее внешнем виде не было ничего особенно необычного — ее платье, хотя и скромное, в этот день, к счастью, не было оранжевого цвета, — но то, как она приближалась, заставило его нахмуриться. Подбородок поднят. Плечи расправлены. В ее походке не было той бесцельной нерешительности, которую он обычно ассоциировал с ее присутствием. Она не ерзала, не краснела и не поправляла перчатки. Она двигалась целеустремленно. Тихо, размеренно и обезоруживающе прямо. Она остановилась рядом с ним.       — Лорд Бриджертон, — сказала она с небольшой, отрепетированной улыбкой. — Могу я отнять у вас минутку?       Энтони моргнул.              — Мисс Фезерингтон. — Он взглянул на переполненную гостиную. — Конечно. Пойдемте в холл?       Она наклонила голову с элегантной точностью.       — Спасибо.

***

      Холл был слабо освещен, украшенный портретами и имел одно полузакрытое окно. Музыка с вечеринки проникала сквозь стены, как отдаленный гул. Энтони стоял, слегка скрестив руки за спиной, в напряженной позе. Пенелопа, когда они остановились, не сразу заговорила. Она смотрела на него, спокойно и уверенно, пока тишина не стала неудобной.       Он прочистил горло.       — Что-то не так?       — Я слышала вас той ночью, — сказала она просто. — На балу. В саду. — Энтони замер. Она продолжила, голос ее был ровным, как при чтении стихов. — Вы сказали, и я цитирую: «Мне все равно, буду ли я ее любить или нет, главное, чтобы она была приятной. Мне не нужны чувства. Я составил список. Терпимая. Послушная. С достаточно подходящими бедрами для деторождения и хотя бы половиной мозга.» — Его губы слегка приоткрылись, но слов не последовало. По его шее пробежал слабый румянец. Она наклонила голову. — Я неправильно вас процитировала, милорд?       Он выдохнул.       — Нет, — ответил он сдержанно. — Хотя я… я не ожидал…       — Что вас подслушают? — Ее тон оставался приятным, почти бесстрастным. — Да, я полагаю, вы не ожидали. Но я вас услышала. Как, кстати, и Кейт Шарма. И я подумала об этом. И я полагаю, вы обнаружите, что я полностью соответствую требованиям из вашего списка.       Энтони слегка приподнял брови.       — Прошу прощения?       — Я приятная, — сказала она резко, — что я определяю как: не оскорбляющая взгляд, даже если я не соответствую стандартам современной моды. Два века назад я могла бы считаться идеальной музой художника. Мои бедра, благодаря обстоятельствам, которые вы так любезно выделили, безусловно, вполне подходят для деторождения. Что касается послушности? Я была послушной для матери, которая едва ли заслуживала этого, внимательной к потребностям других, даже когда они издевались надо мной, и молчаливой, когда я могла бы высказаться в свою пользу. — Она сделала шаг ближе. Энтони не шелохнулся. — А что касается интеллекта… Надеюсь, вы простите мне дерзость, но я считаю, что превосхожу требование половины мозга. На самом деле, у меня есть целый мозг. И довольно хорошо используемый.       Он медленно моргнул, глядя на нее, как будто пытался сопоставить образ тихой и скромной девушки с женщиной, стоящей перед ним.       — Мисс Фезерингтон, — начал он, неуверенно, — вы же не можете быть…       — О, но я могу, — сказала она, голос ее по-прежнему был спокоен. — Я предлагаю себя.       Энтони не мог пошевелиться. Он сталкивался с титулованными мужчинами и подлецами, терпел нотации матери и даже однажды в Итоне сражался с разъяренным быком — но ничто из этого не подготовило его к чистой, тихой смелости Пенелопы Фезерингтон, предлагающей себя в качестве невесты.       Нет. Не предлагающей. Утверждающей.       Она повторила ему его собственные слова, как меч в шелковой ножнах — точно, взвешенно и совершенно сокрушительно. И теперь она стояла перед ним, не скромная, не застенчивая, а непоколебимо спокойная.       Приятная.       Послушная.       С широкими бедрами.       С половиной мозга.       Он почувствовал себя дураком за то, что сказал это вслух. И еще большим дураком за то, что до сих пор не видел ее ясно. Пенелопа Фезерингтон. Девушка в желтом. Та, которую не замечали. Та, которая следовала за Колином, как полузабытая тень. Она всегда была рядом — у локтя его сестры, на краю бальных залов, скрываясь за неловкими улыбками и резкими амбициями своей матери. Он никогда не уделял ей внимания, кроме вежливых кивков. А теперь она стояла в нескольких сантиметрах от него, оценивая его спокойным, критическим взглядом, как будто это он был объектом оценки. И в некотором смысле, так и было. Она не повышала голос. Она не флиртовала, не капризничала и не притворялась скромной. Она просто изложила факты.       И черт возьми, он уважал ее за это.       Даже когда его затопило смущение, даже когда гордость пыталась подняться на протест, в его груди разворачивалось что-то еще — медленное, неохотное увлечение. Это была не какая-то полу умная дебютантка, жаждущая выйти замуж из-за его титула. Это была женщина, которая услышала его — по-настоящему услышала — и решила встретиться с ним на его жестоких, рациональных условиях.       Это было пугающе.       И, если он был честен с самим собой… в некотором роде… волнующе.       Пенелопа с жаром продолжила.       — Я знаю вашу семью, — сказала она, ее голос был спокоен. — Всех их. Я провела последние десять лет, наблюдая за ними вблизи — через скандалы, триумфы, разбитые сердца и скучные и катастрофические балы. — Энтони сжал челюсти, но не прервал ее. — Я видела всех ваших братьев и сестер в их лучших и худших проявлениях, — продолжила она. — И меня не так легко напугать. Я знаю, как разговаривать с Элоизой. Я могу не отставать от вашей матери в ее уловках. Я могу превзойти Колина в упрямстве — хотя недавно я решила уйти из этого спорта — и я верю, что смогу утешить ваших младших брата и сестру, если им это понадобится, — прежде чем продолжить она взяла небольшую паузу. — Что касается управления поместьем, вы, возможно, не знаете, но мое образование включало не только умение вышивать и играть на фортепиано. Мой отец верил в то, что нужно готовить своих дочерей к будущему, в котором может не быть брака. Когда он не проигрывал наше состояние, он учил меня бухгалтерскому учету, оценке земель, отношениям с арендаторами и доходности инвестиций. Я обладаю практическими знаниями о контрактах, севообороте и особенностях содержания домашней птицы, которые, смею сказать, не уступают знаниям любого управляющего. — Энтони еще больше нахмурился. Она не хвасталась — по крайней мере, не в обычном смысле. Она излагала факты. Как управляющий своему хозяину. Или равный своему партнеру. — Если бы не губительные привычки моего отца, наше поместье могло бы остаться в хорошем состоянии. Но это не так. И я очень хорошо знаю, как быстро может измениться судьба. Я не буду пугаться ваших обязанностей и не буду требовать к себе особого отношения. — Ее взгляд встретился с его, ясный и твердый. — Вы хотите жену, которая не будет вам в тягость. Я уже привыкла справляться с тягостями.       В ее голосе не было горечи. Ни сожаления. Только правда. Та правда, которую Энтони всегда ценил — неприкрашенная, не смягченная и эффективная. И он, честное слово, не знал, что сказать.       Она говорила, как будто это было деловое соглашение. Как будто брак с виконтом, главой одной из самых влиятельных семей Англии, был делом взаимной логики. Но Энтони поразила не смелость ее предложения. А то, насколько тщательно и неопровержимо она обосновала свою точку зрения.       Она знала его семью. Это было очевидно. Но она также понимала их — больше, чем большинство людей, которые когда-либо пытались это сделать. Она не говорила о Бриджертонах с лестью или благоговением. Она говорила как человек, который внимательно наблюдал, внимательно слушал и оценивал каждого из них по достоинству. И когда она говорила о бухгалтерских книгах поместья, севообороте и домашней птице — да, именно о домашней птице — он представил себе, как она живет в Обри-Холле. Не просто в гостях. А управляет им.       Не как изящная хозяйка, сидящая в гостиной, а как женщина в прочных сапогах и с закрепленными назад волосами, с закатанными рукавами, стоящая в конюшне или на полях арендаторов, тихо исправляющая расчеты управляющего и управляющая всем лучше, чем он когда-либо.       Она была Фезерингтон. Но она не была Порцией. И она определенно не была той, о которой он когда-либо мечтал. Но что-то в том, как она сказала: «Вы хотите жену, которая не будет вам в тягость. Я уже привыкла справляться с тягостями», заставило что-то скрутиться у него в груди. Не от жалости. От… признания. Никто уже давно не смотрел ему в глаза и не предлагал силу вместо обожания.       Это было нервирующее. И опасно притягательно.       — Я осознаю, — спокойно продолжила Пенелопа, — что я не такая, какую общество и, возможно, вы считаете красивой. — Выражение лица Энтони изменилось — едва заметно, но все же изменилось. В его глазах мелькнуло несогласие с ее самооценкой, но он не прервал ее. — Я знаю, что ищут мужчины, когда оглядывают бальный зал, — продолжила она. — Я не высокая. У меня слишком мягкие плечи, слишком светлые волосы, слишком светлая кожа. И большую часть своей молодости я была одета как перезрелый лимон. Я знаю, что последствия этого нельзя исправить за одну ночь. — Наступила пауза. Энтони не был уверен, ожидает ли она, что он ей возразит. Она не стала ждать. — Но я бы сказала, — продолжила девушка, — что достаточно приятна, чтобы зачать детей, — это не слишком высокий стандарт. Я не красавица, но я целостна. Мое тело сильное. Мой разум здравый. Мой юмор острый. И я думаю, что я была бы более чем удовлетворительной партнершей в вашей постели и рядом с вами — если бы вы этого пожелали. — Энтони почувствовал, как что-то опять сжалось в груди. — И я не буду требовать, — добавила она с едва заметной улыбкой, — вашей верности. — Это заставило его моргнуть. Совершенно невозмутимо она продолжила. — Как только я рожу вам троих детей — достаточно, чтобы обеспечить преемственность, и при условии, что я переживу роды, в чем я уверена, — вы будете свободны искать удовольствия в другом месте. При условии, что вы будете осторожны. — Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. — Я уверена, что вы уже знаете значение этого слова, но на всякий случай… — Ее глаза встретились с его, теперь вызывающе. — Дерево на краю поля за каретой, с лакеем на страже, не подходит.       Энтони покраснел.       Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что она имела в виду инцидент с Сиеной Россо — тот инцидент. Он и представить не мог, что Пенелопа Фезерингтон знала об этом, не говоря уже о том, что хранила эту информацию как заряженный пистолет, чтобы выстрелить именно в этот момент.       — Я … — пролепетал он. — Это было…       — Страсть, я уверена, — сказала она, совершенно не смущаясь. — И я не буду осуждать вас за страсть, Энтони. Я не стремлюсь завладеть вашим сердцем. Вы дали понять, что не намерены его отдавать. — Она наклонила голову, и ее выражение лица было нечитаемым. — Именно поэтому я — самый безопасный выбор, который вы можете сделать. Вы знаете меня много лет и никогда даже не смотрели на меня дважды, не говоря уже о том, чтобы испытывать ко мне какие-то чувства. Маловероятно, что спустя годы вы вдруг влюбитесь в меня.       Энтони Бриджертон не дышал.       По крайней мере, нормально. Его легкие работали — неглубоко, неровно — но полноценное дыхание покинуло его в тот момент, когда она сказала: «Как только я рожу вам троих детей». А остальная часть его тела еще не оправилась от слов: «Я не буду требовать вашей верности».       Что, во имя Бога, происходило?       Он считал Пенелопу Фезерингтон тихой, умной девушкой. Возможно, резкой на язык в частной обстановке, но безобидной. Он не мог — не мог — представить, что она стоит перед ним и спокойно предлагает брак по расчету и стратегической физической эффективности. Как будто она предлагала быть его управляющей и племенной кобылой в одном лице.       А потом она упомянула о дереве.       Он чуть не уронил бренди. Он старался сделать так, что бы это воспоминание исчезло из коллективной памяти Мейфэра. И вот она стоит здесь, холодная, как герцогиня, спокойно приводя это в пример того, чего не следует делать со своей любовницей.       Ему хотелось провалиться сквозь землю.       Ему хотелось аплодировать.       Ему хотелось затащить ее в ближайшую комнату и потребовать рассказать, что еще она знает.       Нет, забудьте — он хотел поцеловать ее, страстно, и это было проблемой.       Потому что это — это — не было флиртом. Это было предложение. И у него не было сценария, что делать, когда предполагаемая стеснительная девушка предложила ему именно то, что он, по его словам, хотел, но на ее условиях. Хуже того — она была права.       Ужасающе, соблазнительно права.       Она только что изложила самый эффективный, унизительный и впечатляющий аргумент в пользу брака, который он когда-либо слышал, и он не мог понять, хочет ли он убежать или пасть на колени и сказать «да». И, честное слово, он не мог понять, как Пенелопа Фезерингтон заставила его замолчать своей логикой.       — Есть, — легкомысленно сказала Пенилопа, — одно последнее условие. — Энтони, все еще моргая, едва заметно кивнул. У него было четкое ощущение, что в этот момент он согласился бы на что угодно, включая ритуальное жертвоприношение. — Я никогда, — твердо произнесла она, — ни при каких обстоятельствах не должна быть вынуждена снова носить цитрусовые цвета.       Энтони моргнул.       — Цитрусовые.       — Да, — ответила она, сжимая губы. — Лимон. Лайм. Абрикос. Санберст. Все, что напоминает содержимое фруктовой корзины или неудачный образец обивки. Я их все ненавижу. Ужасно. — Он издал сдавленный звук, который мог быть смехом. Пенелопа продолжила: — Я считаю, что достаточно пострадала во имя материнского оптимизма. И если я должна буду выступать в качестве вашей будущей виконтессы, я бы предпочла не быть одетой как фрукт.       — Я… понимаю.       Она спокойно посмотрела на него.       — Вы сказали, что хотите кого-то терпимого. Я буду терпимой. Я буду послушной. Я буду точной, сдержанной и верной — до тех пор, пока не появятся необходимые наследники. Я никогда не буду просить у вас любви. Но я попрошу об одном: позвольте мне носить цвета, которые не оскорбляют глаза. Я думаю, что мне очень пойдет зеленый. Или, может быть, синий.       Он открыл рот. Закрыл его. Наконец произнес:       — Да. Конечно.       — И я хотела бы, чтобы это мнение было озвучено в пределах слышимости моей матери, — добавила она приятным тоном, — чтобы она не пыталась его отменить.       Он снова моргнул.       — Понимаю, — сказал он, на этот раз медленнее. — Да. Это можно устроить.       Пенелопа наклонила голову.       — Спасибо. Это все, что я хотела сказать. Спасибо за ваше внимание. — Она повернулась. Она уже начала удаляться, возвращаясь к сверкающему теплу гостиной, когда его голос остановил ее.       — Мисс Фезерингтон. — Она остановилась на полпути. Не повернулась, а стояла, выпрямившись, спина ровная. Он сглотнул. Его голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Сможете носить другие цвета. Я поговорю… с вашей матерью. — Пауза. — И… я рассмотрю ваше предложение.       Теперь она повернулась. Ее лицо не выдавало ничего — ни торжества, ни ожидания, ни самодовольства. Только спокойное принятие.       — Это все, о чем я прошу.       — Я не соглашаюсь, — быстро добавил он. — Пока нет. Вы понимаете это.       — Конечно, — сказала она. — Я не хочу заставлять вас, милорд. — Ее тон был мягким. Даже почтительным. Но ее глаза? В них кружилось, что-то неизвестное. С этими словами она снова повернулась и ушла, подол ее платья шелестел по полу, а ее осанка была совершенно непринужденной.       Энтони стоял там, где она его оставила, чувствуя — хотя это ощущение было для него незнакомым — полное, абсолютное замешательство. И вот так, она повернулась, как будто завершила совершенно обычный разговор — о погоде, возможно — и начала возвращаться в гостиную. Энтони стоял в тусклом коридоре, совершенно неподвижно, одной рукой все еще слабо сжимая свой теперь забытый бокал бренди. Он не был полностью уверен, что только что произошло. Но каким-то образом, без предупреждения, ему сделали предложение.       Тщательное.       С холодной логикой.       И это… сработало.

***

      Пенелопа шла по коридору, как будто совершала спокойную прогулку. Однако внутри нее царил хаос. Ее руки, аккуратно сложенные на талии, были влажными от пота. Она дышала медленно и осторожно, как будто в ее груди балансировало что-то хрупкое и она не хотела это. Ее сердце быстро стучало под корсетом, как кулак, бьющий в запертую дверь.       Но она не показывала этого.       Она сделала это. Она стояла перед Энтони Бриджертоном — тем самым Энтони Бриджертоном — и представила себя как кандидатка на должность. Без смущения. Без заикания. Без опускания глаз. Она предложила свое тело, свой разум, свои обязанности и свои условия. И он не отверг ее. Он не смеялся. Он, на самом деле, выслушал. «Я рассмотрю ваше предложение». Эти слова приятно звучали в ее голове. Не совсем «да». Но и не «нет». А от такого человека, как он, это было началом чего-то.       Ее губы дрогнули — почти улыбка, но не совсем.       Потому что ее воодушевляла не победа. Даже не восторг от того, что она застала его врасплох. Это была ясность. Момент, когда она высказалась прямо. Когда она раскрыла себя не с мольбой, а с гордостью. Она не просила любви. Но она потребовала уважения. И он ее уважал. Впервые в жизни Пенелопа Фезерингтон почувствовала, что сама управляет своей судьбой. Теперь оставалось только посмотреть, куда она ее приведет.

***

      Позже тем же вечером — гостиная Данбери мероприятие все еще было в самом разгаре. Вечера леди Данбери обладали удивительной способностью оставаться модными, не переходя в настоящий ажиотаж. Беседа велась вежливо, из соседней комнаты доносились звуки струнных инструментов, а группы гостей кружили друг вокруг друг друга, как болтливые планеты.       Энтони стоял возле стола с закусками, с бокалом красного вина в руке, полу слушая разговор леди Каупер, Бенедикта и несчастного молодого лорда, который только что неверно процитировал Милтона. Он не обращал внимания. Не совсем. Его мысли были где-то в другом месте. В зале, если быть точным. С ней. И поэтому, когда леди Кит, всегда так вежливо льстившая, повернулась к нему и спросила:       — А какой цвет, по-вашему, больше всего идет молодой леди, лорд Бриджертон? Я полагаю, у вас есть свои предпочтения, как и должно быть у будущего мужа, — он едва заметил этот вопрос.       Энтони, отвлеченный, оглядел толпу. Его взгляд на мгновение задержался на Пенелопе Фезерингтон, сидящей на другом конце зала. Сегодня она не в желтом. В нежном темно-розовом, граничащем с бордовым. Лучше. Но все еще не совсем то.       Он ответил, не задумываясь:       — Зеленый. Или синий. Более глубокие оттенки. Что-то чистое. — Слова вылетели из его уст, прежде чем он осознал, что сказал.       Наступила пауза. Леди Кит моргнула, улыбаясь с вежливым удивлением.       — О?       — Просто вопрос контраста, — быстро добавил он, сглаживая ситуацию. — С темными волосами и смуглым цветом кожи яркие цвета будут хорошо гармонировать. Однако с светлой кожей, особенно с светлыми или рыжими волосами. Нужно учитывать баланс. Поэтому синий, зеленый и, возможно, некоторые оттенки темно-лавандового подойдут лучше всего.       За его спиной раздался резкий вздох. Он слегка повернулся — достаточно, чтобы заметить Порцию Фезерингтон, стоящую в стороне от разговора, с глазами, прищуренными, как у кошки, учуявшей сливки.       — Что ж, — сказала она слишком сладко, — разве это не интересно?       Энтони склонил голову, сохраняя полную нейтральность.       — Я рад, что вы цените мое мнение. — Затем он допил свое красное вино, поставил бокал на стол и извинился, не дав Порции воспользоваться преимуществом.       Пенелопа только что сумела уклониться от нежелательных советов леди Форбс по поводу сватовства, когда появилась ее мать, как грозовая туча, одетая в кружева.       — Ты слышала, что сказал лорд Бриджертон? — прошептала Порция, практически вибрируя от радости. — Зеленый, синий и лавандовый. Его любимые цвета. Он специально упомянул, что они подходят светлокожим девушкам с рыжими волосами. Я сама слышала!       Пенелопа моргнула, притворяясь сбитой с толку.       — Как интересно, — сказала она безразлично.       Порция обмахивалась веером.       — Я всегда говорила тебе, что драгоценные оттенки лучше цитрусовых. Конечно, ты никогда меня не слушаешь.       — Конечно, нет, — пробормотала Пенелопа.       — Теперь, когда Джек Фезерингтон оказался таким дружелюбным, я уверена, что мы можем заказать вам, девочки, новый гардероб.       Но ее сердце — ее предательское, раздувшееся сердце — уже билось слишком быстро. Она посмотрела через комнату. Он стоял полуоборотом и разговаривал со своим братом. Уголок его рта дернулся в ответ на что-то, сказанное Бенедиктом, и на мгновение он выглядел почти расслабленным. Почти… моложе.       Он услышал.       Он вспомнил.       И он помог, еще не приняв решения по поводу нее. Она не улыбнулась. Она не помахала рукой. Она вообще не привлекала к себе внимания. Она просто смотрела на него через комнату, глаза мягкие от чего-то, для чего у нее еще не было слов, и в своем сердце посылала ему тихую, твердую благодарность.       Ты сдержал свое слово.       Энтони смеялся над чем-то, что только что пробормотал Бенедикт — какой-то ерундой про ужасные обои в комнате — когда он почувствовал это.       Изменение.       Не в воздухе. Не в музыке. Но что-то более тонкое. Нить, натянутая через всю комнату. Он поднял глаза.       Пенелопа Фезерингтон смотрела на него. Не пялилась. Не улыбалась. Не трепетала, не краснела и не делала ничего из того, что она могла бы делать еще год назад. Она просто смотрела. Ее лицо было спокойным. Ее рот не улыбался. Но в ее взгляде было что-то — что-то точное. Уверенное. Выверенное.       А затем она медленно наклонила голову. Слегка.       Это не было флиртом.       Не просьба.       Это было похоже на… признание. На сделанный вывод. Или на скрепленное обещание. Энтони сжал пальцы вокруг края стакана. Он не имел понятия, на что только что согласился. Только то, что она поверила ему на слово. И каким-то образом, сделав это, она завладела частью его, которую он не собирался отдавать, хотя он осознал это только позже.