Глава 2: Размышления
1 марта 2026 г., 09:00
***
Позже тем же вечером Энтони был в своем кабинете. Он налил себе второй бокал бренди. Затем третий. Это не помогло. Огонь в камине почти погас, бросая длинные тени на стены кабинета. Он уже несколько часов назад отправил лакеев спать и отодвинул вечерний отчет управляющего, не прочитав его. Ни письма, ни бухгалтерские книги, ни вопросы, связанные с поместьем, не могли отвлечь его. Пенелопа Фезерингтон попросила его руки. Нет. Сама сделала предложение. Спокойно. Хладнокровно. И — черт возьми — блестяще. Это не была просьба. Это было предложение. С полным перечнем условий и непредвиденных обстоятельств. Она посмотрела ему в глаза и изложила аргументы, и сделал это более убедительно, чем половина парламента. И он не мог перестать об этом думать. Это было все, что он, по его словам, хотел. Практично. Разумно. Без эмоций. Но теперь, когда ему это предложили — по-настоящему было предложено, человеком, который точно знал, что он дает, — он чувствовал себя… разбитым. И что хуже всего, факты были неопровержимы. Она действительно знала его семью. Она действительно знала, как управлять поместьем. Она действительно обладала более чем половиной мозга. Она слушала его, цитировала его, переиграла его и каким-то невероятным образом оставила его немного очарованным. И она видела его. Не его титул, не его богатство, не его остроумие — а ту часть его, которая шептала: «Я боюсь любви», и ответила на это: «Тогда не бойся меня». Он выпил последний глоток бренди, встал и начал ходить по комнате. Он должен был быть тем, кто контролирует ситуацию. Так почему же ему казалось, что он уже наполовину согласился?***
На следующее утро Колин вошел в столовую, еще полусонный, с влажными от поспешного умывания волосами и рубашкой только наполовину заправленной в брюки. Стол был уже частично заполнен — Бенедикт, хмурился над эскизом; Грегори, пожирал тост, как будто тот его оскорбил; и Энтони, сидящий в дальнем конце, с кофе в руке и хмурящийся в пустоту. Само по себе это не было необычным. Энтони с одинаковым рвением хмурился на облака, пудинги и парламентариев. Но это было молчаливая хмурость. Сосредоточенное. Внутреннее. Такое, которое означало, что что-то произошло. Колин взял тарелку и сел напротив него, потянувшись за маслом. — Бренди пытался вызвать тебя на дуэль прошлой ночью, или ты уже прочитал утренние отчеты? Энтони не поднял глаз. — Ни то, ни другое. — Он такой с самого рассвета. Он три раза прочитал один и тот же абзац в газете и до сих пор не перевернул страницу, — фыркнул в ответ Бенедикт. Энтони сложил газету с ненужной точностью. — Некоторые из нас способны к размышлениям. — Некоторые из нас, — легкомысленно сказал Колин, — задумываются, когда дама говорит что-то умное. — Он сказал это в шутку. Он ожидал, что Энтони закатит глаза. Вместо этого его брат промолчал. Колин нахмурился. С другой стороны комнаты через открытые двери до них донесся голос их матери. И голос Пенелопы — мелодичный и спокойный. Она пришла, чтобы передать записку, одолжить ноты или что-то столь же безобидное. Но когда она появилась в поле зрения, Колин почувствовал это. Изменение. Пенелопа улыбнулась и вежливо кивнула всем в комнате. Она не смотрела на него. А Энтони? Энтони поднял глаза — всего на мгновение — но напряжение в его челюсти ослабло, как ослабшая нить. Колин прищурился. Что-то было не так. Что-то изменилось. И впервые за очень долгое время Колин понял, что не был уверен, как он относится к ним обоим.***
Пенелопа не собиралась задерживаться. Она передала записку от своей матери леди Бриджертон и обменялась с ней любезностями. К этому моменту она уже должна была быть на полпути к нижней ступеньке лестницы. Но ее ноги понесли ее в другое место — в тихий коридор рядом с музыкальной комнатой, где утренний свет проникал через высокие окна, а пыль лениво кружилась в воздухе. Она не заметила его, пока не повернула за угол. Энтони. Он стоял, прислонившись плечом к стене, с книгой в руке, хотя не читал. Он поднял глаза, как только она появилась в поле его зрения. На мгновение ни один из них не шевелился. Затем она наклонила голову. — Милорд. — Мисс Фезерингтон. — Его голос был низким, непривычным Она начала обходить его. Вежливо. Эффективно. Но он слегка сдвинулся — ровно настолько, чтобы преградить ей путь. Не агрессивно. Просто… намеренно. Их взгляды встретились. Тишина между ними теперь была другой. Не пустой, а наполненной всем невысказанным: ее предложением, его невысказанным согласием, условиями, которые они еще не нарушили, но могли нарушить. Энтони прочистил горло. — Вы были правы. Насчет цвета платьев. — Она приподняла бровь. — Порция засияла, как праздничный салют. Думаю, к концу недели вы будете одеты в другие платья. — Он улыбнулся слабо и без юмора. Пенилопа слегка приподняла уголки губ. — Хорошо. — Еще одна пауза. Затем, тише: — Вы еще не решили, да? Энтони ответил не сразу. Когда он ответил, его голос был мягким. — Нет. Но я не забыл. Это удивило ее. Она не ожидала, что он признается. Тем более с такой тихой честностью. — Мне не нужен ответ сейчас, — сказала она, сделав небольшой шаг вперед — не настолько, чтобы это выглядело скандально, но достаточно, чтобы он мог почувствовать запах крахмала ее платья и слабый аромат лаванды. — Но я имела в виду то, что сказала. — Я знаю. Она посмотрела ему в глаза. — Все это. Пауза. Он слегка кивнул. Она кивнула в ответ. Затем, как будто ничего не произошло, она повернулась и ушла — спокойная, собранная, с прямой спиной и ровными шагами. Энтони остался на месте, а запах лаванды витал в тишине, которую она оставила после себя.***
Колин не собирался следовать за ней. По правде говоря, он даже не собирался оставаться. Он просто зашел в прихожую в поисках потерянного письма. Но он заметил, как рыжие волосы исчезли в коридоре возле музыкальной комнаты, и по причинам, которые он не хотел называть, замедлил шаг. И тогда он их увидел. Пенелопу. Энтони. Они просто стояли там. Он был слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорили, спрятавшись за аркой. Свет, проникающий через высокие окна, озарял их золотом, обрисовывая фигуру Пенелопы в нежном силуэте. Она что-то сказала. Энтони ответил. Никто не двигался. Пенелопа сделала полшага вперед. Колин прищурился. Не было ничего необычного. Никаких прикосновений. Никакого скандала. Просто… близость. Просто знакомые. Разговор, насыщенный чем-то, что Колин не мог понять, но что закручивалось в его животе, как дым. А потом она повернулась, чтобы уйти. Энтони не остановил ее. Но и не шелохнулся. Он просто смотрел, как она уходит, с непоколебимым и нечитаемым взглядом, как будто она уносила с собой что-то невидимое, когда уходила. Колин почувствовал, как его челюсть сжалась. Он не знал, почему. Нет, он знал. Просто не хотел в этом признаваться.***
Энтони не шевелился. По крайней мере, сначала. Он просто стоял, устремив взгляд на пустое место, которое оставила после себя Пенелопа. Звук ее шагов давно затих, но что-то от ее присутствия все еще оставалось в коридоре — лаванда, крахмал, власть. Все, как она и сказала. И она имела в виду именно это. Остались не только ее слова. Остался и ее образ поведения. Тихая уверенность. Выверенная сила. Не было ни слащавой мягкости, ни нерешительных взглядов, ищущих одобрения. Она сказала то, что хотела сказать, отстояла свою позицию и ушла, не дожидаясь, пойдет ли он за ней. И для человека, который годами тщательно планировал каждую мелочь в жизни своей семьи, это… это оставило след. Он медленно выдохнул. Посмотрел, как солнечный свет тянется по полу. Он не был человеком, который верил в предзнаменования. Но он начинал верить, что все, что здесь начиналось… не будет простым. И не будет безопасным.***
Колин отступил, прежде чем они его увидели. Вернулся через арку, поднялся по лестнице, по две ступеньки за раз, пока не достиг небольшой утренней комнаты в конце западного коридора. Он закрыл за собой дверь — не хлопнул, но твердо. Решительно. Как будто запечатывая мысль. Он прислонился к косяку, скрестив руки. Это ничего, сказал он себе. Это Пен. И Энтони. Они просто разговаривают. Энтони разговаривает со всеми. Пенелопа проводила у них дома половину сезона. Но что-то в нем не верило в это. Не из-за того, что он видел. А из-за того, чего он не видел. Энтони не был холоден. Он не хмурился и не отдавал приказы. Он не терпел ее присутствие, как терпел многих других. Он слушал. А Пенелопа не была… Пенелопой. По крайней мере, не той Пенелопой, которую Колин думал, что знает. Она не хихикала, не следовала за ним и не ждала, что ее заметят. Она выглядела так, как будто она была здесь на своем месте. Как будто ей нечего было доказывать. Когда это изменилось? Когда она изменилась? И почему, собственно, это его беспокоило?***
Позже тем же вечером Пенелопа сидела за своим письменным столом. В доме наконец воцарилась тишина. Порция слабо храпела в соседней комнате, Пруденс и Филиппа были заняты свадебными альбомами и сплетнями. Огонь в камине Пенелопы почти погас, и единственным источником света была маленькая масляная лампа на ее письменном столе. Она сидела с открытым дневником и готовым пером, но не двигалась. Чернила капали с пера.
